ПЫЛАЮЩИЙ

Техен сонно промаргивается и зевает, прикрывая рот ладонью. Его теперь ужасно тянет в сон: бессонная ночь, пережитый стресс, горячий душ, затем успокоительное, что он принял, сделали свое дело. И единственное, чего теперь он хочет, это упасть на кровать лицом вниз и отключиться на сутки. Но вместо этого он едет на репетицию с тянущим плечом и непонятно, как он вообще будет держать свой баритоновый саксофон. Потому что он не может пропустить прогон снова, ведь обещал Бао прийти, и на него давит чувство ответственности. То, что с ним сегодня случилось, это его проблемы, а подводить группу он не смеет. Хорошо хоть вечером у них нет выступлений.

Чонгук рядом сканирует его подозрительно-задумчивым взглядом, сдавливая руки на руле. Итхэвон, значит, вот как. Мысли Чонгука начали охватывать ядовитые щупальца паранойи. Что, если они все ошибаются насчет Техена, и тот вовсе не такой уж и невинный омежка, коим кажется? Что, если Техен мастерски играет роль порядочного мальчика? А они и повелись охотно. Ведь в их консервативном обществе высоко ценилась хорошая репутация омеги, и ни один альфа не стал бы всерьез связываться с легкомысленным и легкодоступным омегой. Что если он заблуждается насчет Техена и тот вовсе никакой не ангелочек? Ведь не пристало порядочному омеге, к тому же такому мелкому, шляться по запущенным клубам Итхэвона. Внутри неприятно скреблись сомнения. Если окажется, что Техен их всё это время за нос водил, Чонгук с него кожу живьем сдерет. Он презирал самозванцев и совсем не хотел разочаровываться в Техене.

— Клуб, в котором мы репетируем, принадлежит старшему брату Бао. Вот он и позволяет нам до открытия заведения поиграть у них. Но мы не всегда собираемся там. У Майка дома есть звуконепроницаемая комната, он ее под студию обустроил, чаще репетируем у него, — доносится со стороны Техена, заставляя его выплыть из мутных мыслей.

— И не трудно вам так перемещаться?

— А-а... ну из-за акустики приходится. В клубе разыгрывание отличается от звучания в закрытой комнате.

— И где же твой саксофон?

— У Майка. Я оставляю его у него дома, а когда мы собираемся в клубе, он привозит саксофон с собой. Мне тяжело бывает постоянно таскать его самому, вот Майк и выручает, — добродушно улыбается Техен, привычно кусает заусенец, отрывая вместе с кожей, и ойкает сразу, зализывая выступившую кровь.

— Майк, как я понимаю, не кореец?

— Полу-кореец, у него папа американец.

— Вы с группой выступаете в клубе?

— Бывает, что выступаем, — Техен и рад бы соврать, что нет, но понимает, Чонгук может разузнать об этом, и тогда ему за вранье знатно прилетит.

— И ты каждый раз один едешь в Итхэвон, и один возвращаешься оттуда ночью? — он отвлекается от дороги, поворачивает к нему голову и недоверчиво сощуривает глаза.

— Когда как. Обычно парни подбрасывают меня до дома, если до ночи задерживаемся.

— Так значит они еще и не твои одногодки, раз водят машину. Сколько им лет? — превращает все в допрос Чонгук.

— Я самый младший, — уклоняется от прямого ответа Техен.

— Дважды повторять не стану, ты услышал, — Чонгук тормозит на светофоре и, протянув руку, дотрагивается до затылка Техена, отчего тот крупно вздрагивает. Мальчик взирает на него затравленно, вжимаясь в дверцу и уходя от его касаний. Чонгук убирает руку, возвращая ее на руль, и принимается по нему сердито постукивать. — Чего ты так дергаешься, я тебя хоть раз трогал, делал больно?

— Ты бьешь других омег, и я не стану исключением, если тебя разозлю, — чуть слышно признается Техен, ероша волосы на затылке и отгоняя этим непрошенные мурашки, возникшие из-за холодных пальцев Чонгука. Он не решается смотреть на него, чувствуя, как тот злится, и вперяет свой сонный взгляд на дорогу, залитую дождем.

Светофор меняет цвет, и Чонгук давит на газ.

— Тогда не зли, раз считаешь, что ты для меня не исключение.

Вот как. Техену не удается скрыть прерывистый разочарованный вздох.

— Не буду. Прости.

— Я все еще не получил ответа на свой вопрос, Техен.

— Майку — девятнадцать, Джону — двадцать, Бао самый старший — ему двадцать два.

Чонгук качает головой. Просто прекрасно. И как они еще не съели этого мышонка? Он в жизни не поверит в то, что эти парни к нему не приставали. Техен настолько красив, что даже слепой озарится, дабы ему в след обернуться.

— И как часто они тебя домогаются? — задает в лоб очевидный вопрос Чонгук.

— Что?

— Чего смотришь? Разве не ты уверял, что вы не дружите?

Техен, насупившись, отворачивается к окну:

— Они не заинтересованы во мне. Прекрати уже, чего ты от меня хочешь? Ты изводишь меня своими ужасными вопросами.

Ничего, он сам со всеми разберется, и если выяснится, что Техен ему врал, он пожалеет.

Они заезжают в район Итхэвона, и мальчишка показывает на подвальный клуб с яркой китайской вывеской, прося остановиться.

— Китайский? — выгибает бровь Чонгук, паркуя машину неподалеку от входа.

— Бао китаец.

— Я смотрю, вы собрали международную группу.

Техен пожимает плечами, натягивая на себя куртку и надевая капюшон.

— Чонгук, ты куда? Не выходи так, промокнешь ведь, — Техен забирает с заднего сидения его ветровку и сам помогает ему одеться, поправляет на нем куртку и также натягивает на его голову капюшон, шмыгая носом и расплываясь в широкой, открытой улыбке. Чонгук, внимательно следивший за его действиями, борется с собой, чтобы не выдать ответную улыбку. На Техена тяжело злиться, когда он вот такой. Его детская непосредственность и природная обаятельность легко обезоруживают.

В клуб они заходят вместе, держась крепко за руки.

Китайцем оказывается долговязый, со стройным сухим телом, обколотый татуировками на всю спину, с проколотыми сосками альфа. В одних рваных джинсах, болтающихся на его худых тазобедренных косточках, Бао выходит их встречать. У него смоляные длинные волосы до плеч и абсолютно невменяемые, цепляющие, живые глаза, отмечает Чонгук. Омеги любят по таким типам страдать. Когда Техен представляет их, Бао ладонь для рукопожатия не протягивает, зато показывает сомнительную улыбку.

— Ты бы оделся, — скрипя зубами, выдает Чонгук, прогулявшись по нему пренебрежительным взглядом сверху вниз.

— Тут жарко, — отмахивается Бао, прикусив губу, облизывается и почему-то подмигивает Техену. Который совсем не разделяет его неуместного веселья.

Чонгук хватает его за локоть и сжимает пальцы:

— Я сказал оденься.

— Техена-а, ты, я вижу, связался с серьезным чуваком, — Бао переводит свои насмешливые глаза на Чонгука, кладя свою костлявую руку поверх его. — Остынь, парень.

Подобрав свою рубашку с принтом пальмы, он отходит в сторону.

— Обкуренный клоун, — кидает ему в след Чонгук.

Мальчишка рядом вздыхает:

— Он всегда такой... в смысле, немного неадекватный. Вот Майк, — спешит отвести от Бао внимание Техен, указывая на сцену, где за ударной установкой сидит крупный альфа в футболке Металлики с угрюмым, заросшим щетиной, лицом. Корейца в нем напоминал лишь отдаленно похожий разрез глаз, все остальное кричало о том, что он иностранец и ни разу не азиат. Майк, словив их взгляд на себе, уверенно кивает. — А вот и Джон, — Техен, направив палец, показывает на альфу, сидящего у барной стойки.

Чонгук осматривается в просторном зале с приглушенным светом. Это был старый и скромный клуб, лишенный какой-либо помпезности и не имеющий определенного стиля. Деревянный пол при ходьбе под ногами скрипел, а перевернутые табуретки, поднятые на круглые столики до открытия, имели весьма обветшалый вид. Тем не менее, обстановка внутри располагала, и клуб казался местом, куда приходят больше отдохнуть, нежели потусить.

Техен убрал стулья за одним столиком и поторопился пригласить Чонгука сесть.

— Что хочешь пить? Бармена пока нет, коктейли предложить не смогу, но... могу сходить на кухню и приготовить для тебя ароматный китайский чай с каркаде? Пробовал такой? Он вкусный, — Техен нервничает и неизвестно почему пытается ему угодить.

Чонгук присаживается и, не поднимая головы, исподлобья поглядывает на него:

— Да, пожалуй, от чая не откажусь.

Техен вытирает о себя вспотевшие ладони и, бросив беглый взгляд на парней, настраивающих оборудование на сцене, уходит.

Чонгук же подтаскивает к себе стоящий на столике маленький светильник в виде Будды и бездумно крутит его в руках. Такие разноцветные светильники были на каждом столике. Он заново обводит глазами зал, рассматривая свисающие с потолка красные лампы с надписями на китайском, наверняка пыльные, бардовые балдахины позади сцены, и пару- тройку китайских традиционных картин, служащих декором.

Это кажется странным, но его снова охватывает то чувство, возникшее дома у Техена, словно и этот клуб, веющий концом двадцатого века и непонятной гармонией, чем-то напоминал ему самого мальчика.

Техен возвращается через пятнадцать минут с подносом в руках.

— Чай красный из-за каркаде, — поясняет омежка. А Чонгук, видя, как парни наблюдают за ними, тянет Техена на себя и крепко целует в губы.

Группа начинает репетицию. На разогреве идет партия на барабанах, затем к нему подключается Джон на бас-гитаре. Бао, который удосужился напялить на себя рубашку, отпивает от бутылки и вальяжно подходит к Техену, пока тот настраивает саксофон, и что-то нашептывает ему на ухо сквозь хитрую улыбку, после чего протягивает ему свою бутылку, предлагая выпить. Чонгук сразу выпрямляется на месте, вскидывая на них напряженный взгляд. Техен вслушивается в то, что говорит ему их лидер, и чуть повернувшись к нему, кивает, после чего, проигнорировав протянутую ему бутылку, сразу отходит от него на два шага, соблюдая дистанцию. Техена нередко раздражала бесцеремонная манера Бао лезть в чужое пространство, и это не остается незамеченным со стороны Чонгука. Техен явно не был заинтересован в этом китайском чучеле, и по его поведению было понятно, что тот не позволяет Бао своевольничать по отношению к себе, и он намеренно не стал пить с ним из одной бутылки. Чонгук ревновал. Хоть эти наблюдения и сумели немного его позабавить, развеяв настроение.

Техен же, поведя больным плечом, удобнее обхватывает инструмент и, устремив на него влажно сверкающие лучистые глаза, подносит ко рту мундштук, сомкнув на нем губы. По сцене разносятся первые экспрессивные звучания саксофона.

Чонгук не мог отвести от него свой горящий взор, он сидел с напряженно прямой спиной и пожирал Техена глазами, стараясь вобрать его в себя и навсегда запечатлеть в памяти. Не музыка делала Техена красивым, обволакивая его и помещая в некий эмоционально притягательный вакуум, а Техен делал музыку, которую сам создает, красивой. Насколько профессионально и талантливо исполнял тот на саксофоне, Чонгук не мог судить, он просто получал удовольствие от того, что слушал. Потому что джаз, от которого Чонгук был так далек, когда-то тоже нравился его брату.

Джон подключается к Техену, разбавляя музыку саксофона бас-гитарой, а за ним вырывается и Майк, пройдясь ударами по металлическим тарелкам. Бао прикрывает пьяные глаза, склоняясь к микрофону, и начинает петь мелодичным голосом.

Чонгук вытаскивает из кармана зажигалку и по инерции гладит пальцем гравировку «Ч.Х.В». Он царапает зазубренное колёсико, высекая искры, но не разжигая огонь. Бао поет с надрывом, обхватив Джона за шею и притянув его к себе так, чтобы они сталкивались лбами, Техен же на низких нотах сопровождает их на саксофоне, создавая фон. Чонгук, чиркнув зажигалкой, поднимает на них ставший чужим и помрачневшим, взгляд. Он смотрит на них сквозь огонь, но не видит их, эпично представляя себе красные балдахины в языках пламени. Одна композиция сменяет другую.

Кто-то любит джаз, как отец Техена, как Хэвон; кто-то писать новеллы, как Мураками, как Мопассан; кто-то заниматься пантомимой. А есть такие, как Чонгук, люди с расстройством импульсивного поведения, выражающимся в неодолимо болезненном влечении к поджогам, а также в сильной увлечённости наблюдением за огнём — пироманы. Чонгук мысленно уходит к недавно просмотренной им картине Ли Чхан Дона «Пылающий» — экранизация его любимого рассказа Мураками «Сжечь сарай». Только Чонгук не является социальным психопатом, как герой фильма, сжигающий заживо одиноких, беспризорных омег, чьи смерти полиция Кореи не удосужилась бы расследовать. Чонгук сам пылает изнутри и жаждет видеть отражение своего огня воплоти. И только. Он не преступник, никакой не убийца, он просто не совсем нормальный.

Чонгук развеивает вязкие мысли, гася огонь, схлопнув крышку зажигалки, когда ребята, доиграв очередной трек, останавливаются передохнуть. Техен ставит саксофон на стул, принимаясь осторожно разминать плечо и руку. Джон подходит к нему, видимо справиться, все ли в порядке, а Бао с Майком обсуждают, как лучше доработать некоторые партии. Чонгук встряхивает тяжелую голову, отгоняя остатки смешанных мыслей и встает из-за стола. Нестерпимо хочется курить.

— Ну, как тебе наша музыка? Оценил исполнение Тэтэ? Правда он очень хорош? — Бао не изменяет свой блуждающий, смешливый взгляд, словно ему специально хочется вывезти Чонгука из себя.

«А вот это чучело точно не равнодушно к Техену, отсюда и лезет с провокациями», и что еще за «Тэтэ»? Чонгуку очень хочется взять его за волосы и с силой разбить его смазливое лицо о твердую поверхность, стерев с него это раздражительное выражение. Но вместо этого он хватает за талию подошедшего к краю сцены омежку и, приподняв, спускает к себе вниз, не выпуская из рук.

— Я не ценитель джаз-фьюжена, но вы звучите очень даже ничего. А игра Техена, — Чонгук разворачивает его лицом к себе, заглядывая в глаза, — и сам Техен — великолепны.

Техен ничего не говорит и не улыбается в ответ. Он устало приникает к нему, сам обнимает и щекой прижимается к его груди.

Майк, похлопав себя по задним карманам, вытаскивает оттуда пачку сигарет и, на ходу вынув одну, зажимает губами, направляясь куда-то вглубь зала.

— Я отойду тоже покурить, — Чонгук оставляет поцелуй на его макушке.

Техен нехотя отпускает его, чувствуя смятение, и провожает глазами, пока его высокая и сильная фигура, двигаясь широкой, пружинистой походкой, не исчезает в проеме.

Майк толкает неприметную дверь, выходя через черный выход во двор. Не отходя в сторону, он становится под козырек, по которому ритмично стучат крупные капли дождя. Чонгук выходит следом, останавливаясь рядом. Он пошел за Майком только потому, что хотел поговорить с ним о Техене и послушать, как у них обстоят дела в группе со слов альфы. А то покурить Чонгук пожелал бы в одиночестве, без компании.

У Майка простое невыразительное лицо, зато умные, проницательные темно-зеленые глаза.

— Ты мне не нравишься, парень. Кто ты такой, откуда появился вдруг, я не знаю... — Майк делает короткую затяжку, не выпуская дым. Он мельком боковым зрением оглядывает Чонгука, словно сбегая или не желая на него смотреть, отмечая лишь спокойную реакцию на свои слова. Чонгук сейчас, прикуривающий сигарету, не выглядит ни напряженным, ни удивленным и уж, тем более, расстроенным услышанным. — Я запал на Техена еще с музыкальной школы, он тогда маленьким был, и за все эти годы, что мы с ним знакомы, я ни разу не смог признаться ему в любви. Знаешь, почему? — Майк чувствует на себе взгляд в упор и поворачивает к нему голову. Чонгук не похож на хорошего парня, он похож на хищника, и от него веет то агрессивной (как это было, когда он наблюдал за ними во время репетиции), то холодной угрозой, как сейчас.

Чонгук не спрашивает «почему?», но он ждет, не снимая его с прицела своего опасного взгляда.

— Потому что мои чувства не были ему нужны. Ни мои, ни чувства других, я не первый и не последний. Ты, наверное, сам заметил придирки Бао к Техену, это не на пустом месте, Техен умеет игнорировать и напролом не замечать кажущиеся откровенным намеки. Так что я никогда не поверю в то, что он добровольно согласился на отношения с тобой, которое, не сомневаюсь, ты ему насильно навязал. Техен никогда бы не стал связываться с таким, как ты. Ты не для него, парень. Вы по разные стороны света и тьмы. И ты сам это понимаешь.

Чонгук на мгновение опускает веки, ухмыляясь, и возвращает на него прямой вызывающий взгляд. Хоть они с Майком и одного роста, последнему кажется, что тому как-то удается смотреть на него свысока.

— Разве когда Техен меня обнял, это было похоже на то, что я его принуждаю?

Майк не отвечает, но по его уязвленному виду становится понятно — он прекрасно осознает, что происходит на самом деле. Техен во власти Чонгука.

— Лучше расскажи, почему вы не дружите с ним?

Майк дергает губы в невеселой улыбке, делая очередную затяжку, и выдыхает в дождливое небо:

— Думаешь, раз я не говорил ему напрямую, что сохну по нему, раз Бао не признался ему в чувствах, то сам Техен не в курсе всего того, что происходит у него под носом? Он может и наивный по-доброму, но не слепой придурок. Не получится подружиться в группе, где из четверых людей двое влюблены в одного.

— А что насчет вашего гитариста?

— У Джона свой омега.

Чонгук выбрасывает под ноги недокуренный бычок, давя его мыском ботинка, и обдумывает то, что собирается изречь.

— Жизнь не предполагает ждать... пока ты ждешь, твой ужин сожрут за тебя другие. Более смелые, более уверенные, более сильные. Техен — мой. И тебе с этим клоуном, что называет себя альфой, стоит уяснить одно: я его никому не уступлю.

Когда они возвращаются в зал, Чонгук видит, как Техен с Джоном сидят рядом на сцене, свесив ноги вниз, и играют в камень-ножницы-бумага.

Ребята возобновляют репетицию. И на этот раз композиция начинается с партии на саксофоне. Чонгук возвращается за свой столик и, вытащив телефон, включает камеру, снимая только Техена. Музыка, которую он исполняет, кажется до боли знакомой, она заставляет его улыбнуться и вспомнить. Ребята исполняют кавер на песню Dido «thank you».

Чонгук с минуту засняв видео, отбрасывает телефон в сторону и потирает лицо ладонями. Техен же, вынув изо рта мундштук, улыбается ему, приподняв бровки.

Каким был настоящий Ким Техен? Чонгук собирал его образ, по кусочкам выстраивая в голове полную картину особенной индивидуальности омеги.

Его уверенная манера игры на саксофоне, его «Звездная ночь» Ван Гога в спальне, кантри интерьер его дома, это плетенное кресло-качалка на веранде со сложенным на нем пледом, насквозь пропахшим нежным запахом Техена; оверсайз одежду, которую он предпочитал и которой не удавалось скрыть его магнетической привлекательности, его низкий баритоновый голос, эта милая родинка на кончике носика, привычка грызть ногти, когда он нервничал, его чернявый щенок с дурацкими, смеющимися глазами, его фотоаппарат в розовой оправе с приклеенными на нем мелкими стикерами медвежат, и зачастую мрачные кадры, что он делал в заброшенных местах, фотографии, кричащие об одиночестве, но пропитанные свободой. Его интерес к генной инженерии и желание стать биотехнологом, что никак не вязалась с его чувствительной творческой натурой; редкая музыка, которую он слушал, малоизвестные авторы, которых он читал, и порой непонятные для Чонгука, странные для его возраста, глубокие мысли, которыми он доверчиво делился с ним за дорогой.

— Забудь, что тебе было больно, но никогда не забывай, чему это тебя научило, — сказал ему Техен.

— И чему тебя это научило? — Чонгук не скрывает улыбку, не насмешливую, а любопытную.

— Смирению и принятию, — Техен рисует птиц на запотевшем окне. — Говорят, выход есть всегда, но на деле жизнь показывает, что это не всегда так, и тогда остается лишь вернуть себе спокойствие, — он дует на стекло, создавая пар, и дорисовывает птиц, затем вздыхает так, словно ему с этим много раз прежде приходилось сталкиваться. — И смириться с происходящим. «Ты слишком молод, чтобы позволить миру тебя сломать» — это мой любимый второй девиз, принятие помогает не сломаться, когда ты ничего не можешь изменить. Ницше считал сверхчеловеком того, кто может абстрагироваться от своих земных желаний и принять то, что уготованную ему судьбу не изменить. Такой подход к жизни научит жить без сожалений. Принимать жизнь такой, какая она есть, со всей болью и лишениями. Боль — это ведь результат нашей внутренней реакции на внешний мир. И пересмотр своих взглядов на жизнь по идее должно избавить нас от страданий из-за невозможности изменить то, что нам неподвластно. — Техен перестает рисовать и вдруг, обернувшись к нему, со всей серьезностью спрашивает: — Я странный немного, да?

— Ну, я еще никого не встречал, кто бы читал Ницше в твоем возрасте. Многие взрослые люди и то не понимают его нигилистическую философию, а тут ты в свои шестнадцать лет. Ты удивительный ребенок, Техен.

— О-о, отец тоже так говорил мне, что я удивительный ребенок. А я не всегда понимал, это он в хорошем смысле, или он недоволен моей чудаковатостью. Интонация, знаешь, всегда была разной, вот я и терялся, — Техен рассказывает это с улыбкой, но по тому, как он прячет глаза, Чонгук понимает, что тот скучает по отцу, и воспоминания о нем вызывают у него мучительную тоску.

— А когда ты бываешь чем-то расстроен, как поднимаешь себе настроение?

— Однажды отец сказал мне: «это не имеет большого значения», я вспоминаю его эти слова, когда меня что-то гнетет, и это меня успокаивает... это не обесценивает ситуацию, а просто снимает с нее ту важность, которая причиняет мне боль и заставляет грустить. Это помогает мне не копить внутри ненависть к жизни, которая отняла у меня родителей, к людям, к себе, когда я чувствую себя беспомощным...

«Какие правильные слова» — думает Чонгук, но у него бы так не получилось в меру своего характера. Он и не смог, когда потерял брата, эта духовная философия «принять, смириться, не наделять важностью» претили его агрессивной и принципиальной сущности.

— Все вокруг только и говорят, что «ты должен», но это не так. Почему мы должны? Кто так решил? Словно мы рождаемся с этим долгом, — вдумчиво размышлял рядом Техен. — В детском садике, куда я ходил, был один омежка, постарше меня, дерзкий и громкий, из тех, кого с пеленок принято считать крутыми. Как-то раз он отобрал у меня мою любимую игрушку, толкнул меня сильно и, смеясь, перед остальными детьми сломал ее и выбросил. Я не мог понять, почему он это сделал, ведь попроси у меня эту игрушку, я бы и так дал ему поиграть, я никогда не был жадным ребенком. Мне стало так обидно, что я разревелся. Я плакал не из-за того, что он взял мою игрушку, я плакал, потому что отобрав ее, он ее сломал. Я плакал от возмущения, от несправедливости, на тот момент моему детскому восприятию казавшейся чудовищной. Дедушка, приехавший забрать меня, и слушать не стал, отрезал, сказав, что я должен быть сильным и не распускать нюни по пустякам... но ведь это не было для меня пустяком, меня лишили не абы какой игрушки, у меня отобрали мою самую любимую, которую я таскал с собой повсюду, это было большой несправедливостью, а не пустяком, как выразился дедушка... и что, ты думаешь, произошло потом? Я вытер сопли и притворился сильным, потому что должен был? Нет, я пуще прежнего разревелся и рассердился. Я не хотел быть сильным в тот момент, я хотел, чтобы меня поддержали и утешили. Ведь... ведь, когда больно болит... Ты меня понимаешь, да, Чонгук?

— Понимаю, и я с тобой еще как согласен, — Чонгук мягко и одобряюще ему улыбнулся.

— Скажи, что эта была за игрушка, я куплю тебе, и больше никто не посмеет ее у тебя забрать.

Техен подбирается на месте:

— Пришельца? Такого, как был у меня, трудно будет достать, это был ограниченный тираж, — его приунывшее личико озаряется, и в глазах выступает задорный блеск.

— Игрушка инопланетянина? Кто с такой играет, Техен, — Чонгука разбирает смех.

Каждая деталь его образа была важна, всё в нем вызывало неподдельный интерес.

И Чонгук теперь, наслаждающийся его игрой на саксофоне, толком не мог разобрать, он идеализирует для себя образ Техена, или тот и вправду другой. Он все больше погружался в него, хотя был знаком с ним всего неделю... так мало, а оказалось всего так много.

***

Уже в машине Чонгук включил подогрев сидения для Техена, и тот, зевая, вяло проговорил:

— Чонгук, можно я посплю до дома, тебе не будет скучно? — обезболивающее, что дали ему утром, потеряло эффект, и теперь все тело ломило. Его слегка лихорадило, и чувствовал Техен себя неважно.

Чонгук, сняв с себя куртку, укрыл его и, убрав волосы, накрыл ладонью его теплый лоб.

— Спи, малыш, я разбужу тебя, когда доедем.

Техен скинул кроссовки и подтянул к себе колени, заворачиваясь в куртку, как в уютный кокон.

— Тебе понравилась наша группа? — сонно пробормотал он, когда они тронулись с места.

— Мне понравился ты, — ответил ему Чонгук, рассматривая разукрашенных шлюх, с трудом переплетающих ноги на высоких платформах по тротуару, вдоль которого стекали сточные воды. Дождь, ливший с самого утра, никак не желал прекращаться.

Телефон мигнул, оповещая об уведомлении, и Чонгук подобрал его, открывая экран сообщений. Техен рядом заснул и сейчас тихонько сопел. Чимин просил позже приехать забрать его из ресторана и напоминал о том, что они должны были поговорить. Чонгук скинул ему ответ, написав, что заедет за ним, как довезет Техена.

Итхэвон был настоящей дырой с разноцветными кричащими вывесками, порочной и гиблой. У него в голове не укладывалось, как Техен мог шляться по таким местам, настолько это было дико для него. Его могли словить прямо за углом клуба после выступлений и подвергнуть групповому изнасилованию, для Итхэвона это было обычное явление. Могли прямо в клубе что-то подмешать в его выпивку и подсадить на наркоту, могли разузнать о том, что он один, похитить и распродать на органы, или какой-нибудь сутенер из соседних клубов мог заинтересоваться им. Техен, склонный видеть все в лучшем свете, видимо, даже не понимал, какой опасности себя подвергал, приезжая в этот преступный район. То, что он уцелел, было огромной удачей. Уж Чонгук с ребятами, шляющийся по этим самым клубам и знающий здешние звериные нравы, был в курсе того дерьма, что творилось тут, под блестящей шуршащей оберткой яркого мира развлечений.

Чонгук отныне не планировал никуда от себя отпускать Техена, собираясь взять под тотальный контроль всю его жизнь.

Техен мирно спал рядом, погрузившись в усталый глубокий сон, а Чонгук, следивший за работой дворников, смывающих воду с лобового стекла, и светом от желтых фонарей, размытых дождем, думал о том, что не может совладать с чувствами и по-черному ревнует Техена. Сколько раз этот самоуверенный клоун разгуливал перед ним полуголым? Сколько раз лез к нему обниматься? А сколько раз этот американец делал ему откровенные намеки? Чонгук сжимал руль, скрипел зубами и тяжелым взглядом окидывал беззащитно спящего рядом омежку.

Теперь было ясно, почему Техен не желал знакомить его с группой, и хотел держать подальше от этой стороны своей жизни. Чонгук понимал, но это не отменяло того факта, что Техен соврал ему.