Без доверия нет любви

Дорога заняла недолго, час, если не больше. Но тишина в машине была настолько плотной и тяжёлой, что казалось, мы едем уже целую вечность. Я попыталась её разрядить, нарушить этот гнетущий порядок, который установил Зейн одним своим присутствием за рулём.

И— Ты после больницы отвезешь Ребекку домой? — спросила я, обращаясь к нему.

З— Да, — отрезал Зейн ровно в тот же миг, когда с заднего сиденья раздалось чёткое и ледяное:

Р— Нет.

Зейн даже не моргнул, его пальцы лишь чуть плотнее сжали руль.

З— Я отвезу тебя сначала, потом Ребекку, — произнёс он, и это прозвучало как приказ, отлитый в бетон.

Р— Я прекрасно доберусь до дома и сама, — парировала Ребекка, и в её голосе зазвучала знакомая, ядовито-сладкая нотка. — Благо, такси в этом городе ещё не запретили. Или ты уже и это монополизировал, Зейн?

Я почувствовала, как нужно срочно вставить хоть какое-то разумное предложение.

И— Мне кажется, будет лучше, если тебя отвезёт Зейн и поможет добраться до квартиры, — сказала я, пытаясь быть голосом разума. — Или я могу поехать с вами, чтобы помочь.

З— Мы отвезём тебя к Марко, — Зейн выдавил сквозь зубы, и в его обычно бесстрастном голосе впервые за вечер прозвучало напряжение. — Потом я разберусь с Ребеккой.

Ребекка фыркнула — короткий, сухой, лишённый всякого веселья звук.

Р— Его, как всегда, не переспорить. Всегда знает, что для всех лучше, — сказала она, но её рука легла мне на плечо, и в прикосновении внезапно появилась усталая мягкость, контрастирующая с её тоном. — Не переживай, Изи. Всё будет в его идеальном, предсказуемом порядке.

И— Хорошо, — сдалась я, понимая, что этот спор старше меня и уходит корнями куда-то в такое прошлое, куда мне хода нет.

З— Приехали, — объявил Зейн, резко заглушив двигатель у подъезда частной клиники.

Он выпрыгнул из машины с такой стремительностью, будто каждую секунду здесь рассчитывал. Я ещё только потянулась к ручке, а он уже обошёл капот и распахнул дверь со стороны Ребекки. Наклонившись, он без лишних слов попытался взять её на руки.

Р— Я не инвалид и не мешок с картошкой, — тут же отрезала она, отстраняясь. — Я подвернула ногу, а не сломала позвоночник. Дойти могу.

З— Нет, — произнёс он, и в этом одном слове было столько стальной убеждённости, что это прозвучало даже не как спор, а как констатация физического закона. — Не можешь.

И прежде чем она успела выдать очередную язвительную реплику, его руки уже обхватили её. Движение было быстрым, точным и... странно бережным, несмотря на всю его внешнюю суровость. Она замерла на секунду, будто в нерешительности — шлёпнуть его или смириться. Смирилась, но не позволила себе обвиться вокруг него. Её руки легли ему на плечи жестко и неловко, словно она опиралась на неудобные перила. Её тело оставалось напряжённым, отстранённым, полным молчаливого протеста. А он нёс её так, будто не замечая этого напряжения, но при этом каждым мускулом чувствуя его.

Мы вошли в клинику. Воздух пахло антисептиком и деньгами.

З— У нас приём у доктора Данте, двадцатый кабинет, — бросил Зейн девушке за стойкой, даже не глядя на неё.

Та лишь молча кивнула, и по этому кивку было ясно — здесь его слово закон, а бронь на определённое время была лишь формальностью.

Всё время, пока мы шли по белым коридорам к лифту, а затем к кабинету, он нёс её. Она сидела в его руках, прямая и негнущаяся, отворачиваясь к стене. Но он нёс её без единого признака усилия, его шаг оставался ровным и уверенным. Это была немое противостояние: её язвительная сила, упирающаяся в его непробиваемую, молчаливую решимость. Со стороны это могло выглядеть как забота, но между ними висело столько невысказанного, что воздух казался наэлектризованным.

Поднявшись на нужный этаж, мы подошли к двери. Зейн вошёл первым, всё ещё не выпуская Ребекку из рук.

Врач, мужчина лет пятидесяти с усталым, проницательным взглядом, поднял голову.

З— Данте, — кивнул Зейн.

Д— Зейн, — отозвался тот. Его взгляд скользнул по Ребекке, затем ко мне, и задержался на Зейне. В его глазах мелькнуло что-то вроде усталого понимания. — Оставь нас. Правила осмотра. Наедине с пациентом.

Зейн замер. Казалось, сейчас последует протест. Но он лишь медленно, с преувеличенной аккуратностью, поставил Ребекку на здоровую ногу рядом с креслом. Его рука на долю секунды задержалась у её локтя, будто убеждаясь, что она не упадёт, — жест быстрый, почти незаметный, но Данте его уловил и чуть приподнял бровь.

З— Я буду за дверью, — коротко бросил Зейн, и его взгляд на миг встретился со взглядом Ребекки. В нём не было ничего, кроме привычной сдержанности. Но, повернувшись к выходу, он слегка, почти неосязаемо коснулся её плеча — не прикосновение, а скорее лёгкое движение воздуха. И вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Ребекка, наконец отпустив напряжение в плечах, устало опустилась в кресло. Между ними осталась я — свидетель странной, полной скрытых токов сцены, смысла которой я не понимала, но напряжение которой чувствовала каждой клеткой.

Доктор Данте провёл осмотр быстро и без лишних слов. Он молча ощупал её щиколотку, пока Ребекка сидела, стиснув зубы и глядя в стену. Казалось, она ненавидела каждую секунду этой уязвимости, этого вынужденного вторжения в её личное пространство, даже если это была медицинская помощь.

Д— Растяжение. Не критично, но неприятно, — коротко подвел итог Данте, накладывая эластичный бинт. — Покой, холод, разгрузка. Ходить можно, но аккуратно.

Он не спросил, как это произошло. И она не стала рассказывать. Это был их немой договор, о котором я могла только догадываться. Дверь открылась ровно в тот момент, когда врач завязал последний узел. Зейн вошёл, как тень. Его взгляд мгновенно скользнул по перебинтованной ноге, потом — по лицу Ребекки, будто ища в нём подтверждение слов врача. Удостоверившись, что ничего страшного, он снова взял её на руки, чтобы вынести из кабинета.

На этот раз она даже не протестовала. Просто замолчала, устав от борьбы, и позволила ему это сделать. Её руки лежали на его плечах безвольно, но в самой этой безвольности было больше капитуляции, чем доверия.

Мы снова оказались в машине. Тишина теперь была не натянутой, а вымотанной. Зейн завёл двигатель и посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

З— Сначала к Марко, — произнёс он, и это было окончательно.

Я ждала возражения с заднего сиденья, но его не последовало. Ребекка просто смотрела в окно, её профиль был резок и отстранён. Казалось, всё её язвительное сопротивление на сегодня было исчерпано. Она проиграла этот раунд, и теперь молча принимала правила его игры.

Мы ехали по ночному городу, и я ловила себя на том, что наблюдаю за ними в зеркало. Он вёл машину с той же безупречной, холодной концентрацией, но между бровями залегла чуть более глубокая складка. А она, отвернувшись, вроде бы смотрела на огни, но её взгляд был пустым и направленным внутрь себя. Пространство между ними было заполнено не словами, а целой вселенной невысказанного. Историями, которые я не знала. Ранами, которые я не видела. Это было одновременно и страшно, и гипнотизирующе.

Машина остановилась у подъезда Марко. Я обернулась к Ребекке.

И— Выздоравливай. И... береги себя.

Она медленно перевела на меня взгляд, и в её глазах на миг промелькнуло что-то живое — усталая благодарность, может быть, даже искра прежней, колкой теплоты.

З— Не беспокойся, Изи. Иди уже. Он, наверное, извёлся.

Зейн вышел, чтобы открыть мне дверь. Когда я оказалась на тротуаре, он на мгновение задержался рядом. Не глядя на меня, а будто прикидывая что-то.

И— Всё в порядке, — тихо сказала я, хотя он и не спрашивал. — Просто растяжение. Я передам.

Он лишь коротко кивнул. Его взгляд на секунду метнулся к заднему стеклу, за которым сидела Ребекка, а затем вернулся ко мне. В нём не было привычной насмешки или расчёта. Была лишь какая-то тяжёлая, усталая ясность.

З— Да. Передай.

И он снова сел за руль. Я постояла на тротуаре, пока машина не тронулась и не скрылась за поворотом. Они уехали в ночь вместе — он, её молчаливый страж, и она, его язвительная, сломанная пленница. Их история осталась для меня книгой на незнакомом языке, но в ту ночь я прочитала в ней одно предложение: это не конец. Это просто ещё одна глава в их вечной, безмолвной войне.

Отлично, поправлю с учётом этих важных деталей, чтобы всё соответствовало образу.

А мне нужно было подниматься. Быстро поднявшись на лифте, я побрела к знакомой двери Марко. Дёрнув дверь за ручку — она никогда не была заперта, когда он ждал — я вошла в прихожую.

Навстречу бросился Арес, мощный и стремительный, как чёрная молния. Его доберманья морда, вся в умных, выразительных складках, тут же уткнулась мне в ладони, а тяжёлый, тёплый язык принялся старательно их вылизывать. От радости он вилял всем корпусом, и его острые, игривые когти невольно царапали голые ноги выше линии коротких шорт. Погладив его по гладкой, как атлас, голове и чмокнув в макушку между ушами, я пошла на поиски Марко.

Он стоял в гардеробной. Спиной ко мне, сосредоточенный и подтянутый, как струна перед выстрелом. В его руках мелькнула холодная сталь — он прятал пистолет в кобуру. Шелест ткани, лязг затвора, лёгкий щелчок — всё это были звуки его мира, которые я училась различать. Я облокотилась о косяк, наблюдая, как тёмный шёлк пиджака безупречно ложится по фигуре, скрывая очертания оружия.

И — Ты куда-то собираешься? — произнесла я.

Он обернулся. В его глазах не было удивления, только быстрая, как вспышка, оценка: цела, невредима, но в глазах — отблеск чужих тревог. Его взгляд скользнул по моим запылённым ногам в шортах, и бровь чуть приподнялась, но он ничего не сказал.

— Да, — ответил он коротко, поправляя узел галстука. Движение было точным, автоматическим. — Мне срочно нужно в офис. Скоро вернусь. Можешь пока фильм посмотреть, заняться чем хочешь.

Он говорил «офис», но его взгляд, его собранность, этот пистолет — всё кричало о другом, я надеялась что это лишь мои навязчивые мысли. Меня оставляли дома, как ценный, но хрупкий груз, который нужно уберечь от тряски. Та самая досада, знакомая и едкая, подступила к горлу.

Я подошла ближе, не дожидаясь приглашения, и сама поправила ему галстук. Мои пальцы коснулись шёлковой ткани, а затем — тёплой кожи у ворота рубашки. Жест был интимным, но мой голос прозвучал твёрдо, без права на обжалование.

И— Я поеду с тобой.

Он замер, его пальцы накрыли мою руку, ещё лежащую на его груди. Он искал в моих глазах испуг, игру, манипуляцию — и не нашёл. Только упрямство и ту самую усталую ясность, которую я привезла с ночных улиц.

Молчание длилось три удара сердца. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, что могло сойти за улыбку, но было скорее признанием поражения. Он наклонился, и его губы, тёплые и чуть сухие, коснулись моего лба.

М— Хорошо, — сказал он просто.

Больше не было слов. Было только быстрое прощание с Аресом, он лишь тихо поскулил и ткнулся носом мне в ладонь на прощание. Щелчок замка, заглушающий его тоскливый вздох, и наши шаги по холодному бетону подземной парковки. Воздух здесь пах бензином, сыростью и тишиной, которую нарушал только далёкий гул города.

Он открыл мне дверь его мощного, тёмного тонированного BMW. Я села, и кожа сиденья была прохладной на бёдрах, оставшихся открытыми в коротких шортах. Мир снаружи сразу стал чужим, наблюдаемым сквозь бронированное стекло. Он завёл двигатель, и низкий, угрожающий рокот наполнил салон, вытесняя все мысли, кроме одной: мы движемся навстречу чему-то важному. Мы выехали из подземелья на ночные улицы.

Я смотрела на его профиль, освещённый приборной панелью. Он был сосредоточен, но в его позе не было привычной расслабленности за рулём. Чуйка, та самая, что обостряется в его мире, тихо шептала мне на шею холодными мурашками: эта «встреча» в «офисе» будет интересной.

Дорога впитывала в себя городские огни, превращая их в длинные цветные полосы. Мы ехали навстречу чему-то, и тишина между нами была уже не тяжёлой, а звенящей — как натянутая тетива лука перед выпуском стрелы.