Глава 11. «Не проси прощения, если не можешь поменяться».
Прошло три дня с того вечера, как я бросила его. Три дня тишины. Вернее, тишины от него. От Тома. Потому что снаружи творился полный ад. В первый день у двери моего нового номера появилась коробка. Простая, белая. Без подписи. Внутри серебряная цепочка с маленьким кулоном в виде солнца. А под ней записка:
«Ты была светом. Я всё потушил. Прости. Т.»
Я сжала бумагу в кулаке. А потом разжала и аккуратно положила обратно.
Никаких истерик. Никаких проклятий. Просто... боль. И попытка выпросить прощение подарками.
На следующий день цветы. Огромный букет роз и письмо, исписанное нервным почерком:
«Я не могу без тебя. Не ем. Не сплю. Ревную даже к воздуху, который ты вдыхаешь. Не уходи, Мария. Не бросай меня, как все остальные.»
Я задыхалась. Не потому, что чувства возвращались наоборот. Потому что я впервые видела, как человек не умеет любить иначе, кроме как ломая. И если честно, я даже подумала: а что, если он действительно не справляется? А потом включила телефон.
И начался новый ад.
Ссору засняли. Конечно. Один из охранников. Или фанатов. Или просто кто-то, кто был в коридоре.
На видео было слышно, как я кричу, а он орёт, срываясь, называя меня истеричкой и больной. Момент, где я плачу, где Билл держит Тома, чтобы тот не швырнул что-то в стену. Момент, где я кричу: «Я не твоя вещь, Том! Я человек, чёрт тебя побери!»
Видео залили в фан-аккаунты.
Сначала — просто сплетни.
Потом — хештеги.
Потом — угрозы.
#SlutMaria
#RussianHomewrecker
#StayAwayFromTom
Их было сотни. Со всех сторон. Мне писали в личные, в комменты. Угрожали. Писали, что если я «вновь появлюсь рядом с Томом», меня найдут. Некоторые обещали облить кислотой. Другие «поговорить как следует». А однажды, когда я вышла вечером в аптеку, на выходе меня уже ждали три девчонки лет по двадцать. Одна в мерче группы. Другая с распечатанным фото меня и Тома.
— Надеешься, что он тебя ещё любит? — усмехнулась одна, и я увидела в её глазах то, что видела у Тома в последнюю ночь: одержимость.
Я не стала ничего говорить. Просто пошла мимо. Слушая, как за спиной бросают:
— Ты просто очередная! Такие, как ты, приходят и уходят! Он всё равно выберет фанатов, а не тебя, шлюха!
Я молчала.
Но внутри рвалась.
На третий день я получила письмо.
Настоящее. Ручкой написанное. Странно. Не в телефоне, не в мессенджерах, а бумажное, сложенное и перевязанное лентой.
Рука узналась сразу. Почерк чуть неровный, будто он нервничал.
«Я не оправдываю то, что делал. Я ревновал, да. Я был психом. Но я не был фальшивым. Всё, что чувствовал чувствовал по-настоящему. Я хочу быть лучше. Ради тебя. Не ради сцены. Не ради аплодисментов. Ради женщины, которая первая смогла развернуться и уйти, когда я начал разрушать всё.
Пожалуйста... просто скажи, как тебя вернуть. Я люблю тебя, Мария. Навсегда твой. Том.»
Я прочитала письмо шесть раз. Плакала. Злилась. Смеялась. А потом... разорвала его. По кусочкам. Точно так же, как он когда-то рвал мою самооценку.
Поздно вечером мне позвонил Билл.
— Всё так плохо? — тихо спросил он.
— Плохо это когда забыл ключ от номера. А когда тебя преследуют по всему городу, называют шлюхой, угрожают, а парень, который говорил, что любит, расшатывает тебе нервы это уже не «плохо». Это «ад».
— Хочешь, мы улетим? В Германию? Мы защитим...
— Нет. Я больше не хочу быть рядом с Томом. Ни на сцене, ни в жизни.
— А ты... ты всё ещё его...
— Билл. Не спрашивай. Лучше просто будь рядом, если решусь вернуться домой.
Он молчал.
А потом сказал:
— Я с тобой. Даже если все обернутся против.
____
Прошло ещё несколько дней. Я уже почти собрала чемодан. Осталось только собрать себя.
Комментарии не прекращались. Писали везде. Ненависть под каждым постом, под каждым старым фото:
«Трахнула кумира тысяч»,
«Русская шлюха»,
«Сама виновата».
Иногда мне казалось, что эти девочки по ту сторону экрана копии Тома. Те же вспышки, та же ревность. Та же одержимость, в которую обернулась любовь. Билл приходил каждый день. Приносил кофе, отвлекал глупыми шутками, держал мою руку, когда я смотрела в окно и молчала слишком долго.
— Он спрашивает про тебя, — однажды сказал Билл тихо, когда я в очередной раз спряталась за его худи на диване.
— Пусть у тебя и спрашивает. Я ему больше ничего не должна.
— Он страдает, Мария. По-настоящему.
Я резко повернулась к нему:
— А я нет? Меня же можно вот так на куски? Фанаткам жрать меня живьём, ему подавать любовь через ор, сцены, истерики?
Билл молчал.
А потом лишь прошептал:
— Он не знал, как любить.
— А я не обязана быть его полигоном для ошибок.
____
Вечером я собирала остатки вещей. Документы, билеты, немного косметики. Хотела ехать в Питер. К маме. К себе. К тому, что хоть как-то напоминало нормальность.
И вдруг — стук.
Громкий. Настойчивый.
Я даже не спросила кто. Просто знала.
Он.
Открыла.
Том стоял в дверях, взъерошенный, будто бежал. В чёрной кофте с капюшоном. Глаза опухшие, под ними тени. Как будто не спал неделю. Или месяц. Или вечность.
— Ты правда уезжаешь? — его голос был сорван.
Я молчала.
— Ответь, чёрт возьми! Ты просто уедешь? После всего?
— После всего, Том, я только и могу уехать! — срывалась я. — После твоих сцен, твоей одержимости, твоих психов да, я хочу исчезнуть. Чтобы хотя бы дышать.
— Я не знал, как иначе, — он сделал шаг ближе. — Я боялся. Каждый день. Что ты уйдёшь, как все. А теперь ты и правда уходишь.
— Потому что ты сам меня выталкиваешь! — я дрожала. — Это не любовь, Том. Это насилие в красивой обёртке. Я больше не выдержу.
— Ты любила меня, — он прошипел, сжав кулаки. — Я видел это. Чувствовал.
— А ты разрушал, — ответила я.
Тишина.
Потом я закрыла глаза и прошептала:
— Уходи.
Но он не ушёл.
Вместо этого подошёл. Взял за запястья.
Медленно. Осторожно. Почти прося разрешения. Смотрел в глаза не как псих. А как человек, которого уносит под воду.
— Я не знаю, как просить прощения, если я никогда не умел прощать себя, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему. — Я любил тебя. По-дурацки. По-мужски. По-больному. Но любил.
Я заплакала. Сначала молча. Потом с рыданиями. Кулаками била его по груди.
— Ненавижу тебя... — прошептала я сквозь слёзы. — Ненавижу за то, что даже сейчас, после всего я всё ещё хочу тебя.
Он поцеловал. Жадно. Осторожно. Как голодный. Как последний раз.
Я не оттолкнула. Плевать на фанатов. На письма. На боль. На то, что завтра снова станет плохо. Сегодня, я просто хотела его.
Мы занимались любовью медленно. Не как раньше не яростно, не в порыве страсти. А будто хотели дотронуться до сломанного в другом человеке. Я засыпала на его груди. С его именем на губах. А он гладил мои волосы и шептал:
— Прости. Прости. Прости. Я не могу без тебя...
А утром его не было.
На столе ничего. На кровати пусто. Телефон молчит.
Он ушёл. Сам. Как обычно.
И всё снова стало тишиной. Только на этот раз с привкусом окончательности.