Без доверия нет любви

...Открыв веки, я первым делом почувствовала его руку — тяжелую и цепко сжимающую мою талию, будто даже во сне он боялся меня потерять. Его дыхание было горячим у меня в волосах. В этой хватке было столько немой мольбы, что на миг сердце сжалось. Но память тут же вставила свой клип: холодные глаза, недоговоренности, имя «Кьяра».

Аккуратно, как сапер мину, я выбралась из его объятий. Прохладный воздух комнаты обжег кожу. В ванной, умываясь ледяной водой, я смотрела в зеркало на свое отражение — бледное, с синевой под глазами. Мне нужно было домой.  И в университет, пока меня оттуда окончательно не вычеркнули.

На кухне царила тишина, нарушаемая лишь шипением кофеварки. Марко стоял у столешницы спиной ко мне, и даже в его позе читалось напряжение — плечи были подняты, будто он нес невидимую, но неподъемную ношу. Он был похож на скалу, отполированную поколениями, и от него веяло той же холодной, неприступной силой, что и от мраморных полов в его особняке.

Но когда он услышал мои шаги и обернулся, что-то в нем дрогнуло. Не физически — в глазах. Та ледяная, непроницаемая стена, что он возводил годами, на миг рухнула. В его взгляде была... уязвимость. Голая и беззащитная, словно у того мальчика из моих грез, а не у наследника империи.

М— Будешь завтракать? — спросил он голосом, нарочито мягким, и сделал шаг, пытаясь осторожно приобнять меня за плечи.

Инстинктивно, еще до того, как успела подумать, я отступила. Его прикосновение, даже такое бережное, напоминало мне сейчас о пропасти между нашими мирами. О том, что я здесь — на птичьих правах, временная гостья в золотой клетке.

И— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но без вызова. — Потом хочу поехать домой. На метро. Мне надо побыть одной.

Он замер. Его рука медленно опустилась.
М— Я отвезу тебя, — отрезал он, и в этих словах прозвучало не приказание, а что-то вроде отчаянной попытки удержать связь, протянуть хоть какую-то нить в мой простой, далекий от него мир.
И— Пожалуйста... не надо, — тихо, но настаивая, сказала я. Мне нужна была эта поездка в метро. Нужно было снова стать невидимой, раствориться в толпе, а не мчаться в тонированном Bentley, отмеченная взглядами как чья-то собственность.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, и я видела, как в его глазах что-то сжимается и отступает. Будто он наконец-то осознал, что не может купить или приказать мне остаться.
М— Хорошо, — наконец выдохнул он, и это слово далось ему с таким трудом, словно он отпускал в свободное плавание последний спасательный круг, зная, что сам он слишком тяжел, чтобы в нем удержаться.

Поев почти молча, я переоделась в ту самую одежду, в которой приехала к нему. Попрощалась, погладила на прощанье Ареса за ухо (он тыкался мордой в ладонь, чувствуя настроение), и вышла в серое утро спального района.

На улице я тут же включила в наушниках музыку — громкую, ритмичную, бессмысленную. Мне нужно было заглушить внутренний диалог, не дать мыслям снова и снова прокручивать слова Патриции, его холодность и свое собственное смятение. И тут в руке завибрировал телефон.

Белла.

Сердце ёкнуло от неожиданности и щемящей тоски. С учетом всего, что творилось в моей жизни, ее отсутствие ощущалось как открытая рана. Она всегда была моим спасательным кругом, несмотря на то, что ее круг был высечен из золота, а мой — нарисован мелом на асфальте. Она умела переходить границы миров, чтобы вытащить меня. Но забыть ее поступок — сокрытие правды о своем опасном мире — я тоже не могла. Она писала, предлагала встретиться в кафе. Я согласилась почти машинально. Мне уже нечего было терять.

Добравшись до квартиры, я приняла долгий, почти ошпаривающий душ в
кабинке. Переоделась:

В доспехи обычной студентки Изабеллы, которая знает цену каждой книге в своей сумке.

Закрыв дверь, я вызвала самое дешевое такси. Предстояло два пункта: сначала кафе с Беллой (оно, конечно, было тем самым модным местом в центре, куда она меня всегда возила), потом — университет.

Кофейня была тихой, почти пустой, с интерьером в стиле лофт, где одна стул стоил как моя стипендия за месяц. Я увидела ее в окно. Белла сидела, уставившись в одну точку, и бесцельно помешивала ложкой в давно остывшем кофе. На ней была простая, но безупречно скроенная блуза, которая, я знала, стоила немыслимо. Она была так далеко, что даже не заметила моего появления. Я, в своей скромной одежде, почувствовала знакомый укол неловкости, проходя мимо мраморной стойки. Подошла и мягко коснулась ее плеча.

Она вздрогнула, как от удара током, и, обернувшись, вскочила с кресла. Следующий миг я была стиснута в ее объятиях — крепких, безоговорочных, пахнущих тем же дорогим, нежным парфюмом, что и всегда. Мы стояли так, не говоря ни слова. В этом молчании тонула вся разница наших миров, оставалась только давнишняя, детская близость.

Она отошла первой, с извиняющим, виноватым выражением на лице.
Б— Прости, — выдохнула она.
И— Ничего, — я села напротив, ощущая под собой кожаную обивку дорогого дивана. — Ты хотела поговорить.

И она заговорила. Слова лились потоком, спотыкаясь и накладывая их друг на друга:
Б— Да... Прости меня. Я поступила ужасно. Ты — единственный человек, который никогда не смотрел на мой счет в банке или на фамилию. Ты видела просто меня. А я... я испугалась, что после правды ты увидишь только это. Деньги, связи, грязь... Подумала, что уже поздно что-то менять. Но я ошиблась. Поздно — это никогда не сказать. И если ты захочешь уйти... я пойму. Ведь я знаю тебя. Знаю, что ты злишься, когда обижена. Знаю, что ты запоминаешь каждую колкость, чтобы пережить ее ночью в одиночку. Знаю, что ты плачешь над мультиками и боишься даже теней. И я готова повторять это бесконечно, лишь бы ты снова увидела во мне подругу, а не наследницу фамилии, которую все боятся.

Она смотрела на меня, и в ее глазах, обычно таких уверенных, была детская мольба. Я перебирала бумажную салфетку, разрывая ее на мелкие, идеально ровные кусочки.

И— Я и так вижу в тебе подругу, — сказала я тихо. — Все эти годы... ты для меня никогда не была «богатой Беллой». Ты была просто моей Беллой. Но мне было больно. Хотя... я тоже, наверное, отдалилась, потому что мне иногда было сложно в твоем мире. Сложно не чувствовать себя... бедной родственницей.

Б— Ты никогда ею не была, — ее голос вдруг стал низким, твердым, каменным. Таким я слышала его лишь пару раз, когда кто-то пытался меня задеть в ее присутствии. В этом тоне звучала вся мощь ее рода, направленная не против меня, а в защиту меня. — Никогда. Официанта можно? — добавила она уже обычным, теплым тоном, и напряжение растаяло.

Время пролетело незаметно. Когда пришлось ехать, Белла, конечно, повела меня к своей сверкающей иномарке. «Я тебя отвезу, это же по пути», — сказала она так, что нельзя было отказаться, не обидев. В машине, пахнущей кожей и ее духами, мы смеялись, и на душе стало светлее. Она пообещала забрать меня после пар.

И я подумала, что именно тогда, в коконе этой дорогой машины, которая была таким же символом ее мира, как метро — символом моего, я наконец расскажу ей все. Про Марко, который был из ее круга, а не из моего. Про Патрицию. Про Кьяру. Про страх, что я снова оказалась недостаточно хороша, чтобы знать правду.

Мне нужно было высказаться. Иначе мои собственные мысли о том, что я вечно не на своем месте, рано или поздно раздавили бы меня сами. ...Звонок телефона Беллы раздался ровно в тот момент, когда я, запыхавшись, влетела в здание юридического факультета. Голос из динамика звучал как гром среди ясного неба тихого коридора:
Изабелла Виттело? Вы опаздываете на мою лекцию уже вторую неделю подряд. Моя аудитория — не салон красоты, куда можно заглянуть между делом. Если в следующий раз я не увижу вас на первой пятнадцатиминутке, можете не приходить вовсе. Ваша судьба в этом университете решится быстрее, чем вы успеете сказать «habeas corpus». До свидания.
Профессор Бруно. Король процессуального права и мой личный кошмар. Он жестом махнул мне заходить быстрее, не дав мне и слова вставить. Я опоздала ровно на семь минут.

Вся легкость, что вернулась ко мне в кофейне с Беллой, испарилась, оставив во рту вкус пыли и поражения. Я просидела оставшиеся полтора часа лекции, не слыша ни слова, чувствуя на себе тяжелые, осуждающие взгляды сокурсниц. Шепотки о «девушке Виттори, которая зазналась» долетали, как назойливые мухи. Мир Марко, от которого я так отчаянно бежала утром, настиг меня и здесь, в моей последней крепости.

Когда мучительные пары закончились, я вышла на улицу, чувствуя себя выжатой лимоном. У тротуара, нарушая все правила, стояла та самая сверкающая иномарка Беллы. Она высунулась из окна.
Б — Садись, неудачница. Слышала, Бруно тебя раскатал по асфальту, — крикнула она, и в ее голосе не было насмешки, а было сочувственное понимание. — Едем ко мне. У меня как раз есть подходящие красное вино, от которого ты всегда таяла, и литр самого дорогого в мире мороженого. Наше традиционное лекарство от всего.

Я молча села в машину. Больше не было сил даже на благодарность.

Квартира Беллы в центре города была именно такой, какой я ее помнила — просторный лофт с панорамными окнами на ночную Сицилию и Тирренское море, ультрасовременный, холодноватый минимализм, смягченный безумными, не вписывающимися в интерьер безделушками: нашим общим фото с выпускного в смешной рамке, кривым глиняным горшком, который я слепила ей на двенадцатилетие, плюшевым медведем с оторванным ухом. Здесь, среди этих свидетельств нашей дружбы, дышалось легче.

Мы устроились на огромном диване, укрывшись одним пледом, с тарелками десерта на коленях. Несколько минут мы просто ели в тишине, и сладкий вкус детства по капле возвращал мне ощущение реальности.

Б— Ладно, — наконец сказала Белла, отставляя тарелку и подтягивая под себя ноги. Она смотрела на меня не по-подружески, а с тем сосредоточенным, аналитическим взглядом, который выработала, наблюдая за сложными «семейными делами». — Рассказывай.

И-Что рассказывать?

Б- Я чувствую что ты на нервах и что-то скрываешь.

И-Это из-за Патриции и истории связанной с Кьярой.

Б- С самого начала. Кто эта Патриция? И что за история с Кьярой?

И я рассказала. Сначала сбивчиво, потом всё быстрее, выпуская наружу клубок боли, который душил меня изнутри. О встрече с Патрицией, ее сладком, ядовитом тоне. О фото — Марко и красивая блондинка в объятиях. Об их «помолвке». О том, как Патриция назвала меня «временной заменой». Я говорила о ледяной стене, которая выросла между мной и Марко, о его внезапном отъезде по «семейным обстоятельствам».

И— И самое ужасное, — голос мой дрогнул, — когда он мне ответил: «Не спрашивай», он посмотрел на меня так, будто я полезла в святая святых. Как будто - «это не твое дело, Изабелла». «Не сейчас». Понимаешь? «Не твое дело». Как будто я посторонняя. Как будто всё, что было между нами, не дает мне права знать правду.

Я замолчала, глотая комок в горле. Белла не перебивала. Она слушала, ее лицо было серьезным маской.

Б— И что ты думаешь? — спокойно спросила она наконец.
И— Я думаю, что Патриция сказала правду, — выдохнула я, делая глотов красного вина. — Что Кьяра — его невеста, его «ответственность». А я... я была просто развлечением. Глупой девчонкой из другого мира, которая поверила в сказку. И теперь, когда появилась настоящая невеста из его круга, мне указали на мое место. Молчи и не лезь.

Белла долго смотрела в свое вино, вращая бокал.
Б— А ты веришь в это? — она подняла на меня глаза. — Веришь, что всё, что было между вами — его взгляды, его смех, та ночь, когда он рассказывал тебе о своей жизни... всё это была игра? Такая сложная, многоходовая и абсолютно бессмысленная?

И— Я... не знаю, — призналась я, и от этой неопределенности стало еще больнее. — Но факты...
Б— Факты, которые тебе преподнесла одна женщина с явной личной заинтересованностью, — мягко, но твердо парировала Белла. Б— Патриция. Наверно бывшая  невеста, которую он бросил. Дай-ка я нарисую тебе другую картину, исходя из... моего опыта в мире «ответственностей» и «семейных обстоятельств».

Она отпила вина и поставила бокал.
Б— Представь: Кьяра — не невеста. А, скажем... сестра. Младшая или старшая, может друг семиьи, беззащитная девушка, попавшая в серьезную переделку. Долги, опасные связи, что угодно. Марко — глава семьи. Его долг — ее спасти, вытащить, сохранить в тайне, чтобы не запятнать репутацию семьи и не подставить ее под еще больший удар. И тут появляешься ты. Он влюбляется. Но он не может рассказать тебе правду. Потому что это — опасная тайна. Потому что, узнав, ты становишься мишенью. Потому что его мир может тебя раздавить. И он, как идиот, пытается оградить тебя стеной молчания, думая, что это защита. А ты, с твоей раной от моей... скрытности, воспринимаешь эту стену как предательство.

Я слушала, затаив дыхание. Ее слова ложились на мою боль как бальзам, но я боялась им верить.
И— Но... «не спрашивай»... — прошептала я, вспоминая его тон.
Б— Самые глупые слова, которые только мог сказать мужчина в любви, — покачала головой Белла. — Но в его мире, поверь мне, так часто думают. «Чем меньше знает — тем в большей безопасности». Знакомо? — она горько усмехнулась. — Я ведь поступила так же с тобой. Не от злого умысла. От желания уберечь. От страха, что мой мир испачкает тебя. Марко, возможно, из той же оперы.

Она помолчала, давая мне переварить.
Б— Ты должна спросить его снова, — сказала она уже безжалостно. — Но не как обиженная девочка. Как женщина, которая имеет право знать, в какой игре участвует. Скажи ему: «Марко, я понимаю, что есть вещи, которые ты не можешь сказать. Но я не могу жить в полуправде. Я не Патриция, я не сломаюсь. Скажи мне, опасна ли для меня правда о Кьяре? Если да — я отступлю и буду ждать, пока опасность минует. Но если нет... дай мне шанс выбрать — быть с тобой, зная всё, или уйти, зная всё. Но не заставляй меня жить в темноте.

Я смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Ее слова звучали так... по-взрослому.

И— А если он снова откажется? Если это и правда невеста? — спросила я, голос все еще дрожал.
Б— Тогда, — Белла положила свою теплую ладонь поверх моей холодной, — ты берешь свои вещи если ты их там оставила, свой гордый подбородок и уходишь. Не потому, что тебя бросили. А потому, что ты сама сделала выбор. Ты дала шанс — его не использовали. Ты будешь свободна. И у тебя, — она ткнула пальцем мне в грудь, — буду я. Всегда. С мороженым и готовностью «поговорить» с кем угодно, если нужно.

В ее глазах стояла непоколебимая верность. И впервые за несколько дней в моей груди, рядом с ледяным комом боли, появился маленький, теплый уголок надежды. Не на Марко. А на себя. На то, что я могу быть не жертвой, а стороной, которая принимает решение.

Я обняла ее, прижавшись лбом к ее плечу.
И— Спасибо, — прошептала я. — За то, что не даешь мне сойти с ума.
Б— Это взаимно, — она похлопала меня по спине. — А теперь доедай мороженое. А потом мы решим, как ты будешь ему это предъявлять. У меня есть пара идей... с элементами психологического давления.

И я рассмеялась. Сквозь слезы, но рассмеялась. Впервые за долгое время.

Ставьте звездочки если понравилось! ❤️