23
В небытии хорошо – там нет ни тревоги, ни боли. Ни радости, ни печали. Я просто плыву в темной бесконечности без мыслей и ощущений. Нет ничего лучше, чем чувство того, что тебя не существует. Мне спокойно. Но всегда наступает момент, когда приходится возвращаться.
Из мертвых меня поднимает странный звук. Я чувствую тошноту, отвращение ко всему миру и головную боль. С трудом открыв слипшиеся глаза, я понимаю, что лежу на кровати. Странный звук оказывается сиреной на будильнике, точно не на моем. Я пытаюсь издать хоть какой-то звук, но язык приклеен к небу, а рот покрыт слизью с прогорклым вкусом текилы и соли. Я облизываю сухие губы, когда справа от себя чувствую шевеление.
– Черт, – ругаются знакомым голосом. С трудом повернув голову, я вижу, как Том садится в кровати.
– Боже, – говорит он, пытаясь нащупать телефон где-то под одеялом.
Когда выключает будильник, я спрашиваю:
– Который час?
– Семь утра.
– Почему так рано?
– Мне надо в студию.
Преодолев себя, я поднимаюсь и тоже сажусь. Том держится за голову руками, уперев локти в колени.
– Зачем мы вчера так набухались? – спрашивает он.
– Не знаю, ты предложил, – с трудом отвечаю я.
– Я сейчас блевану, – говорит он и медленно встает, направляясь в ванную.
Я подавляю в себе приступ тошноты и решаю спать дальше. Опять коснувшись головой подушки, я вдруг вспоминаю все, что было вчера. Меня словно пинают в живот и выбивают из легких весь воздух. Мы с Томом целовались. Мы целовались, а потом… а потом я очнулась здесь. Я подскакиваю с кровати и бегу за ним, залетая в ванную.
– Том, как… ой, прости, – осекаюсь, застав его стоящим у туалета спиной ко мне и опирающимся рукой о стену. Я отворачиваюсь и слышу, как он застегивает ширинку и смывает.
Неловко глянув на него, я замечаю, как раздраженно он на меня смотрит. Сглотнув, я говорю:
– Как мы сюда попали? Я ничего не помню.
Он подходит к раковине, моет руки и тянется к зубной щетке.
– А я вообще ни черта не помню из вчерашнего вечера, – говорит.
– В смысле… то есть вообще ничего?
– Вообще ничего.
Я снова чувствую, как меня бьют, но теперь уже ножом в сердце. Том принимается чистить зубы.
– Нет, погоди… такого не может быть!
– Я же сказал, – бормочет он с пастой во рту.
– Нет…
Том метает в меня убийственный взгляд, и я осекаюсь. Наблюдая за тем, как он водит щеткой во рту, я чувствую, что сердце сжимается от невыносимой боли.
– Просто у меня такое в первый раз, – подбираю слова.
Том сплевывает и говорит:
– Не в последний, это уж точно.
– Что? – не понимаю я.
– Белинда, – он опирается руками о раковину, – выйди отсюда. Ты не видишь? Мне хреново.
До боли закусив губу, я говорю:
– Прости… – И закрываю за собой дверь.
Привалившись к стене, я устремляю взгляд в пустоту. После хлопка двери в ушах дребезжит тишина. Я сжимаю переносицу пальцами, пытаясь облегчить головную боль, но это не помогает. Не зная, куда себя деть, я иду в другую спальню и захожу в ванную комнату.
Одежда пахнет потом, спиртом и сигаретным дымом. Колготки порваны, а колени стерты в кровь. Все тело ломит. Я подхожу к зеркалу и замечаю на своей шее два темно-красных засоса, один под другим. Невольно касаюсь их рукой. Не помню, как они появились, не помню, что еще между нами было. Я полностью одета, да и Том тоже, значит…
Мои губы потрескались и обветрились, а топ наполовину сполз с груди. Следы, оставшиеся от него, причиняют боль. Почувствовав к себе тошнотворное отвращение, я скорее скидываю на пол всю одежду. Захожу в душ и включаю воду; у меня больше не получается сдерживаться. Из горла вырываются рыдания. Я пытаюсь плакать беззвучно, но ничего не выходит. Всхлипы и стоны то и дело перебивают шум воды. Мне так больно, что хочется заорать и удариться головой о кафельную кладку.
Сжав до боли зубы, я скалюсь:
– Сраный мудак…
И бью кулаком в стену. Руку простреливает, и я вскрикиваю. Трясу ладонью, но боль не проходит, отчего я плачу еще сильнее. Ненавижу его. Всей душой ненавижу. Он целовал меня, лапал и поставил два засоса, а потом просто забыл об этом. Лучше бы я тоже все забыла…
С трудом успокоившись и помывшись, я выхожу в гостиную за чемоданом, но не успеваю ничего сделать. Из спальни вылетает Том, натягивая на себя футболку. Он держит телефон у уха и кричит:
– Твою мать, я работаю, ты можешь это понять или нет?!
Я цепенею и смотрю на него.
– Да мне насрать, Марта, ты слышишь, мне насрать! Я имею такое же право, как и ты!
От его крика меня начинает трясти. Том мечется по комнате и даже не замечает меня.
– Я этого не позволю, слышишь?! Это мой сын! Алло! Марта! Твою мать! – рычит Том и со всей силы швыряет телефон в стену. Он с треском ударяется, а я вздрагиваю и в страхе замираю.
Том гневно дышит, сцепляя руки на затылке, и принимается ходить туда-сюда. В какой-то момент он видит меня. Я растерянно смотрю на него, боясь хоть что-то сказать.
– Я пошел есть, – говорит он и проносится мимо меня, а потом исчезает за дверью.
Я сглатываю и оглядываюсь по сторонам. Что это было? Постояв на месте еще некоторое время, я все-таки смелею и подхожу к телефону. Подбираю его с пола и разглядываю треснувший экран. Нажимаю на него пальцами и вижу заставку – обложку альбома Pink Floyd “The Dark Side of the Moon”. Немного помедлив, я кладу телефон на столик у дивана и забираю в спальню чемодан.
Закончив со всеми делами, я собираюсь спуститься в ресторан, но замираю в гостиной, услышав звонок своего телефона. Кроме матери, мне никто никогда не звонит, так что мне ужасно не по себе, но я все-таки смотрю в экран.
Скифф.
Я сглатываю, колеблюсь, но все-таки отвечаю:
– Да?
– Сегодня в «Голден Булл» в десять вечера, – говорит он. – Это клуб в Джинглтауне.
– Послушай, я не в городе… Мы можем встретиться в другой день?
– Мне нет дела то того, где ты, – выплевывает он. – Сегодня в десять в «Голден Булл», или ты знаешь, что будет.
Он сбрасывает, а я опускаюсь на диван и чертыхаюсь. Дерьмо… как же я надеялась, что он отстанет от меня, и я забуду обо всем этом. Сегодня в десять… Я оглядываю огромный роскошный люкс, побывать в котором посчастливится далеко не каждому. На самом деле мне плевать и на этот номер, и на тот личный самолет, которым мы сюда летели, и на дорогущий телефон, который Том с легкостью разбил и даже не удосужился поднять. На дорогую еду, на брендовые вещи… все это неважно и ненужно, ведь у меня есть дешевый заменитель всего этого сразу. Я не могу его лишиться, просто не могу…
Из мыслей меня выдергивает звук открывающейся двери и мужские голоса. Из коридора в номер заходит сначала Том, а потом мой отец. Они разговаривают, и лица у них совершенно невеселые. Увидев меня, они замолкают, а я вспоминаю о засосах на шее и тут же пытаюсь прикрыть их волосами.
– Привет, пап, – говорю.
Том проходит вглубь комнаты, отец говорит:
– Привет.
Я смотрю на него, и у меня возникает идея.
– Папа, – сходу начинаю я, – можно тебя кое о чем попросить?
– Конечно, Бельчонок. Но сначала мне нужно с тобой серьезно поговорить.
Нахмурившись, я наблюдаю, как он садится рядом со мной на диван.
– Мне звонила твоя мать, – говорит отец.
От этих слов меня охватывает такой испуг, что по спине пробегает дрожь.
– И что? – напираю я, решив, что лучшая защита – это нападение.
– А то, что она мне все рассказала.
– Рассказала о чем? – перебиваю. – О том, что избила меня так сильно, что я плевалась кровью?!
– Ну-ка не кричи! – рявкает он. – Считаешь, она сделала это просто так?
– Да какая разница! Просто тебе всегда было плевать на то, что она меня бьет!
– Она нашла у тебя наркотики, Белинда!
Меня бросает в холодный пот, дыхание сбивается, руки дрожат. Он не должен узнать, что я употребляю. Господи, он не должен узнать. По крайней мере, не таким образом.
– Какие наркотики, пап?! О чем ты вообще?!
– Что ты из себя идиотку строишь! – орет отец, подаваясь ко мне. – Или я похож на дурака?! Белинда, я не хочу на тебя кричать, хочу поговорить с тобой нормально, – добавляет он уже спокойнее.
Я смотрю отцу в глаза и медленно сгораю от непереносимого стыда. Если он узнает, то окончательно разочаруется во мне. Я потеряю остатки его доверия и любви окончательно и бесповоротно.
– Да я правда не понимаю, о чем ты говоришь, – отчаянно выдыхаю, – прости, прости, пожалуйста… Я больше не буду кричать. Позволь рассказать. Я напилась, пап, очень сильно, это правда было ошибкой, и больше я так делать не буду… Но я никогда не употребляла наркотики! – Глаза намокают, а щеки краснеют. – Я не понимаю, почему должна оправдываться за то, чего не делала…
– Делала или не делала… Белинда, ты была пьяна, и матери пришлось тащить тебя до дома!
– Тебя вообще там не было, пап! Ты вообще не можешь знать, какой я была и что со мной случилось… – всхлипываю я. – Она избила меня! Посмотри на мое лицо! – тыкаю я пальцем в остатки синяков. – Она сделала это две недели назад! Две недели тебе было плевать! Не делай вид, что тебе есть дело, ведь ты даже не подумал вернуться в Америку, чтобы что-то сделать… Даже не смей мне что-то предъявлять!
Я начинаю плакать навзрыд, и отец моментально приходит в замешательство.
– Вы просто ненавидите меня, вы оба, – бьюсь я в истерике, закрывая лицо руками.
– Только не плачь, я тебя прошу, – вздыхает отец. – Кто тебе сказал, что я ненавижу тебя? Ну что за ерунда?
Отец неуверенно придвигается ко мне и едва касается моих плеч.
– Да потому что это видно, – говорю я и утыкаюсь лицом ему в грудь.
Я знаю, папа не терпит моих слез, а потому плачу еще сильнее, чтобы увести его внимание как можно дальше от темы наркотиков и мамы.
– Детка, я же твой отец, как я могу тебя ненавидеть?
– Точно не ненавидишь? – спрашиваю я и поднимаю на него заплаканные глаза. – И… ты веришь мне?
Он смотрит на меня и говорит:
– Конечно, верю. Только не плачь…
– Я тебя люблю, пап, – приподнимаюсь я.
– И я тебя, – кивает он.
Звучит неправдоподобно, но мне достаточно и этого. После он читает мне лекцию о вреде алкоголя, а я делаю вид, что слушаю и соглашаюсь. Когда он заканчивает, я говорю:
– Пап, я собираюсь уехать сегодня.
– Как сегодня? Так быстро?
– Мне надо на… встречу. На встречу с другом.
Отец хмурится.
– С другом? С каким еще другом?
От мыслей о Скиффе подступает тошнота.
– Эм, ну, он… мы с ним… – пытаясь придерживаться своей лжи, я не придумываю ничего лучше, – …гуляем. Ну, это… то самое. Ты понял, о чем я, да? Поэтому уехать надо очень срочно.
Папа прищуривается, словно сомневается в моих словах. Я дожимаю:
– Пап, мне восемнадцать лет, у меня уже может быть парень!
– Ладно-ладно, – сдается он. – Тебе нужны деньги?
Я поджимаю губы и делаю виноватое лицо. Говорю:
– Да, на билет… дай, пожалуйста.
Отец закатывает глаза, но лезет в карман штанов.
– От тебя одни проблемы, Белинда.
Эти слова очень задевают, но я не подаю виду. Папа достает кошелек и отсчитывает купюры.
– Вот, держи. Смотри, если еще раз так напьешься – получишь уже от меня.
– Хорошо, пап… прости. Я обещаю, не буду. И спасибо, – говорю и быстро обнимаю его, забирая деньги.
Внутри бушует ликование, ведь я наконец-то поеду в Окленд, и у меня наконец-то есть деньги, и я наконец-то смогу…
– Том, где Аарон? – спрашивает отец, заставляя меня вздрогнуть и вспомнить, что Том все это время был в комнате.
– Этажом ниже, – отвечает он.
– Спущусь к нему. Договорим с тобой позже, – прощается отец и оставляет нас вдвоем.
Подняв глаза на Тома, я чувствую, как сердце проваливается вниз. Он смотрит на меня таким взглядом… словно я омерзительный кусок дерьма, каким-то образом оказавшийся поблизости. Я сглатываю, ничего не понимая, и чувствую укол боли. Появляется желание скорее сбежать отсюда, и я подрываюсь в спальню, тут же кидаюсь собирать вещи. Застегивая чемодан, я вижу, как Том подходит и встает в дверях.
– Фееричная ложь, – холодно говорит он.
– Тебе какая разница? – выплевываю я.
– Какая разница? Серьезно? Меня ты так же обманываешь?
– Я тебе никогда не вру.
– Что, вообще ни разу? – спрашивает он, поднимая бровь.
Я отчаянно вздыхаю, не зная, что сказать. Том продолжает, медленно подступая ко мне:
– Ты могла бы остаться здесь и хотя бы попытаться справиться с собой, но только подвернулась возможность – и ты сваливаешь, забыв обо всем, о чем мы говорили, и обо всем, что с тобой было!
– В отличие от тебя, я все помню, Том.
– В отличие от меня, ты сидишь на наркоте и выпрашиваешь у родного отца на нее деньги! – рявкает он так, что я вздрагиваю.
Обличая мою ложь, Том словно бьет меня наотмашь по лицу. Невыносимо понимать истинную природу своих поступков, и я начинаю врать даже самой себе:
– Я не просила деньги на наркотики. Я не буду употреблять. Мне надо в Окленд на встречу!
Том подходит ко мне вплотную и смотрит сверху вниз. От того, как он нависает надо мной, тело начинает трястись.
– Я не твой отец, Белинда, я этой херне не поверю!
– Да сам ты херня! – взрываюсь я и огибаю Тома, чтобы выйти из комнаты. Он следует за мной.
– И на кой черт я вообще пытаюсь тебе помочь? – шипит он в спину.
Я разворачиваюсь и надвигаюсь на него. Говорю:
– Знаешь что? Я не просила тебя помогать. Мне не нужна твоя помощь. И вообще ничья помощь не нужна.
– Да? – едко спрашивает Том. – Правда? Тогда не трать мое время, понятно?! Отвали уже от меня и проваливай!
В глазах начинает щипать, губы дрожат. Я тут же жалею о сказанном, понимаю, что погорячилась, но Том в таком бешенстве, что говорить это будет бесполезно. Смотря в его пылающие от гнева глаза, я говорю:
– Знаешь, ты тоже не святой…
– Проваливай, – повторяет он.
Я сжимаю челюсти, чувствую жгучую обиду и подбирающийся к горлу плач. Выкатываю чемодан к двери, но замираю, только коснувшись ручки.
– Том, – разворачиваюсь, – дай мне ключи от своей квартиры…
Он секунду смотрит на меня, а потом пропадает в спальне. Он выносит свою куртку, из кармана которой достает связку и с дребезгом кидает ее на журнальный стол. Я сглатываю, глядя на это. На ватных ногах подхожу к столику и забираю ключи. Когда я снова оказываюсь у выхода, Том говорит:
– Оставь мне сигареты.
Я бросаю на него злой взгляд, отвечая:
– Сам себе купи, урод. – И выхожу из номера.