Без доверия нет любви

Мир уплыл из-под ног. В прямом смысле. Я ухватилась за спинку кровати, чувствуя, как холодная волна слабости поднимается от пяток к вискам. В ушах — высокий, леденящий звон. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, срываясь на неровную, пугающую аритмию.

Не сейчас. Только не с ними.

Паника, острая и слепая, метнулась в поисках выхода. Данте. Нужен Данте. Пальцы скользили по экрану телефона. Длинные гудки. Пустота.

И— Он в отъезде, — прошептала я себе, и от этих слов стало ещё страшнее. — Вернётся завтра.

Завтра может не быть. Эта мысль пронзила сознание, как нож. Я съехала на пол, прижав ладонь к ещё плоскому животу. Тишина. Не та, мирная, а густая, зловещая. Я не чувствовала их. Только эту всепоглощающую слабость, пожирающую меня изнутри.

Марко. Мысль о нём была как ошпаривание. Нет. Не его паника, не его всепоглощающий контроль, не этот взгляд, в котором я сейчас увижу только свою уязвимость. Адриано. Но его здесь нет. Охранник за дверью — просто солдат. Он поднимет тревогу, и всё начнётся по-старому.

И тогда, сквозь пелену страха, проступило другое имя. Колкое, циничное, неприятное. Зейн. Тот, кто всегда в тени, где пахнет настоящей опасностью. Тот, кто решает проблемы, а не разводит вокруг них сантименты.

Это было отвратительно. Но это был единственный шанс.

Он ответил на втором гудке. Голос — хриплый от сна, полный раздражения.
З— Лучше бы это был конец света. Я в него хоть верю.
И— Зейн. Это Изабелла.
Пауза. Короткая, но настороженная.
З— У тебя пять минут. Начинай.
И— Мне плохо. Головокружение. Слабость. Данте нет. Не зови Марко.

Ещё пауза. Потом резкий, деловой
щелчок.

З— Адрес комнаты я знаю. Не двигайся. Не звони больше никому. Это теперь моя проблема.

Он вошёл не через три минуты, а через две. В чёрном, будто тень, материализовавшаяся из тьмы коридора. Его взгляд, всегда насмешливый, стал холодным и сканирующим. Упал на меня, сжатую в комок на полу, и прочёл всё без слов.

З— Боль? — отрывистый вопрос.
И— Нет.
З— Кровь?
И— Нет.
З— Сознание теряла?
И— Почти.
Он издал короткий, неодобрительный звук, что-то вроде «хмф», и набрал номер.
З— Миа. Проснись. Да, я. Нужен твой профессиональный взгляд, а не твоё бла-бла-бла. Нет, не я. Беременная. Нет, официальные врачи — мимо. Каттанео, боковой вход у роз. Пятнадцать минут. И, Миа? — Его голос опустился до опасного шёпота. — Если опоздаешь на секунду, я расскажу твоему мужу про ту поездку в Рим. Ту самую. Ты поняла.

Он положил трубку и присел на корточки передо мной, его лицо оказалось на одном уровне с моим.
З— Сейчас встаём. Медленно. Ты не геройствуешь, ты сотрудничаешь. Моя рука — твой поручень. Дави на неё, а не на моё терпение.

Когда он усадил меня в кресло, а женщина по имени Миа начала свой осмотр, Зейн стоял у двери, спиной к нам, наблюдая за коридором. Казалось, он не слушал, что происходит в комнате. Но когда Миа тихо произнесла «двойня», его спина на мгновение стала неестественно прямой.

После укола и инструкций Миа ушла. Зейн повернулся. Его лицо было каменным.

З— Ну что, принцесса на горошине, — начал он, и его обычная издёвка теперь звучала как скрежет металла.— Хотела поиграть в независимость? Почти получилось. Анемия, гипотония, нервное истощение. Браво. Ты не дерешься с Марко, ты воюешь с собственным телом. И проигрываешь.

И— Я не просила твоей оценки, — выдохнула я, всё ещё слабая.
З— А я не спрашивал, просишь ты или нет. Ты стала моей проблемой в ту секунду, как набрала мой номер. Знаешь, чем я занимаюсь? — Он сделал шаг вперёд. — Я устраняю проблемы. Быстро, тихо, эффективно. И сейчас ты — проблема. Не потому что ты здесь. А потому что ты на грани того, чтобы создать гораздо большую проблему — два трупа вместо одной истерички.

И— Они не трупы! — яростно вырвалось у меня.
З— Пока! — рявкнул он так, что я вздрогнула. — Пока ты не решишь, что твоя гордость важнее их пульса! Ты думаешь, это героизм — молчать и терпеть? Это идиотизм высшей пробы. Марко — идиот. Ты — вторая. Идиотка.

Он выдохнул, провёл рукой по лицу.
З— Ладно. Слушай сюда и запомни. Новые правила. Твои правила кончились, когда ты поползла по полу. Теперь — мои. Если тебя хоть раз ещё тряхнёт, если голова закружится — ты звонишь. Мне. Не Марко, который устроит тут оперу. Не Адриано, который будет искать компромисс. Мне. Я привезу врача, замеду следы и никому не позвоню с соплями. Ты мне не нравишься. Я тебе — тем более. Но я профессионал. А ты теперь — мой профессиональный долг. Поняла?

Я молчала, ненавидя его всем сердцем за то, что он прав.
З— Марко узнает, — добавил он, и в его глазах мелькнула тень привычной ехидны. — От меня. Холодный отчёт. Потому что если он узнает от кого-то другого, он не просто сойдёт с ума, он разнесёт пол-Сицилии. А у меня на завтра другие планы. Так что отдыхай. И ешь то, что прописала Миа. В следующий раз шприц буду втыкать я. Без предупреждения. Всё, сеанс самобичевания окончен.

Но это было еще не конец.

Приезд Деборы был как тихое землетрясение. Марко, получивший от Зейна тот самый «холодный отчёт», стоял в холле, бледный и сжатый, как пружина. Она вошла, сняла перчатки и, не глядя на сына, произнесла:

Д— Марко, дорогой, ты похож на призрака, который забыл, куда ему является. Иди, выпей виски. Крепкого. Нас не беспокой.

М— Мама...
Д— Я сказала, не беспокой.

Он ушёл, потерпев поражение без боя. Дебора повела меня в зимний сад. Она не спрашивала, я хочу ли чаю. Она приказала его принести. И когда он стоял между нами, она начала.

Д— Зейн, — произнесла она, пробуя слово на вкус. — Интересный выбор. Рискованный. Почему не Адриано?
И— Его не было в доме.
Д— А Зейн был. И ты знала, что он здесь. Ты знала его номер. — Она отхлебнула чаю. — Это уже не паника. Это расчёт. Пусть примитивный, но расчёт. Расскажи.

И я рассказала. Сжато. Про слабость, про страх, про звонок. Дебора слушала, не перебивая.
Д— И что сказала Миа? — спросила она, когда я замолчала.
И— Что... всё в порядке. Но нужно беречь себя.
Д— Миа — хороший врач. Но скверная актриса. У неё на лице было написано больше, чем в её заключении. Сколько?
Я замерла. Она смотрела на меня прямо, без угрозы, но и без возможности солгать.
И— ...Двое.
Глаза Деборы блеснули. Не умилением. Азартом.
Д— Два, — повторила она. — Сила и дубликат. Надёжность и риск. Ты понимаешь, что ты только что из статуса «личной проблемы моего сына» перешла в статус «стратегического актива семьи»?
И— Я не хочу быть активом!
Д— А что ты хочешь быть? — её голос стал тише, но твёрже. — Невестой? Женой? Любовницей? В этом доме все — активы. Я — актив. Марко — актив. Эти дети — активы высшей ценности. Их будут защищать. И за ними будут охотиться. Твоя задача — решить, будешь ли ты просто инкубатором для этих активов или их хранителем. Хранитель имеет право голоса. Инкубатор — только обязанности.

Она достала из сумочки не визитку, а потёртый жетон.
Д— Мой сын любит тебя, как умеет. Огнём, который сжигает. Его нужно научить греть, а не жечь. Или затушить. Но для этого нужна сила. Не эмоция — воля. Ты сегодня проявила волю. Позвала того, кто нужен, а не того, кто нравится. Это начало.

Она положила жетон на столик.
Д— Это не дружба. Это страховка. От самой себя. От него. От всех нас. Там, в Цюрихе, лежат ключи от другой жизни. На тот случай, если ты решишь, что игра не стоит свеч, но сдаваться — не в твоих правилах. Если ты решишь не бежать, а перегруппироваться. Ты и я. Больше никто.

И— Почему? — вырвалось у меня. — Почему вы мне это даёте?
Дебора улыбнулась. Впервые. Улыбка была печальной и бесконечно усталой.
Д— Потому что когда-то мне такой жетон подарила моя свекровь. И он спас мне жизнь. Не физическую — ту, что внутри. Женщины в нашем мире либо становятся такими же чудовищами, как мужчины, либо находят способ сохранить в себе человека. Я выбрала второе. Теперь твой ход.

Дебора ушла, оставив в воздухе запах дорогих духов и тяжёлое, как свинец, послевкусие её слов. Я сидела одна в зимнем саду, сжимая в ладони холодный металл жетона. «Стратегический актив». «Хранитель». «Инкубатор».

Слова кружились в голове, смешиваясь с остатками слабости. Мне нужно было двигаться. Сделать что-то простое, физическое, чтобы ощутить себя не пешкой на доске, а хотя бы просто женщиной. Я поднялась и, не глядя на охранника у выхода, пошла не в свою спальню, а дальше по коридору.

Марко, выполняя своё первое глупое правило («у тебя будет всё»), отвел под моё личное пользование целое крыло. Там, за тяжелой дубовой дверью, была Гардеробная. Не комната — зал. Та самая, о которой я в шестнадцать лет читала в глянцевых журналах и тут же закрывала, потому что это было так же далеко от моей жизни, как полёт на луну.

Я толкнула дверь. Свет зажёгся сам, мягкий, льющийся из скрытых ниш. И я замерла.

Она простиралась на добрых пятьдесят метров. Стеллажи из светлого ясеня. Вращающиеся вешалки с одеждой — от простых хлопковых футболок до вечерних платьев, на которых даже не было ценников. Полки с обувью, аккуратно расставленной, как в музее. В центре — остров с ящиками, полными шёлкового белья, и три огромных, до самого потолка, зеркала в позолоченных рамах. У дальней стены — витрина с сумками. И это была лишь малая часть.

Он не просто купил одежду. Он купил выбор. Целую вселенную возможных образов — от студентки до светской львицы, от скромницы до роковой женщины. Всё было моего размера. Всё было высшего качества. Всё было безмолвным криком: «Смотри, что я могу тебе дать. Смотри и будь благодарна. Или хотя бы покорна».

Роскошь давила. Она была тише криков, но гуще. Я подошла к одному из стеллажей и провела рукой по плечикам. Шёлк, кашемир, тончайшая шерсть. Здесь было тепло, сухо, пахло кедром и деньгами. И было безумно, невыносимо одиноко.

Медленно, почти ритуально, я сняла своё дневное платье — простое, помятое от постели, единственное, что было действительно моим в этом поместье. Я бросила его на пуфик, и оно выглядело жалким пятном на идеальном персидском ковре.

Потом я подошла к полке с пижамами. Выбрала не шёлковый комплект, а мягкую, поношенную на вид футболку из коллекционного хлопка, которая стоила, наверное, как моя прошлая месячная аренда. Я надела её. Она была невероятно мягкой и пахла свежестью. Затем я взяла самые простые на вид шорты. Там было до всех ароматов духов, мне приглянулся аромат ванили в мисте. Переодевшись:

Я стояла перед зеркалом в этом нелепом, дико дорогом «домашнем» образе. Отражение показывало бледную девушку с огромными глазами, в одежде, которая не принадлежала ни миру Марко, ни её прошлой жизни. Она висела на мне, как чужой кожа. Но под тканью, на ещё плоском животе, спали двое. Мои двое. Они были единственным, что связывало это зеркальное отражение с реальностью.

Я повернулась и увидела в другом зеркале, у входа, тень. Охранник? Нет. Он стоял неподвижно в дверном проёме, не решаясь войти. Марко. Он видел меня. Видел, как я выбирала самую простую вещь в этом храме излишеств. Видел, как я примеряла на себя эту чужую роскошь, как кожу, которая не приживётся.

Наши взгляды встретились в зеркале. В его глазах не было ни гнева, ни триумфа. Только глубокая, невыразимая усталость и что-то похожее на стыд. Он понял. Понял, что его самый щедрый дар — этот дворец из вещей — был для меня лишь ещё одной, более красивой клеткой. И что единственное, что я взяла из неё, — это тряпку, чтобы прикрыть наготу.

Он молча отступил в коридор, и тень исчезла. Я осталась одна в этом огромном, безмолшном зале, одетая в тысячедолларовый хлопок, чувствуя себя голой и бесконечно далёкой от дома.

Ночь. Стук в дверь. Не тот, наглый, что мог бы быть у Зейна. Три робких, почти неслышных удара.

М— Изабелла?
Голос Марко. Не властный. Сломанный.
Я не ответила.
М— Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. — Пауза. — Зейн доложил. Мама была. Я не спрашиваю, о чём.

Ещё пауза. Я слышала, как он прислонился лбом к дереву.

М— Я не знаю, как это делать. Как быть... правильным. Я всё ломаю. Я сломал и это.
Его голос дрогнул.
М— Дай мне одну команду. Одну. Самую простую. «Принеси воды». «Уйди». «Замолчи». Что угодно. И я выполню. Без вопросов. Пожалуйста. Дай мне что-то сделать. Потому что иначе я сойду с ума.

Я лежала в темноте, сжимая в руке холодный металл жетона. Жетон был тяжёлым. Его слова были ещё тяжелее. В голове пронеслись картины: его ярость, его холод, его невыносимая забота... и чёрная, тёплая морда, тыкающаяся в ладонь. Тот единственный, кто в этом доме любил без условий и не ждал ничего взамен.

И— Марко.
М— Да? — он отозвался мгновенно, будто ждал этого всю жизнь.
И— Принеси... — я сделала глубокий вдох. — Принеси мне стакан гранатового сока. И... приведи Ареса. На ночь. Оставь сок у двери, и чтобы он... чтобы он вошёл один.

Тишина за дверью стала абсолютной. Густой, как смоль. Я почти слышала, как в его голове щёлкнули шестерёнки, пытаясь расшифровать этот странный, двойной приказ. Сок — это понятно. Но собака... Это был не просто предмет. Это была просьба о присутствии. О живом, тёплом, невинном существе в этой каменной, холодной комнате.

М— Хорошо, — наконец прозвучало за дверью. Один-единственный, сдавленный слог. — Я приведу его. Сейчас.

Быстрые, почти бегущие шаги затихли в коридоре. Через десять минут у двери послышался лёгкий скрежет — он ставил поднос. Потом — тихий, ласковый щелчок поводка и негромкое, сдавленное: «Иди».

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель проскользнула большая, чёрная тень. Арес вошёл, осторожно потоптался на месте, обнюхивая воздух, и тут же направился ко мне. Его холодный, влажный нос ткнулся мне в руку, а потом тяжёлая, тёплая голова легла на край кровати с тихим, довольным вздохом.

За дверью больше не было слышно шагов. Он не ушёл. Он остался где-то там, в темноте, сидя на полу у стены, сторожа нас троих — меня и двух наших спящих тайн — снаружи, пока его пёс сторожил нас изнутри.

Я одной рукой вцепилась в шерсть Ареса, чувствуя, как дрожь наконец начинает отпускать, а другой сжала жетон. Одна тайна защищала другую. А между ними, как живой мост из простой преданности, лежал чёрный доберман, храпящий у моих ног.

Симптом был купирован. Теперь начиналась болезнь под названием «будущее». И её лечение только началось. Первой, крошечной, нелепой дозой стал стакан сока и собака, приведённая тем, кто привык только брать, но в отчаянии научился наконец отдавать. Пусть пока что — только своего пса.