Глава 31
Полет в «бездну» занял считанные секунды. Адская боль пронзила все тело. Перед тем, как потерять сознание, я слышала все то же монотонное рыдание Люси и крик Винни. Звезды замельтешили, закружили надо мной. А потом вдруг раскрошились и золотой пыльцой посыпались с неба.
О том, что Антоненко является дочерью Лидии Андреевны никто из учащихся, кроме Оксаны Соболь, не знал. Наша директриса уже давно была в разводе, и Люся носила фамилию отца. Как оказалось, из-за плохих отношений с матерью Люсьена еще в седьмом классе затаила на меня злобу. Маниакально следила за мной в социальных сетях и была в курсе практически всех событий, которые происходили в моей жизни.
О разводе родителей Люся узнала от своей матери. Расстроенная Лидия Андреевна, после того, как я две недели не посещала школу, за ужином рассказала дочери о моей ситуации. И, конечно, именно Люся поделилась этой информацией с Соболь.
Оксана и Люсьена «спелись» в мае, когда Антоненко заметила, как Соболиха периодически сверлит меня взглядом на переменах каждый раз, когда я общаюсь с Марком. Тогда у Люси и созрел в голове план, как, наконец, можно мне отомстить, да еще и отвадить от образовательного лагеря. Люся уговорила Лидию Андреевну включить ее в список и горела желанием в лагере отличиться. Правда, боялась, что я снова, сама того не ведая, перетяну одеяло на себя... Что ж, запугать меня не удалось, и в летнюю школу я поехала. А Люся, действительно, «отличилась».
По плану Антоненко, темные дела она должна была провернуть так, чтобы подозрения падали только на Соболь. Оксане Люся пообещала, что поможет отвадить меня и от Марка, и от лагеря, где рыжая красавица, убрав соперницу, включит все свое обаяние. Для пущей убедительности Антоненко еще и четверку по русскому за год пообещала, рассказав Соболь о маме-директрисе и о своих «связях».
Вдвоем они принялись разрабатывать план, как насолить мне. Люсьена больше выступала в роли кукловода, а Оксана устраивала пакости в виде записок и звонков. Даже в лагере уговорила Кузю подкинуть пауков в нашу палату. «Сделай это просто так, по приколу. Чтоб они поверещали».
В то время как Оксана увлеклась слежкой и запугиванием, Люся все больше занималась самокопанием. Она давно хотела устроить что-то шокирующее, чтобы, наконец, обратить на себя внимание матери. Но не решалась. Сцена у главного корпуса, когда Лидия Андреевна бросилась ко мне с объятиями, стала для Люсьены последней каплей. Уж больно долгое время Антоненко находилась в гнетущем состоянии наедине со своими черными печальными мыслями. Да еще и Оксана к ней постоянно цеплялась, напоминая о сорвавшейся «четверке». Теперь Соболь, в обмен на молчание о Люсиных злодеяниях и родстве, шантажировала Люсьену, требуя на этот раз повлиять на оценку по русскому языку уже в аттестат.
Люся, поняв, что терять нечего, и тайное, рано или поздно, все равно станет явным, все-таки решила исполнить задуманное. Охваченная отчаяньем, страхом и безумием, Антоненко собралась и мне рассказать о своем страшном секрете для того, чтобы меня тоже потом помучила совесть. Будто во всем, что с ней происходило, и в самом деле была моя вина...
Об этом я узнала позже от ребят, уже будучи в районной больнице, которая находилась недалеко от нашего лагеря. В нее меня доставили с сотрясением мозга и закрытым переломом голеностопного сустава. По словам врачей, я родилась в рубашке. Последствия от падения с такой высоты могли оказаться куда более плачевными...
После случившегося в лагере началась проверка. По словам Винни, Люся собиралась все-таки осуществить свой план и сигануть с крыши вслед за мной, но Хакер успел ее остановить. В ходе разбирательства ко мне в палату с расспросами приходили какие-то незнакомые взрослые люди, прибегал вновь лебезящий директор, в страхе, что мои родители подадут на него в суд. Он даже организовал мне отдельную палату с телевизором и большим окном... А еще приходила Лидия Андреевна, и впервые в жизни мне было неприятно ее видеть. В том, что со мной случилось, я, в первую очередь, винила только ее. Женщина горько плакала, извинялась, говорила, что увозит Люсю с собой в город, показать девочку врачам... Я молчала. Лидия Андреевна, поняв, что я не особо горю желанием с ней общаться, быстро ушла. А вот ребят почему-то пустили ко мне не сразу. Они приехали спустя несколько дней. В очередное утро, открыв глаза, я увидела их взволнованные лица. Они столпились рядом с моей кроватью и ждали, пока я проснусь. От зеркала на стене в глаза бил солнечный зайчик, и я, щурясь, не сразу смогла всех разглядеть. На тумбе у изголовья кровати появились фрукты и ваза с полевыми цветами. Неожиданно было здесь увидеть и Марка. Но после того, как я узнала, что к истории с Оксаной и Люсей Василевский не имеет никакого отношения, все-таки рада была его видеть. Как выяснилось, в тот вечер после дискотеки Марк поговорил с Оксаной по поводу ее симпатии. Жестко сказал, что между ними не может быть отношений. Соболь ему никогда не нравилась. Кроме того, Василевский делил одну палату с Кузей, и ему надоели вечные цепляния и страдания одноклассника от ревности.
— Вы так смотрите на меня, будто я уже помирать собралась, – ворчливо проговорила я. Ребята переглянулись и с облегчением рассмеялись.
— Когда тебя выпишут? – спросила Амелия.
— Не знаю, – честно сказала я. – Но с лонгетой точно до конца лета придется ходить...
— Эти дуры испортили тебе каникулы! – кипятилась Ирка.
— В букете есть луговые колокольчики, – сказал Винни.
От его родной улыбки тут же потеплело на душе. Хакер помнил о моих любимых цветах...
В палате было солнечно и шумно, и внезапно я почувствовала себя десятилетним ребенком. Вспомнила, как валялась зимой с ангиной, и ко мне в гости приходили друзья. Мы целый день смотрели мультфильмы и болтали... Сейчас даже не верилось, что в последние пару лет у меня была только Ира. Теперь нас много. Ребята, перебивая друг друга, рассказывали о том, что сейчас происходит в лагере.
— Ирка окончательно и бесповоротно бросила своего Вадика, – сказал довольным голосом Даня. Мы с Третьяковым многозначительно переглянулись. Можно было выдохнуть с облегчением. Никто больше не будет обижать нашу Ирку. Я была уверена, что Боря более порядочный, чем противный смазливый Вадик. Даня, будто прочитав мои мысли, добавил: – А с этим Борисом я по-мужски поговорил. Сказал, что в случае чего, будет иметь дело со мной.
Ира только закатила глаза:
— Ты уж больно-то в мою личную жизнь не лезь!
Мы все улыбались. Тогда рассерженная Третьякова решила перевести тему:
— А Кузя бросил Оксану!
— Серьезно? – ахнула я. Эта новость меня потрясла. – Неужели у него появилось чувство собственного достоинства?
— Ага, причем сделал это при всех, прикинь? После того, как стала известна эта некрасивая история с Люсей, Макс обозвал Соболь самыми нелицеприятными словами, – тараторила Руднева, боясь что-то упустить.
— У Оксанки вообще черная полоса началась, – добавила Ирка. – Мы эту историю так просто не оставили. Соболихе после дискотеки кое-кто хорошенько накостылял за тебя!
— Кое-кто? – спросила я, посмотрев с подозрением на Третьякову. Зная ее воинственный настрой...
— Но я ни при чем! – подняв руки, быстро сказала Третьякова.
Тогда я перевела взгляд на Амелию. Сколько раз она обещала «начистить физиономию» Соболь.
— Не смотри на меня так! – засмеялась Амелия. – Я тоже ее пальцем не тронула. К сожалению.
— Да это все Дианка, – сказал Винни, кивнув в сторону смущенной Рудневой.
— Диана? Ты? – поразилась я.
— Ну да! – Руднева покраснела.
— Там такие кошачьи бои были! – восхищенно добавил Даня. – Еле их растащили. Соболь за все хорошее досталось.
— Еще и за Наташу Сухопарову! – добавила Ирка. – Да и к Рудневой она теперь лезть точно не будет.
— Пусть только попробует! – сурово сказала Амелия.
— Да уж, вы там не скучаете, – со смехом покачала я головой.
Амелия обняла Диану за плечи.
— Но это еще не все Дианкины победы, – довольным голосом проговорила Циглер, будто она была заслуженным тренером, а Руднева – ее подопечной, будущей олимпийской чемпионкой. – Помнишь, Вер, я ей давала совет поговорить с родителями? Они ведь приехали на родительский день. Диана меня послушалась.
— Да, кажется, лед тронулся, – призналась Руднева. – По крайней мере, тот день был одним из самых счастливых и спокойных за последнее время.
Марк сказал, что, вернувшись домой, тоже решится на важный разговор. Я же вспомнила свои чувства, которые испытывала накануне. Тогда загадала, чтобы этот родительский день никогда для меня не наступил. Чуть не накаркала...
Вскоре в палату вошла пожилая медсестра.
— Время для посещений закончилось! Давайте-давайте, ребятки. Завтра еще можете прийти.
Когда друзья ушли, медсестра молча положила мне на тумбочку апельсины и в ту же вазу впихнула букет ромашек.
— А это от кого? – удивленно подняла я голову.
— Заходить не стали, попросили не распространяться и просто передать, – сварливо ответила медсестра.
Папа теперь звонил намного чаще, чем прежде. Сказал, что тетя Соня готовит комнату к моему возвращению и будет проводить со мной все время, до его приезда...
Мама тоже звонила, и каждый наш разговор плакала в трубку. В последний раз получилось особенно надрывно:
— Вера, я считала тебя уже большой, самостоятельной девочкой, но ты такой ребенок... Ты мой ребенок, Вера. Самый любимый. Вера, я так по тебе скучаю. Прости!
— Да, мам, да, – терпеливо отвечала я, разглядывая на тумбе букет полевых цветов. Фиолетовы, желтые, розовые лепестки...
Почему-то слова «люблю», «простила», «скучаю» застряли комком в горле, поэтому я преимущественно отмалчивалась.
— Если бы я была рядом, ничего бы этого не случилось. Но как отец мог отпустить тебя в какой-то лагерь? Мы оба не досмотрели за тобой, дочка. Мы ужасные родители. Я – ужасная мать! Вера, если бы с тобой случилось самое страшное, я бы себя никогда не простила. Я и сейчас не могу себя простить...
— Ладно, мам, перестань.
— Вера, когда тебя выписывают? Я прилечу! Я постараюсь отпроситься с работы и обязательно прилечу.
— Не надо мам, уже ничего не надо.
Но мама, казалось, меня не слышала. Она выла в трубку и страдала точно так же, как выла бы, наверное, Лидия Андреевна, если б Люся совершила задуманное и оказалась на моем месте....
Положив трубку, я уставилась в белый потолок. Была рада, что нахожусь в палате одна, потому что стеснялась своих слез и вообще обычно старалась не плакать. Но тут просто устала. Внезапно мне стало себя так жаль... Теперь без смущения я рыдала в голос, сжимая в руках телефон. Лепестки полевых цветов раздвоились и смазались в одно мокрое разноцветное пятно.