Первый вдох
Теплый вечер обволакивал дом семьи Чон, пропитанный запахом жареного мяса и цветущих деревьев. Внутри шумели голоса родителей, но Чонгук выскользнул на крыльцо, вытирая вспотевшие ладони о джинсы. Ему было жарко — не от погоды, а от взгляда, который он поймал, выйдя наружу. Тэхён сидел на ступеньках, лениво обмахиваясь листком из блокнота, украденного у младшей сестры Чонгука. Тёмные волосы падали ему на глаза, а губы изгибались в той самой улыбке — чуть кривой, чуть острой, от которой внутри всё сжималось.
— Опять сидишь, как король, — бросил Чонгук, опираясь на перила. Голос дрогнул, и он злился на себя за это. — Иди помогай, омега.
Тэхён медленно поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, а тень, глубокая и тёплая. Он наклонил голову, будто изучая Чонгука, и тихо сказал:— А ты подойди ко мне, альфа. Или боишься?
Чонгук стиснул зубы, но шагнул вперёд — ближе, чем собирался. Он сел рядом, и их колени почти соприкоснулись. Воздух стал тяжёлым, и Чонгук вдруг вспомнил лето десятилетней давности: они с Тэхёном, босые и перепачканные грязью, строили шалаш из веток у реки. Тэхён тогда свалился в воду, а Чонгук, смеясь, тянул его за руку, пока тот не вцепился в него, утащив за собой. Они барахтались в холодной реке, а потом лежали на берегу, мокрые и счастливые, и Тэхён пах травой и солнцем. Тогда Чонгук ещё не знал, что он альфа, а Тэхён — омега. Тогда всё было проще.
— Что с тобой сегодня? — спросил он, глядя на Тэхёна слишком долго. Тот был близко — так близко, что можно было разглядеть тени ресниц на его щеках.
Тэхён подался чуть вперёд, и его дыхание коснулось шеи Чонгука, едва ощутимое, но от этого ещё опаснее.— А что с тобой? — Голос Тэхёна стал ниже, мягче, как шёлк, который хочется сжать в кулаке. — Смотришь на меня, будто хочешь... что-то сделать.
Чонгук замер. Хотел. Он не мог этого отрицать — инстинкт поднимался из глубины, горячий, почти болезненный. Он знал Тэхёна всю жизнь: его смех, его слёзы, то, как он спал, свернувшись на диване в их старом шалаше. Но сейчас этот Тэхён — с ленивой улыбкой и взглядом, который цеплял за живое — был чужим. И чертовски притягательным.
— Не выдумывай, — выдавил Чонгук, отводя глаза. Но воздух вокруг него дрожал — его собственный запах, резкий и тёплый, как раскалённый лес после дождя, смешивался с чем-то сладким, что шло от Тэхёна. Этот аромат был знакомым, но сегодня он был сильнее, обволакивал, как сладкий персик и дым с ноткой корицы и чего-то острого, почти пьянящего.
Пальцы Тэхёна сжали листок чуть сильнее, но Чонгук не смотрел на него — он смотрел на закат, пытаясь дышать ровно. Он не заметил, как внутри дома стихли голоса, как чужой альфа — высокий, с тяжёлым взглядом — вышел на крыльцо. Не заметил, пока Тэхён вдруг не напрягся, и сладость в воздухе не стала удушающей.
— Чонгук, — голос Тэхёна прозвучал тихо, но резко, как щелчок. — Уйди.
Чонгук обернулся — слишком поздно. Чужак стоял уже в двух шагах, и его глаза впились в Тэхёна — жадные, тяжёлые, как гири. Чонгук вскочил, загораживая друга собой, и его альфийская аура вырвалась наружу — мощная, как раскат грома, пропитанная запахом земли и хвои, обожжённой солнцем.
— Отвали, — прорычал он, сжимая кулаки.
Чужой альфа ухмыльнулся, шагнув ближе, но тут Тэхён коснулся его запястья — лёгким, почти невесомым движением. Пальцы были тёплыми, слишком тёплыми, и Чонгук почувствовал, как мир качнулся. Запах Тэхёна хлынул с новой силой — сладкий, как спелый персик, с горьким привкусом корицы и угля, обжигающий горло. Ноги Чонгука подогнулись, он схватился за перила, чтобы не упасть, а чужак замер, его лицо исказилось, и он отступил, словно его ударили невидимой рукой.
— Что... — Чонгук повернулся к Тэхёну, но слова застряли в горле. Тэхён смотрел в сторону, губы сжаты, а в глазах — что-то, чего Чонгук не видел раньше. Страх? Или желание?
— Потом, — коротко бросил Тэхён, вставая. Его плечо случайно задело Чонгука, и тот почувствовал, как по спине пробежала дрожь. — Пошли внутрь.
Тэхён ушёл, а Чонгук остался стоять, глядя ему вслед. Запах всё ещё висел в воздухе — знакомый, как детство, и чужой, как грех. Смешанный с его собственным, он будил в нём что-то тёмное, чего он не хотел называть. Но хотел чувствовать снова.