34
В комнате полумрак. Единственный источник света – телевизор, на котором крутится детский мультик. Вытянув ноги и подперев щеку кулаком, я безразлично смотрю в экран. Маленькая пучеглазая рыбка на нем говорит: «Привет, я Дори, и у меня проблема с краткосрочной памятью».
Я даже не пыталась включить что-то серьезное, побоявшись наткнуться на триггер. В мультфильме вряд ли кто-то будет пить, или курить, или делать что-то еще, что окунет меня в воспоминания, запустит желание и паническую атаку.
Рыбка снова повторяет: «Привет, я Дори, и у меня проблема с краткосрочной памятью».
Я слегка подгибаю ноги и зажмуриваюсь от боли, которую вызывают даже минимальные движения. Мне наложили четыре шва. Три маленьких стежка на одной ноге и один длинный шов на другой. Из-за исколотых рук сильное обезболивающее мне не дали, так что я глотаю обычный ибупрофен и терплю.
Капельницу ставили прямо в кисть, потому что на сгибах локтей вены найти не смогли. Те несколько часов, которые я провела в больнице, были просто кошмарными. Меня хотели оставить в стационаре на три дня, расценив такие порезы как попытку суицида, но я отказалась, так что мы отправились домой.
Там меня ждал новый кошмар: залитая кровью спальня и ванная. Почему-то мне казалось, что крови было не слишком много, но на деле она забрызгала даже стены. Том просто закрыл туда дверь и сказал, что разберется позже, но в сознании эта картина осталась надолго.
Я слышу на лестнице шаги. В полной темноте Том спускается со второго этажа и подходит ко мне, присаживаясь на журнальный столик и закрывая собой телевизор. Найдя пульт рукой, я ставлю фильм на паузу.
– Как ты? – спрашивает он.
– Нормально, – киваю, не желая говорить правду и опять доставлять ему дискомфорт.
Том оглядывает мои перевязанные ляжки, где на бинтах немного проступила кровь. В темноте она выглядит совсем черной. Я говорю:
– Все нормально, почти не болит.
У Тома такое печальное лицо, что у меня щемит в груди. Он мне не верит. С такими швами не может быть не больно, и он это понимает. Но у него как будто нет ни капли сил, чтобы подыграть мне, и у меня разрывается сердце. Он такой усталый из-за меня. Я довела его.
– А ты как? – спрашиваю.
Том игнорирует вопрос и говорит:
– Слушай, Белинда, мне надо тебе кое-что сказать.
Меня сжимает страх, но я пересиливаю его:
– Да, конечно, что именно?
– Я люблю тебя, – признается, не отводя глаз, – ты и сама это понимаешь… Я люблю тебя, и мне правда очень тяжело смотреть на то, как ты себя убиваешь. – Том делает паузу, ему тяжело говорить. – Я не властен над тобой и не могу тебе что-то запретить или на чем-то настоять. Но я могу попросить тебя сделать выбор и, надеюсь, ты меня поймешь.
– Ага… – хмурюсь, – ну… давай.
– Выбирай: либо я, либо наркотики.
– Это ультиматум, а не выбор, – говорю, опешив.
– Пусть так. Но если ты меня правда любишь, то приложишь все усилия, чтобы бросить. А если тебе так нужны наркотики, что ты даже не готова бороться, то это без меня.
Я сглатываю. Горло сжимается в спазме, так сильно, что я не могу говорить. Еле выдавливаю:
– То есть, – голос срывается, – ты бросишь меня, если я ничего с этим не сделаю и продолжу употреблять?
Том сжимает челюсти и смотрит на меня исподлобья.
– Я не хочу с тобой расставаться, но по-другому не могу.
Я смотрю на бинты на ногах. В голове адский шум, к лицу приливает кровь, и я пытаюсь не моргать, чтобы в который раз не заплакать.
– Я пойму любой твой выбор, – вымученно продолжает он.
– Полная чушь, – отмахиваюсь, – неужели ты правда считаешь, что я могу выбрать наркотики? – поднимаю на него глаза.
– Я считаю, что тебе надо хорошо подумать, – пожимает плечами. – Тебе придется решить, хочешь ли ты вылечиться.
Я не пытаюсь спорить, потому что понимаю: до такого ситуацию довела я сама. Если Том вынужден сделать ультиматум, значит, я уже почти безнадежна.
– Это очевидно, конечно, я выбираю тебя, – говорю.
Том хмурится. Отвечает:
– Это должны быть не просто слова, ты же понимаешь.
– Да, я прекрасно понимаю. Справляться с зависимостью и все такое… но с чего-то же это должно начинаться.
Мы молчим. Мне страшно: я не помню, как это – не употреблять наркотики. Я боюсь ощущения неукротимого желания, но еще больше боюсь остаться без Тома. Или я боюсь этого одинаково, не знаю… Но выбрать наркотики – это значит расписаться в своей слабости. Это неправильно и не приведет ни к чему хорошему.
Встретившись с ним глазами, говорю:
– Я выбираю тебя, я уже сказала.
– Хорошо, – кивает Том и держит паузу. – Белинда… я знаю, сейчас ты не захочешь меня слушать, но очень прошу тебя сделать это.
Какое-то время он молчит, подбирая слова.
– Все зашло слишком далеко… все слишком серьезно. Если раньше я еще верил, что ты справишься сама, то сейчас… после уколов… – Он зажмуривается, словно ему больно. – Возможно, и правда стоит лечь в клинику, где тебе помогут профессионалы.
Я замираю от страха. Он думает, что у меня больше нет шансов справиться. Он думает, что я не смогу сделать этого сама. А если Том думает так, то, скорее всего, это правда. Но я не хочу в это верить, я не хочу знать, что безнадежна. Нет, все намного легче, чем выглядит со стороны, я это знаю, я уверена в этом, я уверена…
– Ты знаешь, я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, – говорит он. – Но я прошу тебя подумать об этом, Белинда. Тебе будет очень сложно. Я буду рядом, но по большей части ничем не смогу тебе помочь.
Лечь в рехаб для меня – это признаться самой себе, что я слабая, что не справилась. Признаться себе и всем вокруг в том, что я отброс общества, низшая его прослойка. А еще папа узнает. А я не могу этого допустить.
– Том, я смогу сама, клянусь тебе. Я справлюсь. Мне не нужна реабилитация, правда… прошу, поверь мне, дай последний шанс!
Звучит так, будто я клею свои обещания на сопли, и они вот-вот отвалятся. Думаю, Том тоже понимает, как жалко это звучит. Он тяжело кивает, будто заранее знал мой ответ. Он даже не пытается скрыть, что не верит.
– Хорошо, – коротко говорит.
Я притягиваю к груди диванную подушку и обнимаю ее, пока Том садится на диван рядом. Я чувствую ужасную обиду. Он и правда сказал мне это, и правда поставил ультиматум. Это правильно, и я приняла правила игры, но чувство унижения обжигает легкие.
– Что смотришь? – спрашивает Том, даже не повернувшись ко мне.
– «В поисках Дори», – отвечаю в подушку и нажимаю на пульте «play».
– Я посижу с тобой?
– Конечно, сиди.
Мы почти не шевелимся, не касаемся друг друга. На экране мелькает голубая картинка с веселыми рыбами и красочным подземным миром. Мы сидим и пялимся в телевизор, никак не контактируя друг с другом.
* * *
Через день приходит отец. После трех капельниц мне уже значительно лучше, но я все равно выгляжу как кусок дерьма. Самое стремное, что Том не предупреждает меня об отцовском визите, и я как дура в последний момент шарюсь по гардеробной в поисках одежды, которая скроет мои синяки и увечья.
Надев толстовку и через боль натянув штаны, я в страхе замираю, потому что думаю о предстоящей ссоре. Выдохнув, спускаюсь на первый этаж, в это время Том как раз открывает отцу дверь.
– Привет, пап, – здороваюсь.
Он смотрит на меня, поджав губы, и громко вздыхает. Словно говорит мне: «Я в тебе разочарован, Белинда». Сглатываю, чувствуя, как сердце покалывает. Пытаюсь натянуть рукава толстовки до пальцев, чтобы отец не видел мой тремор. Они с Томом о чем-то тихо переговариваются, а я сжимаюсь в страхе. Вдруг Том ему рассказал?
Отец проходит вглубь гостиной, я неловко следую за ним. Тишина затягивается, и я не выдерживаю:
– Может, тебе чай? Кофе?
Папа сводит брови. Говорит:
– Нет, спасибо.
Я киваю. Он продолжает:
– Боже, Белинда, иногда твои поступки просто не укладываются у меня в голове!
– Пап, ну а что еще мне оставалось делать?
– Помолчи, – он поднимает руку, – может, мы неправильно сделали, когда насильно решили увезти тебя, но какого черта ты решила, что можешь просто взять и убежать?! Ты понимаешь, что никто не стал бы закрывать тебя там, если с тобой все в порядке? Ты просто треплешь всем нервы своим поведением!
Я закатываю глаза, но молчу.
– Давайте сядем, – говорит Том.
Он садится в кресло, папа в такое же напротив, а я на диван.
– Я так устал, Белинда, от тебя и тех проблем, которые ты доставляешь!
– Пап, хватит так говорить, – потупив взгляд, прошу я.
– А как еще говорить? Пытаться что-то с тобой сделать – невозможно! Теперь это, – отец тыкает в меня пальцем, сам смотрит на Тома, – твоя ответственность!
– Я сама несу за себя ответственность, – тихо говорю.
– Хорошо, что ты это понимаешь, только толку от этого никакого, – ругается папа.
Мы погружаемся в тишину. Я поднимаю глаза на Тома, он тоже кидает на меня напряженный взгляд.
– Так, ладно, – вздыхает отец, – мы уже обсуждали это с Томом, теперь скажу тебе. Вы оба взрослые люди, я прав, Белинда?
– Да, – напряженно отвечаю.
– И можете делать что хотите. Я не буду запрещать вам то, что нужно было предотвращать.
Я удивленно смотрю на отца. Не верю в то, что он говорит.
– Нет в этом никакого смысла, – отец прикрывает глаза рукой, – но если хочешь знать, что я об этом думаю, – смотрит на меня, – то я думаю, что это полная херня, и мне это не нравится.
Я немного выпрямляюсь, почувствовав облегчение. Смотрю на Тома, на отца, пытаюсь уложить в голове то, что он не против наших отношений.
– И я никогда не пойму, зачем тебе это надо, – обращается он к Тому, – но ладно, я давно уже не понимаю, что у тебя в голове.
Мне становится обидно. Он просто любит меня, вот и все, а любовь никогда не поддается объяснению.
– В общем, мне плевать, что у вас там происходит, но, – папа делает паузу, смотрит на меня, прищурившись, – но ни одна живая душа не должна об этом знать, понятно? Если хоть кто-то узнает, если хоть что-то просочится в интернет, тогда будем решать все по-другому.
Я хмурюсь, возмущаясь:
– И в чем смысл? Какая разница? Все равно рано или поздно все узнают!
– Будем надеяться, что рано или поздно у вас все закончится. Лучше раньше, конечно.
Я задыхаюсь от его слов. Становится так горько и обидно, что я не могу ничего сказать. Такого поворота я совсем не ожидала.
В разговор вмешивается Том, пытаясь успокоить меня:
– Слушай, так надо. По крайней мере пока. Потом мы решим это, но сейчас и правда нужно быть аккуратными.
Закусив губу, я говорю ему взглядом: «От тебя я такого не ожидала».
Отец, поняв это, раздраженно говорит:
– Ты действительно не понимаешь, что будет, если эта тема поднимется? Если общественность узнает, что он спит с малолеткой?
– Я не малолетка!
– Малолетка! Тебе восемнадцать, ему тридцать три. Это ненормально, и люди больше не закрывают на такое глаза. Все, что мы делали пятнадцать лет, пойдет крахом из-за твоей дурацкой прихоти? Нет, Белинда, либо ты играешь по таким правилам, либо вообще не играешь.
Я утыкаюсь взглядом в колени. Да, я понимаю, о чем он говорит. Культура отмены и все такое. Мне хочется закричать, какого черта мы вообще должны думать о том, что скажут люди, но… но в этом смысл их работы. Быть хорошими для тех, кому можно себя продать. Я ненавижу это дерьмо и не понимаю, как можно выбрать такую жизнь, но что я могу, кроме как смириться и принять это?
– Ладно, – говорю отцу, – хорошо. Я все понимаю, понимаю, что это ваша работа. Если так надо, мы будем делать так. Будем осторожными.
Отец расслабляется. Еще какое-то время читает нотации, о чем-то говорит с Томом, а потом уходит, сославшись на занятость. Я чувствую себя ужасно, отец опять ограничил часть моей жизни, и на этот раз я не могу просто взять и убежать. И Том, бессильный перед обстоятельствами, стал для меня открытием.
– Не расстраивайся так сильно, – говорит Том и садится на диван рядом со мной.
– Меня просто бесит, что мы не можем делать то, что хотим.
– Мы и так нигде не светимся, по сути ведь ничего не изменится, – обнимает он меня за плечо и смотрит в глаза.
– Все равно мне не нравится, что мы себе не принадлежим.
Том гладит меня по руке и поджимает губы.
– Знаешь, я подумал, мы можем куда-нибудь съездить. Было бы неплохо отвлечься от всего, что происходит.
Я чувствую, как страх отказа от наркотиков захлестывает меня. Нет, нет, нет… мне это не нужно. Мне это не нужно, мне нужна трезвая жизнь.
– Какой твой любимый город? – спрашивает Том.
– Ты будешь издеваться, – усмехаюсь я.
– Я не буду так делать.
– Ладно, не будешь. Нью-Йорк. Мне больше всего нравится Нью-Йорк.
– Хорошо, – кивает Том, – тогда полетим в Нью-Йорк.