Без доверия нет любви

Мой кабинет в Буэнос-Айресе — идеальная клетка. Стекло, сталь, вид на бесконечное море огней, которые ничего не освещают. Особенно — не освещают того, что происходит внутри меня.

Я ждал. Вся моя власть, все мои связи, каждый грязный доллар в итоге свелись к этому — к ожиданию сообщения с другого конца света. Телефон лежал на столе. Холодный. Немой. Как я.

Он завибрировал. Один раз. Сухо, как щелчок предохранителя.

Я не бросился. Я сделал глоток воды — она была тёплой, безвкусной. Поставил стакан. Подошёл. Каждое движение — расчёт, контроль. Единственное, что у меня осталось.

Отчёт. Лаконичный. Профессиональный. Убийственный.

«...предпринята попытка установить причину визита... объект проявил признаки повышенной осторожности... наблюдение утрачено... причина визита в клинику не установлена.»

Я прочитал. Мой мозг, выдрессированный годами выискивать слабости и угрозы, тут же выделил суть. Они спугнули её. Мои люди. Люди, которых я нанял, чтобы просто знать, жива ли она, дышит ли.

Идиоты. Грубые, тупые идиоты, которые тычутся палкой в рану, которую сами же и нанесли. Они подошли слишком близко. Заставили её снова почувствовать погоню. Заставили её бежать.

Стакан в моей руке треснул. Не со звоном — с глухим, влажным хрустом. Осколки впились в ладонь. Боль. Острая, чистая. Заслуженная. Я не бросил его. Аккуратно поставил на стол. Разжал пальцы. Кровь. Ну и что.

Я набрал номер. Тот, кто отвечал, был профессионалом. Голос ровный, без эмоций.

М— Кто отдал приказ вступать в контакт? — Мой голос прозвучал ровно. Как лезвие.
— Стандартная процедура, сеньор Витеро. Для оценки состояния...

Состояния.

Это слово вонзилось глубже осколков. Какое состояние? Она больна? Ей плохо? Страх, дикий и слепой, рванул из темноты, которую я так тщательно запирал. Я затолкал его обратно. Сейчас не время.

М— Вы не должны были её трогать, — перебил я его. Каждое слово — гвоздь в крышку его профессионального гроба. — Ни намёком. Ни взглядом. Ваша задача была — видеть и молчать.

— Мы пытались повысить эффективность...

М— Вы спугнули добычу, — мой голос стал тише, от этого — опаснее. — Вы доказали ей, что опасность реальна. И что исходит она от меня. Потому что это я вас послал. Контракт расторгнут. Вы и ваша команда исчезаете. Если я замечу любой из ваших следов в радиусе тысячи километров от неё, ваши вдовы будут искать вас дольше, чем вы её. Понятно?

Щелчок отбоя был громче выстрела. Тишина.

Я сидел, глядя на свою окровавленную ладонь. Забинтовал её первым, что попалось под руку, — шёлковым платком. Ирония. Шёлк для крови. Роскошь для наказания.

Вошли Адриано и Зейн. Они всё знали. Зейн одним взглядом оценил ситуацию — разбитый стакан, кровь, моё лицо.

З— Ну что, — хрипло бросил он. — Ткнули палкой в осу, а она ужалила?

М— Не в осу, — ответил я, не отрывая взгляда от темноты за окном. — В то, что и так уже было ранено. И заставили её улететь. Теперь мы не знаем, куда.

— Что будем делать? — Адриано. Голос спокойный, но в глазах — понимание. Понимание всей глубины моего провала.

Я обернулся к ним. Всё, что было во мне — ярость, страх, эта чудовищная, всепоглощающая вина, — я спрессовал в одно. В холодную, алмазную решимость.

М— Мы всё делали неправильно. — Мой голос прозвучал в тишине кабинета чётко. — Мы искали женщину. Её лицо, её следы. Она умнее. Теперь она будет прятаться как... идея. Как тень.

З— И как искать тень? — усмехнулся Зейн, но усмешка была беззлобной. Выжидающей.

М— Не искать, — сказал я. — Вычислять. Она не может исчезнуть полностью. Ей нужны еда, аптека, деньги. Она оставит след в системах. Не в камерах. В банках. В аренде. В покупках. Особых покупках.

Я посмотрел на Адриано. Он уже понял.

М— Убрать всех грубиянов. Вся эта команда — к чёрту. Нам нужны аналитики. Лучшие. Те, кто может мониторить финансовые потоки, анонимные договоры аренды в глуши, заказы еды в удалённые районы. Всё, что выглядит как жизнь вне системы. Она не будет пользоваться картами. Значит, будут обналичивания. Нужно найти источник.

А — И если найдём? — спросил Адриано.

М— Ничего. — Это слово далось мне труднее, чем любое приказание о расправе. — Никакого приближения. Только наблюдение. С максимального расстояния. И... — я сделал паузу, — приоритет номер один — убедиться, что к этим следам не подбирается никто другой. Ни враги отца, ни конкуренты, ни любопытные. Любой, кто проявит интерес, становится нашей новой целью. Мы создадим вокруг неё... вакуум. Защитный пузырь из отсутствия.

Зейн присвистнул.

З— Охранять призрака, даже не зная, где он?

М— Да, — ответил я, вставая. Вся моя тяжесть, вся моя мощь теперь были направлены на эту одну, невозможную задачу. — Это единственный способ не причинить ей ещё большего вреда. Я стану её невидимым щитом. Демоном-хранителем, которого она никогда не увидит.

Я подошёл к окну. Где-то там, за океаном, под другим небом, она была одна. Напуганная. Из-за меня.

М— А я, — произнёс я так тихо, что слова едва долетели до них, — я еду в Мадрид.

А— Чтобы быть ближе? — уточнил Адриано.

М— Чтобы быть достаточно близко, — поправил я. — На случай, если этот «вакуум» даст трещину. Если кто-то другой всё-таки сумеет до неё добраться. Чтобы я мог лично разобраться. Быстро. Окончательно.

Тишина в комнате стала густой, как смола. Они понимали. План был безумен. Но это был единственный возможный путь. Любить, не обладая. Искать, чтобы никогда не найти. Защищать то, местонахождения чего не знаешь.

З— И что ты будешь делать, — спросил Зейн, глядя мне прямо в глаза, задавая самый страшный вопрос, — если всё-таки узнаешь, где она? Точно.

Я долго смотрел на отражение города в стекле. На огни, которые были такими же далёкими и холодными, как звёзды.

М— Ничего, — выдохнул я наконец. Это слово обожгло горло. — Я буду знать, что она жива. Что у неё есть крыша. Что она... в безопасности. И этого... — голос сорвался, — должно хватить.

Но мы все трое знали — этого никогда не будет достаточно. Ни для меня. Ни для этой чудовищной, сосущей пустоты, что она оставила внутри. Но это — единственный дар, который я могу ей сделать. Моё собственное отсутствие. Моё обещание молчать и охранять её покой из тени.

Я повернулся к ним. На моём лице не было ни слабости, ни сомнений. Только воля. Стальная, негнущаяся воля человека, который принял самое трудное в жизни решение и будет нести его крест до конца.

М— Готовьте самолёт, — сказал я Адриано. — И найдите мне лучших. Мы начинаем новую охоту. Самую важную в моей жизни.

Охоту за своей собственной совестью. За правом когда-нибудь, может быть, взглянуть ей в глаза и не увидеть в них отражения того ужаса, который я ей принёс.

Самолёт брал высоту, отрываясь от огней Буэнос-Айреса, которые быстро превращались в россыпь тусклого жемчуга на чёрном бархате ночи. В салоне — тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателей. Адриано и Зейн спали в креслах напротив, на лицах — отпечаток усталости от бессонных суток и абсурдности миссии.

Я сидел у иллюминатора, не в силах сомкнуть глаз. Передо мной на откидном столике лежал не планшет с данными, а единственная фотография. Та самая, с её дня с рождения. Она смеялась, запрокинув голову, в том самом черном платье, а на столе горели свечи. Я не, тот кто сделал этот снимок, эту фотографию мне прислали. Помнил только её запах в тот вечер когда мы сидели на скамейке — смесь духов, нежности и чего-то беззащитного, что заставляло меня хотеть поставить между ней и всем миром себя.

Теперь этот мир был мной. Я и был той угрозой, от которой её нужно было защищать.

Ты права, Изабелла, — мысленно обратился я к изображению. Ты была права во всём. Я — катастрофа. Я — бульдозер в мире хрусталя. Я думал, что любовь — это обладание. Что защита — это контроль. А оказалось, что любовь — это умение уйти. А защита — это умение стать невидимым.

Я закрыл глаза, но вместо темноты увидел её — выходящей из той чёртовой клиники. В моём воображении это было чётко, как в кино: она бледная, глаза — два огромных испуганных пятна, рука инстинктивно тянется к животу... к животу.

Я резко открыл глаза. Эта деталь преследовала меня. Этот защитный жест. Почему именно живот? От страха сжимается желудок? Или...

Нет. Я запретил себе додумывать. Запретил даже допускать мысль. Потому что если это правда... если она была в гинекологии потому что... Боже.

Я сглотнул ком, вставший в горле. Если это правда, то моя вина приобретала космические, чудовищные масштабы. Я не просто потерял девушку. Я, возможно, потерял... будущее. И даже не имел права об этом узнать. Не имел права спросить. Не имел права знать.

Эта мысль была пыткой хуже любой физической боли. Незнание съедало меня изнутри, как кислота. Она больна? Она ранена? Она... вынашивает моего ребенка? Каждый вариант был своим собственным адом.

Я посмотрел на спящего Адриано. Он верил в мой новый план. Верил в «вакуум» и «цифровые следы». А я? Я верил только в одно: что должен сделать это. Должен попытаться. Потому что альтернатива — сойти с ума. Или, что хуже, вернуться к старой тактике, сломать все её хрупкие защиты и окончательно, бесповоротно уничтожить последние крохи того, что она, возможно, когда-то чувствовала ко мне.

Самолёт попал в воздушную яму, слегка тряхнуло. Я не вздрогнул. Моё тело было напряжённым, как струна. Вся моя жизнь теперь была одной долгой, нескончаемой воздушной ямой. Потеря равновесия стала моим постоянным состоянием.

Я достал телефон. Не рабочий. Личный. Тот, на котором была только одна сохранённая переписка — наша. Я не звонил, не писал. Но перечитывал. Каждый день. Как мазохист, вновь и вновь вонзающий нож в незаживающую рану.

Я написал новое сообщение. Зная, что оно никогда не будет отправлено. Зная, что она его не получит. Но мне нужно было это сказать. Хотя бы здесь, в цифровой пустоте.

«Я знаю, что ты это не прочтёшь. И слава Богу. Если бы прочла, снова испугалась бы. Я лечу в Мадрид. Не за тобой. Никогда больше за тобой. Я лечу, чтобы быть стеной между тобой и всем, что может тебя достать. Включая меня самого. Я становлюсь твоим самым верным псом, Изабелла. Псом, который будет рычать на любой шорох в твою сторону. И который научился не подходить слишком близко, чтобы не напугать. Прости меня. За всё. И, пожалуйста... будь здорова. Будь жива. Этого с меня хватит. (Хотя я лгу. Со мной никогда не будет хватать.)»

Я стёр текст. Стерла клавиатуру. Выключил телефон и убрал его.

В иллюминаторе начало сереть. Рассвет где-то над Атлантикой. Новая грань между днём и ночью. Как и я — теперь на грани между тем, кем был, и тем, кем должен стать. Между охотником и хранителем. Между мужчиной, который берёт что хочет, и тенью, которая существует только чтобы не мешать.

Я откинулся на спинку кресла. Сон не шёл. Вместо сна пришло странное, леденящее спокойствие. Решение принято. Путь выбран. Дорога в ад вымощена благими намерениями, и я ступил на неё добровольно.

Лети выше, Изабелла, — подумал я, глядя на багровую полосу зари. Лети, прячься, живи. А я буду внизу, расчищать для тебя небо. Это всё, что я могу тебе дать. Это всё, что от меня осталось.

Самолёт летел навстречу новому дню. А я летел навстречу вечному долгу — долгу молчаливого стража призрака, которого любил так сильно, что уничтожил всё, чего касался. Теперь моей единственной миссией было не коснуться. И в этом было больше любви, чем во всех моих прошлых попытках обладания, вместе взятых.

Это было моё проклятие. И мое единственное искупление.