Без доверия нет любви

Сознание возвращалось не спеша, словно поднимаясь со дна тёплого, тёмного океана. Сначала — ощущение. Тяжёлое, тёплое, ровное дыхание у меня за спиной. Его рука, лежащая на моём боку, ладонь распластана чуть ниже груди, как живой, дышащий якорь. Запах — его кожи, пота, чего-то глубокого и мужского, смешанный с запахом чистого постельного белья.

Потом — звук. Не его дыхание. Другой. Тихий, размеренный, знакомый храп. Громче, чем вдохи Марко. Я приоткрыла один глаз, не двигаясь.

На полу, у моего края кровати, лежал Арес. Он растянулся во всю длину, его мощная чёрная грудь равномерно поднималась и опускалась. Один его глаз был приоткрыт — тонкая щель, в которой мерцал блеск бодрствующего стража, даже во сне. Он дежурил. Его присутствие было таким же неотъемлемым и успокаивающим, как стены этой комнаты.

Память нахлынула, яркая и обжигающая, как вспышка. Ночь. Библиотека. Грохот книг. Его ярость, ставшая моей. Кружево, разорванное в клочья. Стол, скрипевший под нашим весом. Не любовь. Война на телесном уровне. Заключение пакта кровью, потом и первобытной силой. А потом... кабинет. Карты. Лица. Генеалогические древа, похожие на схемы ядовитых растений. Его голос, ровный и деловой, рассказывающий о предательствах, длящихся столетиями.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как под веками пульсирует усталость. Но это была хорошая усталость. Усталость после сделанной работы. Не беспомощное изнеможение жертвы, а мышечная усталость воина после тренировки.

Его пальцы на моём боку слегка шевельнулись, сжали ткань моей — его — рубашки, которую я так и не сняла.
М— Ты не спишь, — его голос был низким, хриплым от сна, и прозвучал прямо у меня в волосах.

Я не стала притворяться.
И— Мысли разбегаются. Как тараканы при свете. Только вместо света — дворец Трёх Львов.
Он рассмеялся тихо, и смех его грудной клеткой отдался у меня в спине.
И— Поэтично. И точно. Особенно про тараканов.
И— Я запомнила не всё, — призналась я, глядя в полутьму на противоположную стену. — Все эти «ди Капо» и «ди Скали» сливаются. Особенно когда глаза слипаются.
М— Ты запомнила главное. Холодный взгляд отца, когда он смотрит на левый фланг стола. И то, что Луиджи трогает свой перстень с рубином, когда лжёт. Остальное — детали. Детали я буду держать в голове. Твоя задача — держать в голове их.

Он говорил так, будто мы были партнёрами на сложной миссии. Не босс и подчинённая. Не охранник и охраняемый. Партнёры. После вчерашней ночи, после той животной битвы и последующих часов учёбы, это уже не было игрой или уступкой. Это было фактом.

И— Аделина будет там, — сказала я, не как вопрос, а как констатацию.
М— Да. И её муж, Эмилио Риццо. Он не самый влиятельный, но хитрый. Держится в тени отца, но имеет свои каналы в судоходстве. С Аделиной... — он сделал паузу, — постарайся не пересекаться взглядами слишком явно. Не подавай виду, что вы общались. Для всех вы — чужие. Она жена союзника, ты — моя... — он снова запнулся.
И — Твоя проблема, — закончила я за него, но без горечи. Констатируя.  М— Твоя беременная проблема, которую всем придётся принять в уравнение. — Моё будущее, — поправил он тихо, но твёрдо. Его рука на моём боку стала тяжелее, как будто хотела через ткань и кожу коснуться тех, кто спал глубже. — И моё настоящее. И пусть они подавятся этим будущим, если посмеют косо посмотреть.

В его голосе зазвучала та самая, опасная сталь. Но теперь она грела, а не пугала. Она была направлена не на меня. На мир за стенами.

Мы лежали молча. Я слушала, как бьётся его сердце у меня за спиной. Слушала храп Ареса. И прислушивалась внутрь себя. К тихой, двойной работе, которая шла там, под ладонью Марко. Никаких толчков ещё не было. Только знание. Тихое, непреложное знание.

И— Я боюсь, — прошептала я в подушку. Не ожидая, что скажу это вслух.
М— Я знаю, — ответил он, не пытаясь утешить пустыми словами. — Я тоже. Каждый день. С того момента, как увидел в данных которые мне передал  Данте. Это... сжимает всё внутри в ледяной ком. Страх за вас.

«За вас». Не «за тебя». За вас. За всех троих. Это маленькое слово значило больше, чем все его предыдущие клятвы.
И— Но мы пойдём, — сказала я, уже утверждая.
— Потому что отступать некуда. Потому что если не заявить о себе сегодня, завтра они решат, что можно на тебя давить. И начнут с малого. Подарок «для малыша» от сомнительного человека. «Забота» о твоём здоровье через своего врача.

М – Попытка изолировать. Нет. — Его голос стал резким, как лезвие. — Мы бьём первыми. Сегодня. Мы приходим, и мы показываем, что ты не подарок судьбы и не случайная оплошность. Ты — мой выбор. И этот выбор имеет последствия в виде двух новых наследников крови Виттори. Пусть переваривают.

Он говорил о нас, о детях, как о политическом акте. И в этом не было ничего оскорбительного. В его мире это и была высшая форма защиты. Признание ценности. Легитимизация.

Арес на полу вздохнул, перевернулся на другой бок и продолжил храпеть. Эта обыденность, этот простой собачий звук ворвались в наш тяжёлый разговор и слегка разрядили напряжение.

Я улыбнулась в темноту. Потом осторожно повернулась к нему, лицом к лицу. В утренних сумерках его черты были размыты, но глаза блестели — усталые, но ясные.
И— Спасибо, — сказала я.
М— За что? — он нахмурился.
И— За то, что не говоришь «не бойся». За то, что говоришь «мы». За то, что вчера... — я запнулась, не зная, как назвать тот взрыв в библиотеке.
М— За то, что вчера мы снова нашли общий язык, когда слова кончились, — закончил он за меня. Его рука поднялась, и он провёл костяшками пальцев по моей щеке. — Он, правда, у нас своеобразный. Но он работает.

Я кивнула, прижимаясь щекой к его ладони. Работает. Да. Страх никуда не делся. Но теперь он был не парализующим ужасом одинокой девушки в золотой клетке. Он был холодным, расчётливым адреналином солдата перед боем. Солдата, у которого есть команда. Недоверчивая, сложная, сломанная команда, но — команда.

В дверь тихо постучали. Три ритмичных удара. Адриано.
А — Марко. Через три часа выезд. Все готово.
М— Принято, — отозвался Марко, не повышая голоса.

Реальность, грубая и неумолимая, снова вступила в свои права. Стратегическая пауза закончилась.

Я отодвинулась, собираясь встать. Нужен был душ. Нужно было выбрать оружие — то самое платье, в котором я предстану перед целым зверинцем сицилийских львов и львиц. Нужно было съесть что-то, несмотря на подкатывающую тошноту. Нужно было стать той самой «Изабеллой», которая не дрогнет.

Марко сел на краю кровати, уже полностью проснувшийся, его лицо снова стало маской собранности. Он посмотрел на меня.
М— Готовься. Я пришлю Данте для последней проверки. И... Изабелла?
И— Да?
М— Какая бы маска у тебя сегодня ни была, — он сказал, глядя мне прямо в глаза, — я знаю, что под ней. И это даёт мне больше силы, чем все армии Луиджи.

Он встал и вышел, чтобы отдать последние распоряжения. Арес поднял голову, посмотрел на закрывшуюся дверь, потом перевёл взгляд на меня, вздохнул и, устроившись поудобнее, снова закрыл глаза. Его дежурство продолжалось.

Я осталась одна в постели, но одиночество это было другого качества. Оно было наполненным. Заряженным. Как тишина в ушах после мощного взрыва, из которой рождается новая, более чёткая картина мира.

Я положила обе руки на живот.
И— Ну что, команда, — прошептала я. — Пора одеваться.

И, странное дело, мне показалось, что где-то в глубине, под сердцем, тихо-тихо отозвались два едва уловимых, согласных стука. Или это просто билось моё собственное сердце, готовое к бою. Неважно. Мы были вместе. Все четверо. И этого было достаточно, чтобы встать, принять душ и начать превращаться в ту самую женщину, которой предстояло сегодня потрясти основы целого мира.

Войдя в гардеробную, мой взгляд без колебаний упал на черное платье с тончайшим кружевным корсетом и воздушной накидкой — наряд, строгий и в то же время изысканный, идеально скрывающий пока еще неочевидные перемены в моей фигуре. Изюминкой сегодняшнего образа должен был стать жемчуг. Я надела полный набор: серьги-гвоздики, элегантный чокер, обвивающий шею, и несколько тонких браслетов. Прическа — мягкие, живые локоны, ниспадающие на плечи. На ногах — лаконичные лодочки на изящном каблуке, в руке — небольшая черная сумка от Valentino.

Покинув гардеробную, я направилась к парковке, где меня должен был ждать Марко. Выйдя на улицу, я увидела его, непринужденно облокотившегося на капот Bugatti. Он был в черном костюме, который, казалось, был отлит по форме его тела, и мне вдруг дико захотелось снять с него пиджак и рубашку, чтобы рассмотреть каждую рельефную мышцу. Увидев меня, он медленно улыбнулся и направился навстречу.

М— Ты похожа на настоящую жемчужину, — произнес он, наклоняясь, чтобы оставить легкий, жгучий поцелуй у меня на шее.
И— Спасибо. Не слишком? — спросила я, делая шаг назад, чтобы дать ему рассмотреть весь образ.
М— Ты всегда прекрасна. Забудь слово «слишком», — его голос внезапно стал низким и властным. Он взял меня под локоть и уверенно повел к машине.

В салоне я заметила отсутствие Адриано и Зейна.
И— А где ребята? — поинтересовалась я, пока он заводил двигатель.
М — Они встретят нас у особняка, — коротко ответил он, одной рукой управляя рулем, а другой переплетая свои пальцы с моими.

Дорога пролетела быстро. Я смотрела в окно, любуясь мелькающими пейзажами Италии, стараясь успокоить легкое волнение, щекочущее нервы.

Когда мы въехали на территорию особняка, на нас устремилось множество взглядов. Послышался сдержанный шепот, кто-то открыто разглядывал, кто-то делал вид, что поглощен своими делами. Я была благодарна последним — сегодня мне совсем не хотелось быть центром всеобщего внимания.

Резкий звук мотора нарушил тишину. На территорию, словно черная пуля, влетел спортивный автомобиль. Я сразу узнала водителя — Зейн. Он вышел из машины в безупречно сидящем костюме, подчеркивавшем его атлетичное телосложение. Но настоящее потрясение ждало меня, когда он открыл пассажирскую дверь. Из салона вышла Ребекка.

Она была в голубом платье с корсетом, и этот цвет делал ее похожей на лучик света, пробившийся сквозь грозовые тучи. Увидев меня, ее нахмуренное лицо озарила яркая, искренняя улыбка, будто мы не виделись целую вечность. Она направилась ко мне быстрее Зейна, который шел следом с привычной хозяйской уверенностью.

Ребекка крепко обняла меня, и в этом объятии было столько тепла и тоски, что сердце екнуло.
Р— Прости, если переборщила, — она отстранилась, ее глаза сияли. — Я так по тебе соскучилась! Давай уйдем куда-нибудь? В сад, поболтаем?
И— Конечно! — ответила я, радостно сжимая ее руку. — Марко, ты не против? — обернулась я к нему.
М— Только не замерзни, — он кивнул, но его взгляд был внимательным, оценивающим. — Если что — сразу внутрь.

Взяв Ребекку за руку, я повела ее прочь от людных взглядов, вглубь ухоженного сада.
Р— Куда мы? — спросила она.
И— Не знаю, — призналась я. — Я надеюсь что ты знаешь здесь все уголки.
Р— Пойдем, я покажу тебе одно место, — она улыбнулась и уверенно повела меня по тропинке к увитым цветами и плющом дубовым качелям.

Мы сидели на скамье, окружённой зеленью сада, и я чувствовала, как напряжение, исходящее от Ребекки, в воздухе становилось всё более осязаемым. Она не говорила ни слова, только играла пальцами с небольшим ожерельем на шее, поглядывая в землю. Иногда её взгляд поднимался, но быстро опускался снова, словно что-то не позволялось ей смотреть в глаза.
Я пыталась найти слова, которые могли бы развеять этот невидимый барьер. Обычные слова, те, что не пронзают, не оставляют следов. Но это было невозможно. Мы обе знали, что в воздухе висит больше, чем просто приветствие.

Ребекка сглотнула, её губы слегка дрожали, но она не позволила себе пустить ни одной слезы. Я чувствовала, как каждое слово в её голове было на вес золота, а каждая эмоция — как игла, вонзающаяся в кожу, которую она пыталась скрыть. Всё её тело напряглось, словно натянутая струна. И всё же, несмотря на этот сдерживаемый натиск, она всё-таки отыскала силы говорить.

Р— Я... не привыкла так, — её голос был тихим, но в нем чувствовалась борьба. — Слишком много слабости, чтобы быть откровенной. Странно, что я говорю это тебе. Но тут, в этом саду, когда никто не видит, я понимаю... что мне нужно об этом поговорить. Я не могу больше просто молчать.

Я молчала, давая ей время. Время признаться в том, что она так долго скрывала.

Ребекка вздохнула, будто пытаясь разорвать невидимую цепь, связывающую её с этой тяжестью, и продолжила.
Р— Я знаю, что ты думаешь: "Почему ты не можешь просто быть собой?" — она коротко хмыкнула, пытаясь убрать с лица напряжённую маску. — И ты права. Ты права во всём. Ты легко быть собой. Ты можешь переживать и оставаться сильной. А я... — она замолчала, будто слова не хотели выходить. — Я... не умею этого. Не умею быть открытой. Мне страшно. Страшно, что если я откроюсь, то разрушится всё, что я построила. Страшно, что я буду слабой, и тогда все увидят меня такой, какая я есть, — хрупкой, обманчиво нежной, ранимой.

Я не могла не заметить, как она при этом избегала моего взгляда, словно боясь того, что увижу. И в этой моментальной уязвимости я поняла, что Ребекка, несмотря на всю свою жесткость, носит внутри себя столько боли и сомнений, что их вес, возможно, сдерживает её больше, чем что-либо.

И— Ты не обязана быть сильной для всех, Ребекка. Иногда можно позволить себе слабость, — тихо сказала я, надеясь, что мои слова хоть немного ослабят её натянутую решимость.

Она подняла глаза, и в них мелькнуло нечто — не агрессия, не страх, а сожаление. Сожаление о том, что она, возможно, упустила шанс быть настоящей, что позволила этим стенам вокруг себя вырасти, настолько высоко, что теперь они сдерживали даже её чувства.

Р— Я всегда думала, что слабость — это тот самый камень, который тянет ко дну, — произнесла она, обрывая паузу. — А теперь, когда я смотрю на тебя, вижу, как ты не боишься своей уязвимости, я начинаю сомневаться. Может, всё это время я просто тянула пустую оболочку? Может, не нужно было защищаться так сильно, как я это делала? Может, я могла бы быть другой... Ты не боишься обнажиться, и это мне страшно, Изабелла. Ты совсем не такая, как я. И я завидую тебе белой завистью.

Я вздохнула и осторожно положила руку ей на плечо. Всё это время я думала, что Ребекка — это несломленная железная женщина, а теперь она показала мне, как она ломается, пытаясь жить под гнётом своего образа. Не изображение силы, а её отражение в зеркале, которое становится всё более искажённым.

И— Я не всегда такой была. Я тоже строила стены. Я тоже боялась показать себе уязвимость. Но, видишь ли, — я улыбнулась, — когда ты переживаешь много боли, она либо разрушает тебя, либо делает твоё сердце крепче. И когда ты позволяешь себе быть слабой, ты не становишься слабее. Ты просто перестаешь бояться.

Ребекка не ответила. Она просто сидела, отпустив мой взгляд, как если бы её душа почувствовала облегчение, но не могла поверить в это облегчение ещё. Её руки были сжаты в кулаки, а лицо все ещё сохраняло свою напряжённость. Но в её глазах был тот момент, когда она начала понимать: не все битвы нужно вести в одиночку.