THE END
Мы возвращались домой поздно. Город уже выдохся после дня, фонари мягко подсвечивали мокрый асфальт. В салоне «Доджа» играла тихая музыка. Радио что-то фоново шептало, но мы обе молчали — то было то молчание, которое не давит. Тишина между нами стала другой. Раньше она была тревожной. Теперь — спокойной, как вода в закрытом заливе.
Я бросала короткие взгляды на неё — глаза опущены, руки в её любимой кофте с вытянутыми рукавами. Я помню, как она спала в ней на моей груди. Как держала пальцами воротник, словно боялась, что я исчезну.
Она больше не выглядела потерянной. Уставшей — да. Раненой — да. Но не сломанной.
Когда мы добрались до дома, Билли первым делом сбросила кеды у двери и прошла на кухню, как будто никогда не покидала этот дом. Я стояла в холле, следя за её движением, будто всё ещё не верила в происходящее.
— Чаю? — спросила она, открывая шкаф.
— Если зелёный, то да, — отозвалась я и сняла куртку, повесив её на спинку стула. — А если ромашка — ещё лучше.
Она кивнула и продолжила возиться с чайником. Я подошла ближе и обняла её сзади, положив подбородок ей на плечо. Она не вздрогнула. Не отстранилась. Только мягко прижалась к моим рукам.
— Мы справимся, — сказала она тихо, глядя в чайник.
— Уже справляемся, — ответила я, — ты только посмотри, где мы теперь.
Я чувствовала, как её пальцы на мгновение остановились. А потом, не говоря ни слова, она развернулась и уткнулась лбом мне в ключицу.
Мы стояли так долго.
⸻
Следующие дни прошли в странном, приятном темпе. Мы гуляли у океана, иногда просто молча. Она снова начала фотографировать — ловила свет и формы, как будто училась заново дышать через объектив. Я вернулась к тренировкам, но без прежней ярости. Без желания выплеснуть из себя злость. Теперь — чтобы держать себя в тонусе. Быть рядом с ней такой, какой она меня любит.
Было ощущение, что всё внутри наконец-то выровнялось. И однажды, ранним утром, когда я уже возвращалась с пробежки и почувствовала, как пахнет её кофе, я поняла — мне больше не страшно. Ни за неё. Ни за нас.
— Эй, — позвала я из порога.
— На кухне! — отозвалась она, и в этом голосе не было ни тени печали.
Я подошла ближе, и она протянула мне чашку — с моей любимой керамикой, с лёгким сколом на краю. Нашла её, значит.
— У нас будет концерт в ЛА через две недели, — сказала она, когда я сделала первый глоток.
— Хочешь, чтобы я была там?
— Я хочу, чтобы ты стояла за кулисами. Не как телохранитель.
Я подняла взгляд. Она улыбалась — тепло, по-настоящему.
— А как?
— Как моя. — Она прижалась лбом к моему. — Как человек, с которого начинается и которым заканчивается каждый мой день.
Я не сразу ответила. Лишь провела пальцем по её щеке, к виску. Там, где дрогнули её тики — почти незаметно, как эхо прошлого.
— Тогда я буду там. Всегда.
⸻
Когда день концерта настал, я впервые за долгое время надела что-то не чёрное. Рубашка, джинсы. Волосы приглажены. Она вышла из гримёрки с серьёзным видом, поправляя микрофон и шепча что-то с менеджером. И всё равно нашла меня глазами. В толпе. Как маяк.
Я улыбнулась ей, едва заметно. Она — мне. Вот и всё. Всё на месте.
А потом, в момент, который никто не ждал, между треками, она сделала паузу. Подошла ближе к краю сцены и сказала в микрофон:
— Знаете, я долго не понимала, каково это — быть в безопасности. Эмоционально. По-настоящему. А потом однажды... ко мне подошла девушка и просто сказала: «Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое». — Она чуть повернулась в мою сторону. — И с того момента я знала — всё, что нужно, у меня уже есть.
Шум зала будто замер. А я стояла, молча, сжав пальцы в карманах.
— Это моя девушка, — добавила она. — Её зовут Крис. И если кто-то не знал — теперь знаете.
Гул взорвался. Сцена осветилась, и она зажглась вместе с ней.
А я — я больше не пряталась. И не боялась.
Потому что, чёрт побери, я тоже знала: всё, что нужно, у меня уже есть.
⸻
Дом пах морем и деревом. Таким, как тогда, когда я только купила его — когда ещё не знала, что впущу сюда кого-то больше, чем просто гостью.
Сейчас на веранде горели маленькие лампы, ветер чуть шевелил занавески, и океан дышал в темноте. Мы сидели на плетёных креслах, босиком, с пледом, укрытым пополам.
Билли держала в руках чашку с чаем, но почти не пила. Просто перебирала пальцами край, иногда делая круги по фарфору. Она выглядела усталой. Но не так, как раньше. Эта усталость была мирной. Как после долгого бега — когда ты добежал, и теперь просто сидишь, чувствуя, как в теле расходится тепло.
— Думаешь, мы когда-нибудь поживём спокойно? — спросила она, не глядя на меня.
Я посмотрела на неё.
— Мы уже живём. Только по-своему. Нам не нужно «обычное». У нас своё.
Она кивнула. Помолчала. А потом тихо сказала:
— Я люблю тебя. Даже когда ты уходила. Даже когда я врала. Даже когда ты не прощала. Я всё равно любила.
Я не ответила сразу. Поднялась, подошла к ней и опустилась на колени перед креслом. Уперлась лбом в её колени, обняла за талию.
— Я злилась. Сильно. Но я тоже любила. Всё время.
Билли положила ладонь мне на затылок. Осторожно, с теми самыми пальцами, которые я столько раз держала в ладонях в моменты хаоса.
— Тогда останься, — шепчет. — Навсегда.
Я смотрю вверх, в её глаза. В те самые глаза цвета океана, с которых началось всё.
— Я уже осталась, Билл. Я никуда не уезжала. Даже когда уходила.
Мы остаёмся так, в тишине. Потом она тянется ко мне, целует. Тихо. Без напряжения. Не как в фильмах, где мир замирает. А как в жизни — когда это просто правильно. Когда вот оно — дом, неважно, где ты.
⸻
Чуть позже мы ложимся на лежак, укрытые пледом. Билли засыпает у меня на плече. А я смотрю на небо, где редкие звёзды пробиваются сквозь лёгкие облака. Дышу в унисон с ней. Пальцы касаются её локтя. Она тёплая. Здесь. Со мной.
Я вспоминаю всё, через что мы прошли — боль, недоверие, разрыв, возвращение. И вдруг ловлю себя на мысли, что, может, только так мы и могли по-настоящему друг друга понять.
Иногда, чтобы выжить, надо уйти. Иногда — вернуться. А иногда — просто остаться, даже когда страшно.
Снимок в памяти: она, спящая у меня на груди, а в отражении окна — я. Немного уставшая. Но целая. С любовью в руках.
Конец.