Зэ Хорсрадиш
Хрен. Глава 12
«Я написала стих про что делать, если недостаточно внимания. Называется #оченьполезныйсовет», — получила я сообщение от мамы и почему-то сразу стало смешно. Если мама решила давать советы, дело попахивает… Просто попахивает. Так как один из её любимых — когда у тебя депрессия и мысли зашкаливают не туда, встать и попрыгать. Перед зеркалом. Пока не пукнешь. Главный механизм заключается в реципрокном взаимодействии волокон нервных структур или коротко, словами мамы: пока ты прыгаешь, растряхивается плохое настроение, а с пуком выходит злость. И чем громче он будет, тем незлее ты окажешься после.
«О-о-о, я представляю», — ответила я, честно представив.
«Что?!» — удивилась мама.
«Если вам недостаточно внимания, пёрните, и будет всё хорошо. Типа того?» — я чувствовала себя злой, когда отправляла это сообщение, но не могла промолчать.
«Хах! — мама отреагировала предсказуемо. — Что, я только такое могу написать?»
«Нет. Но, вообще-то, — да», — честно ответила я.
«А вот и нет, — мама послала рожицу зайца, — сейчас прочту».
И позвонила на мессенжер.
— Перестань смеяться, — строго сказала она, увидев, как я держу щеки двумя руками, чтобы не расплыться в улыбке. — Это очень полезный и серьёзный совет. Но я не могу его читать серьёзно, когда ты меня смешишь.
— Ок-ок. Слушаю, — собралась я.
— «Если вам на белом свете недостаточно вниманья,
Просто выйдите на площадь и снимите там штаны...» — начала свой опус мама, и я не сдержалась.
— Ха-ха, — прыснула, закрыв лицо руками, — ну я так и знала!
— Погоди! Ты не дослушала главную мораль! — Мама строго собрала расползающиеся губы.
— Ок. Слушаю, — а я напряглась и подумала об учёбе. Сразу стало грустно.
— Если вам на белом свете недостаточно вниманья,
Просто выйдите на площадь и снимите там штаны.
У прохожих, может, сразу к вам возникнет отвращенье,
Но внимание уж точно будет литься через край.
Если вдруг вам на мгновенье показалось, что тупи'те,
То снимите и рубашку, будто едете на пляж,
Дверь откройте своей «Бентли», руль вальяжно так руками
Мнимой тряпочкой протрите, и бегом к себе домой.
Да, забыла, город лучше, если будет незнакомым,
Чтоб потом от вашей мамы не влетело пендюлей,
И лицо закройте маской, а то щас на телефоны,
Всё снимают, и потом вы вас найдёте на ютьюб.
Да, желательно не толстым быть, чтоб мнимая машина
Унесла вас очень быстро на родимых, на двоих,
Ведь менты там и все проче, да ещё собаку могут,
Чтоб придать адреналина, на вас тихо так спустить.
Если это в исполненье привести у вас нет духа,
То тогда вы лишь вдохните глубже воздух и на всех,
Кто по-вашему не стоит ни внимания, ни силы,
Плюньте с гордостью, а следом положите хрен большой... — заключила мама и выдохнула.
— Ничего необычного. На всех плевать, — пожала плечами я, так как это был второй most common совет от мамы.
— Да, точно, — согласилась она с моим выводом, как будто сама не учила этому каждый день. — Но не как дядя на нас плюёт: через ложечку наперекосяк, чтобы потом ветром доносило.
— Пусть плюёт, — махнула рукой я, — а мы будем на него пердеть. По ветру.
С дядей, папины братом, у мамы сложились отношения особенные, в меру родственные и безмерно неперевариваемые. Последнее было взаимно. А всё потому, что бизнес, который он затеял с папой, до сих пор не приносил доход. Для папы. И маму это жутко злило.
— Логично, — кивнула она. — И тогда он будет вонючим, а мы мокрые. Но нам лучше, мы хоть чистыми останемся.
— А что, его слюна чистая?
— Слюна бактерицидная. Так что, да. Кстати, я еще написала стих. Про дядю, — вдохновение писать стихи про раздражающие лица и ситуации у меня точно было от неё. Если маму что-то раздражало, то есть вдохновляло, она жгла. Превращая всех в пепел. И до неё мне было далеко.
— Да? — без особого энтузиазма переспросила я. Последнее, что хотелось слушать — их перипетии. Когда я приезжала к дяде, тот хаял маму. Когда рассказывала об этом маме, она хаяла его. Поначалу было обидно за неё до слез. Но потом мама высказала всё, что думает, ему в лицо, и стало весело. Он покраснел, как помидор, запыхтел, но в ответ сказать ничего не смог, кроме того, что если бы она была его жена, он бы её давно убил. А потом они мне надоели.
— Да. Красивый очень. Там все слова между собой рифмуются, — мама буквально светились.
— Ну прочитай, — не хотелось обламывать её.
Она набрала в грудь побольше воздуха:
— Бесформенную рану совершенства в несвойственной ей грубой форме и кривую до краёв я формирую рвано и в блаженстве спокойно через трубы горна выдаю заумный рёв. Малюю правой на лице узоры, а левой бью фривольно по лицу творца. Безумной правды улицы и горы, я смелости изпью, пусть больно, но изли́чу подлеца. Он пузо с бородой, себя он жалует учителем всея, вальяжный на ура, упоротый осёл-барон. Медузою Горгоною спустя ужалю охренительно, испепеляя жалкого ворá, который сел на трон, — прочла она на одном дыхании.
— Это на каком языке было? — я ничего не поняла.
— На русском.
— Да? А я подумала, что на испанском, потому что услышала так: бламла-блам-ла-блам-ла-бламла-бламла-ла-да-Медуза-Горгона-бламла-ла-ла-Хрен. Но красиво, да.
— Что? Откуда там хрен? — встрепенулась мама. — А, да. Есть. Точно, — перечитала она собственное сочинение и нашла хрен. К великому удивлению. Своему. Не моему. Так как второе наиболее часто употребляемое ей слово после жопы было хрен.
— А почему про дядю? — такое странное стихотворение требовало пояснений.
— Не знаю. Это вообще сначала был набор слов. Потом написала про пузо и бороду, и он на ум пришёл, — почесала нос мама.
— Да. Это самые выдающиеся его части, — согласилась я, так как не согласиться тут было трудно.