Без доверия нет любви

Воздух в главном зале можно было резать ножом — и подавать гостям как изысканный деликатес под названием «фальшь высшего сорта». Люди в дорогих костюмах и платьях, стоивших годовой бюджет небольшой страны, двигались в медленном танце притворства, и от этого зрелища хотелось или рассмеяться в голос, или разбить ближайшую вазу об голову ближайшего сенатора.

Я выбрал третий вариант — застыл у камина, наблюдая за игрой теней на лицах марионеток.

З— Знаешь, в чём проблема этого мероприятия? — лениво протянул Зейн, даже не удосужившись повернуть голову в мою сторону. Он изучал лепнину на потолке с таким видом, будто искал там скрытые послания инопланетян.

А— В том, что ты здесь? — немедленно откликнулся Адриано с другого бока. Он сегодня был сама невинность — минералка, наглаженный смокинг и взгляд человека, который уже мысленно придумал три способа спрятать труп, если кто-то из гостей решит подойти к нему с разговором «по душам».

Зейн наконец соизволил опустить взгляд на грешную землю.
З— Нет. В том, что здесь нет цирка. Я серьёзно, ребята. Мы сидим в этом мавзолее, смотрим на этих... — он сделал неопределённый жест в сторону танцующих пар, — ...на однотипных клонов в смокингах, и должны делать вид, что нам весело? Где клоуны? Где фокусники? Где хотя бы голуби, которые нагадили бы на лысину вон тому типу с сигарой?

Адриано пригубил минералку с королевским достоинством.
А — Зейн, дорогой. Твоё присутствие уже гарантирует нам пятьдесят процентов цирковой программы. Причём бесплатно. Если ты сейчас ещё и шутку отпустишь, мы вообще в плюс уйдём. Так что будь другом — молчи и делай вид, что ты просто очень дорогое, но сломанное украшение интерьера.

Я позволил себе едва заметную улыбку. Только эти двое и держали меня на плаву в море этого показного безумия.

З— Я похож на украшение? — возмутился Зейн, поправляя галстук. — Я похож на человека, который сейчас возьмёт этот канделябр...

А— И что? — Адриано приподнял бровь. — Украсишь им чью-то голову? Боюсь, у местной публики это не вызовет должного эстетического восторга.

З— У местной публики вообще ничего не вызывает восторга, кроме цифр на своих счетах, — парировал Зейн. — И размеров чужих долгов. О, смотрите-ка, а вот и местная акула плывёт.

Я уже почувствовал её приближение раньше, чем увидел. Белла двигалась сквозь толпу, как нож сквозь масло — легко, небрежно, смертоносно. Её «деловая» улыбка была намазана на лицо так же идеально, как её помада.

З— Держись, капитан, — прошептал Зейн, мгновенно принимая расслабленную позу. — Сейчас начнётся артобстрел по личному составу.

А— Если она спросит про твои матримониальные планы, я тебя прикрою, — так же тихо добавил Адриано. — Уйду в глухую оборону.

М— Вы оба — просто клад, — процедил я сквозь зубы, не разжимая челюстей.

Белла остановилась в двух шагах, и её взгляд, отточенный годами охоты на слабых, прошелся по мне с головы до ног.

Б— Марко. — Короткий кивок. — Прячешься у камина? Решил, что общение с плебеями испортит твой безупречный образ?

М— Белла. — Я ответил таким же кивком. — Ты, как всегда, излучаешь столько осведомленности, что можно подумать, будто у тебя в каждой стене по уху.

Она усмехнулась, ловко подхватывая бокал с подноса.
Б— Было бы неплохо. Но мне хватает и тех ушей, что у меня есть. И знаешь, что они мне шепчут? Они шепчут, что твоя девушка — главный экспонат этой выставки достижений светского хозяйства. И не в том смысле, в котором тебе бы хотелось.

Внутри что-то оборвалось. Я терпеть не мог, когда Изабеллу втягивали в эти игры. Особенно таким тоном.

М— Ближе к делу, Белла. Я сегодня не в настроении разгадывать твои ребусы.

Она сделала глоток шампанского, не сводя с меня глаз. В них плясали бесенята, но где-то глубоко, на самом дне, мелькнуло что-то живое.

Б —  Хорошо. Ребусов не будет. Будет факт: почему на ней до сих пор нет кольца? — Она выдохнула дым, и тот красиво заклубился в воздухе, прежде чем исчезнуть. — Ты хоть представляешь, что говорят? «Он просто поигрался». «Говорят, он не признает детей». Это не сплетни, Марко. Это проверка на вшивость. Тебя. Её. И если ты не поставишь жирную точку публично, громко и при свидетелях, на неё будут смотреть как на временную опцию. И нажимать на неё будут соответственно. Каждый, кому не лень.

Её слова попали в цель. Прямо в то место, где жил мой самый страшный страх — что я не смогу защитить Изабеллу от этого мира. Что мой мир её сожрёт.

М— Мои отношения с Изабеллой — не цирковое представление, — голос предательски сел, но я сдержал рык.

Б— В твоём мире всё — представление! — Белла подалась вперёд, и её шёпот стал опасным, как лезвие бритвы. — Ты либо ставишь на ней клеймо по всем правилам этого грёбаного этикета, либо её съедят. Медленно. Смакуя каждый кусочек. — Она вдруг смягчилась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на искреннюю теплоту. — Она этого хочет. Я видела, как она смотрела на кольца в журналах у меня дома ещё год назад. Квадратный камень, тонкая платиновая полоска и дорожка из бриллиантов поменьше. Она сама мне говорила. Так что не надо тут строить из себя непонимающего.

Это ударило наотмашь. Изабелла. Мечтала. Год назад. До всего этого кошмара. Я почувствовал, как внутри закипает что-то горячее и одновременно холодное.

А— Хватит.

Голос Адриано прозвучал как удар хлыста. Он шагнул вперёд и выхватил сигарету у Беллы из пальцев, затушив её в ближайшей пепельнице быстрым, жёстким движением.

Белла опешила ровно на секунду. Потом её глаза вспыхнули.

А— Ого. Какие люди заговорили. — Её улыбка стала сладкой до приторности. — Своей девушкой можешь командовать. Если она, конечно, позволяет. Хотя что это я... твоя, кажется, привыкла просто молчать и подчиняться. Да, Адриано?

Повисла мёртвая тишина. Даже Зейн, который обычно находил выход из любой ситуации с помощью шутки, просто присвистнул и замер.

Адриано побледнел так, что стал похож на мраморную статую. В его глазах бушевала буря, которую он сдерживал нечеловеческим усилием воли. Белла попала в яблочко — в ту самую рану, о которой никто не говорил вслух.

И в этот момент взгляд Беллы метнулся куда-то за моё плечо, в окно. Её лицо изменилось мгновенно.

Б— О, боже... — выдохнула она, и в её голосе не осталось ни яда, ни торжества. Только неподдельная тревога. — Марко... это Изи? В саду? Она... она плачет.

Мир схлопнулся до размеров этого проклятого окна.

Я обернулся. Далеко, в саду, у старых качелей, сидели две фигуры. Изабелла. Её плечи вздрагивали. Рядом — Ребекка, понурив голову, словно несла на плечах тяжесть всего мира.

Кровь загудела в ушах оглушительным прибоем.

М— Зейн, — бросил я, и мой собственный голос показался мне чужим — хриплым, низким, почти звериным.

Я даже не проверил, идёт ли он за мной. Я уже летел к выходу, сметая с пути зазевавшихся гостей, не видя ничего, кроме этой картинки за стеклом. Адриано бежал рядом, его молчание было тяжелее любых слов.

Мы вылетели в сад. Ноги утопали в мягкой траве, но я не чувствовал земли. Я видел только её — мою девочку, мою львицу, которая сидела с заплаканным лицом и смотрела на меня так, будто это я нуждался в спасении.

Я замер в двух шагах, тяжело дыша. Зейн остановился за моей спиной, и я кожей чувствовал, как его взгляд прикипел к Ребекке.

М— Изабелла. — Её имя вырвалось хриплым выдохом, в котором смешались мольба, ярость и облегчение от того, что она цела. — Что случилось? Кто?

Она покачала головой, и сквозь слёзы на её губах расцвела та самая улыбка, ради которой я готов был сжечь этот особняк дотла.

И — Всё хорошо, Марко. — Голос тихий, но твёрдый. Она протянула руку и прижала мою ладонь к своей мокрой щеке. Кожа горела. — Просто женский разговор. Никто меня не обидел. Мы просто... выпускали пар. Честно.

Я смотрел в её глаза и видел правду. Это была не её боль. Это была чужая рана, которую она взяла на себя, потому что умела любить так, как никто из нас не умел. Потому что она была сильнее всех нас, вместе взятых.

Стальной обруч, сжимавший грудь, начал медленно ослабевать. Но гнев не ушёл. Он просто переплавился во что-то другое — в холодную, твёрдую решимость.

Рядом раздался голос Зейна — короткий, жёсткий, не терпящий возражений:

З— Пора внутрь. Начинается.

Ребекка молча поднялась и, не взглянув на него, прошла мимо, закрывая лицо руками. Зейн проводил её взглядом, и на его каменном лице мелькнуло что-то такое, отчего мне стало не по себе.

Я не отпускал Изабеллу.

М— Ты уверена? — спросил я тихо, только для неё.

И— Уверена.

Я притянул её к себе. Крепко, почти до боли, вжимая в себя, как знамя вбивают в землю на завоёванной территории. Прижался губами к виску, вдыхая запах её духов, слёз и той непоколебимой внутренней силы, которая делала её моим якорем в этом безумном мире.

М— Никто не имеет права заставлять тебя плакать, — прошептал я в её кожу, в волосы, в саму её душу. — Никто. Даже чужая боль. Потому что твоя боль — это теперь моя боль. Понимаешь?

Она молча кивнула, и её руки крепче сжались на моей талии.

В её объятиях мир снова встал на место. Не тот, фальшивый, из позолоченного зала. Наш мир. Где мы — закон. Где её слёзы — объявление войны.

---

Мы вернулись в зал. Гул голосов ударил по ушам, как прибой. Кто-то смеялся, кто-то сплетничал у камина, кто-то демонстративно рассматривал картины на стенах, делая вид, что разбирается в искусстве.

Я поймал себя на том, что не слышу ни слова из того, что говорят мне важные люди в дорогих костюмах. Они что-то вещали про контракты, про поставки, про какие-то обязательства, а я кивал и смотрел поверх их голов туда, где на балконе стояла Изабелла.

Зейн и Адриано взяли на себя основную нагрузку — они поддакивали, вставляли нужные фразы, заполняли пустоту, которую я оставлял своим молчанием. Мне было плевать. Всё, что я видел — это тонкую фигуру на балконе, её волосы, которые играл ветер, и то, как она смотрела в сад, где мы только что стояли в обнимку.

Прошло минут пять. Может, десять. Я потерял счёт времени. Но когда заметил, как Изабелла обхватила себя руками, пытаясь согреться, внутри что-то щёлкнуло.

М— Извините, — бросил я собеседникам, даже не дослушав, и направился к выходу на балкон.

Она не вздрогнула, когда я накинул пиджак ей на плечи. Просто чуть повернула голову, узнавая моё тепло, моё дыхание, моё присутствие.

И— Посмотри на те кустовые розы, — её голос звучал мечтательно и тихо. Она указала подбородком в сторону сада. — Они прекрасно впишутся в наш сад. Такой нежный розовый оттенок... Мы можем такие же посадить?

Она осторожно, будто боясь обжечься, опустила голову мне на плечо.

М— Эти цветы будут посажены завтра утром, — пообещал я, и это было не пустое слово. Это был приказ. К утру розы будут посажены.

Изабелла промолчала, но придвинулась ближе. Её молчание было красноречивее любых благодарностей.

Мы простояли так, наверное, час. Может, больше. Время потеряло смысл. Был только ветер, её тепло, запах её волос и это хрупкое, драгоценное чувство покоя, которое она дарила мне одним своим присутствием.

Где-то там, в зале, заканчивался приём. Люди расходились, шуршали платьями, звучали прощальные любезности. Мне было всё равно.

Я очнулся, только когда понял, что не видел Зейна и Адриано уже довольно давно. Последний раз я замечал их у камина, но теперь оба исчезли.

М— Надо найти наших идиотов, — вздохнул я, целуя Изабеллу в висок. — А то опять устроят международный скандал без моего участия.

Она улыбнулась, поправляя пиджак на плечах.

И— Иди. Я тут постою ещё немного. Под охраной роз.

Я усмехнулся и, прежде чем уйти, задержал её взгляд. Чёрт, как же я люблю эту женщину.

В зале было уже почти пусто. Официанты сновали с подносами, собирая остатки пиршества. Я огляделся, пытаясь вычислить, куда могли запропаститься мои боевые товарищи.

И тут до меня донеслись голоса. Из библиотеки. Приглушённые, но напряжённые.

Я подошёл ближе и, не скрываясь, толкнул дверь.

Картина маслом: Зейн стоял у камина с таким видом, будто его только что окатили ледяной водой. А напротив него, уперев руки в бока, сверкая глазами, стояла Ребекка. Адриано застыл в углу с лицом человека, который очень хочет провалиться сквозь землю, но не может, потому что слишком хорошо воспитан.

— ...ты вообще понимаешь, что ты творишь? — шипела Ребекка, и в её голосе звенели слёзы. — Что ты несёшь? Какое право ты имеешь лезть в мою жизнь?

Зейн молчал. Впервые на моей памяти он молчал и не находил слов.

Я кашлянул.

М— Я так понимаю, вечеринка переехала сюда?

Три пары глаз уставились на меня. Адриано выглядел так, будто только что увидел спасательный круг.

А— Марко! — выдохнул он с неподдельным облегчением. — Мы тут... обсуждали... культурную программу.

М— Ага, — кивнул я, переводя взгляд с пылающей Ребекки на помятого Зейна. — Вижу. Очень культурно. Прямо высший пилотаж.

Ребекка всхлипнула и, резко развернувшись, вылетела из библиотеки, едва не сбив меня с ног.

Повисла тяжёлая тишина.

М— Зейн, — позвал я негромко. — Ты как?

Он дёрнул плечом, достал сигарету, но зажигалку не нашёл.

З— Нормально. — Голос хриплый, чужой. — Всё пучком.

М— Вижу, — усмехнулся я без веселья. — Прямо образцово-показательный пучок.

Адриано тяжело опустился в кресло и закрыл лицо руками.

А— Я пас. Я в этом не участвую. У меня вообще сегодня выходной по сценарию.

Зейн наконец нашёл зажигалку, прикурил, выпустил дым в потолок и посмотрел на меня усталыми глазами.

З— Марко. А правда, что цирк заказать было нельзя? Может, хоть клоуны отвлекли бы внимание от этого балагана?

Я хлопнул его по плечу.

М— Пошли. Изабелла там замёрзнет без меня. А вы двое... — я обвёл взглядом их обоих, — ...разбирайтесь сами. Но совет: не убивайте друг друга сегодня. Завтра будет новый день, полный новых возможностей для идиотизма.

Адриано простонал что-то нечленораздельное. Зейн горько усмехнулся.

Я вышел из библиотеки и направился обратно на балкон, к своим розам, к своей женщине, к своему покою.

Ветер всё так же играл с её волосами. Она стояла, опершись на перила, и смотрела в ночное небо. Мой пиджак всё ещё был на её плечах.

Я подошёл и обнял её со спины, утыкаясь носом в макушку.

И— Нашёл? — тихо спросила она.

М— Нашёл. — Я вздохнул. — У них там свои разборки. Женщины, слёзы, всё как положено.

И— Бедный Зейн, — улыбнулась Изабелла.

М— Скорее, бедная Ребекка, — поправил я. — Но они разберутся. Не маленькие.

Мы помолчали. Где-то вдалеке уехала последняя машина, увозя последних гостей.

И— Марко, — позвала она шёпотом.

М— М?

И— Спасибо, что пришёл.

Я поцеловал её в висок.

М— Я всегда приду. Куда угодно. Когда угодно. Запомни это.

Она повернулась в моих руках и посмотрела мне в глаза. В лунном свете её лицо казалось фарфоровым, хрупким, нереальным.

И— Я запомню.

Мы стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на розы в саду. Те самые, нежного розового оттенка. Завтра утром они появятся и в нашем саду.

Я обещал.