Мой Бессмертный Господин

 Глава 77

«В час, когда тишина стала громче криков, а проклятие впервые назвало своё имя»

Часть 4

— Я постараюсь ее разговорить, а ты иди, успокой людей, — спокойно сказал Вэймин, не отрывая взгляд от тёмных глазниц застывшей твари.

— Ты уверен? — Хуа Ли слегка нахмурился, мельком глянув на золотые нити печати. Они всё ещё пульсировали ровным, спокойным светом. Не было признаков того, что существо пытается вырваться. Но что, если оно начнёт давить на разум? Что, если Ли Вэймин, оставшись один, не справится?..

— Уверен, — голос императора прозвучал ровно, почти безразлично, словно речь шла о том, как заварить чай, а не о допросе древней сущности. — Не мешкай. Люди боятся. А страх в замкнутом пространстве опаснее любой твари.

Хуа Ли открыл рот, собираясь возразить, но передумал. Он знал Вэймина достаточно долго, чтобы понимать: такие решения не обсуждаются. Когда император говорит «уверен», спорить бесполезно.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал он на прощание, уже разворачиваясь, — я услышу даже сквозь купол.

Господин Ли не ответил. Он уже целиком погрузился в разговор с тварью, вернее — с тем, что от неё осталось. Золотые нити печати слабо искрились, высвечивая бледное лицо с пустыми глазами, и в этом мерцании было что-то гипнотическое, завораживающее.

Хуа Ли задержался на миг, всматриваясь в спину друга, а потом решительно зашагал прочь. Он шел к центру деревни, и с каждым шагом тишина за его спиной становилась всё тяжелее. Главная улица встретила его гулом, приглушённым, искажённым, но от того не менее тревожным. Духовный купол, который они с Ли Вэймином наложили несколько часов назад, всё ещё держался, переливаясь в сумерках синевой. За его полупрозрачной стеной сбились в кучу перепуганные люди. Женщины прижимали к себе детей, старики шептали молитвы, мужчины сжимали самодельные колья.

Хуа Ли остановился в трёх шагах от границы магической завесы. Сквозь сияющую преграду он видел их лица: бледные, осунувшиеся, с глазами, в которых застыл невысказанный вопрос: «Что там? Вы убили её? Мы можем выйти?»

Он поднял руку, призывая к тишине. Гул затих не сразу, прошло несколько секунд, прежде чем люди осознали, что он собирается говорить. — Вы в безопасности, — сказал заклинатель, повысив голос так, чтобы его было отчетливо слышно. — Купол продержится до утра. Ни одна тварь не проникнет внутрь.

— А вы? — выкрикнул кто-то из толпы. Молодой мужчина, лет двадцати, с перевязанной рукой. — Вы разве...не убили её?

Господин Хуа замялся на долю мгновения. Нельзя было сказать правду, что тварь всё ещё там, запечатанная, но живая. Нельзя было сказать, что сам император сейчас сидит у колодца и ведёт с ней разговор, как с живым человеком. Эти люди и так на пределе. Не стоит давать им ещё большую почву для рызмышлений.

— Мы сделали всё необходимое, — твёрдо ответил он. — Сейчас она не опасна.

— А потом? — подала голос пожилая женщина в тёмном платке, стоящая у самого края купола. — Потом она снова станет опасной? Мы не можем здесь жить! Вода чернеет, дети боятся спать, по ночам с улицы доносятся шаги и шёпоты!

— Мы решим эту проблему, — сказал Хуа Ли, и в голосе его, впервые за весь вечер, прозвучала усталость. — Но не сейчас. Сегодня вы должны делать то, что мы вам скажем. А мы говорим: оставайтесь внутри купола. Не выходите. Не приближайтесь к колодцу. И постарайтесь... постарайтесь успокоиться.

Он понимал, что просить их успокоиться — всё равно, что просить ветер не дуть. Но других слов у него не было. Староста вышел вперёд, раздвигая толпу плечами. Он смотрел на Хуа Ли долгим, тяжёлым взглядом. В нём не было страха. Было только требовательное, не терпящее лжи ожидание.

— Где Ваш напарник? Остался у колодца? — спросил мужчина глухо. — Один?

— Не один, — Хуа Ли выдержал паузу. — С ней.

Люди за спиной старосты зашумели. Кто-то всхлипнул, кто-то выругался сквозь зубы. Им было сложно принять то, каким спокойным тоном, человек, стоящий перед ними, говорит об этом дьявольском отрепье.

— Мой друг — сильнейший заклинатель своего поколения, — добавил Хуа Ли, стараясь, чтобы голос звучал убедительнее, чем он сам себя чувствовал. — Если он не справится, — никто не справится.

Глава деревни помолчал, потом медленно кивнул. Мужчина услышал то, что хотел, даже если это была не вся правда. — Тогда будем ждать, — сказал он. — Но если к утру вода не станет чистой, мы... мы уйдём. Хоть через болота, хоть через горы. Не останемся здесь.

Хуа Ли уже сделал шаг назад, собираясь возвращаться к колодцу, когда до его слуха донеслись обрывки разговора. Сначала он не придал этому значения, ведь люди напуганы, они шепчутся, это естественно. Но слова цеплялись одно за другое, складываясь в нечто такое, от чего он замер, так и не донеся ногу до земли.

— ...надо бы обратиться к императору... — прошелестел чей-то голос, женский, дрожащий.

— Тихо! — рявкнул мужской голос, грубый, как удар кнута. — Императору плевать. Император давно покинул нас. Сидит в своём дворце, пьёт вино, а мы тут...

— А может, это он? — вступился третий голос, тихий, вкрадчивый, как шипение угля под пеплом. — Может, это всё его рук дело? Хочет избавиться от нас, от лишних ртов, а земли пустить под что-то своё. Он ведь император, правящий водами, — тут голос понизился до шепота, но в тишине сумерек Хуа Ли слышал каждое слово. — Неужели он не чувствует, что вода чернеет? Неужели, не способен одним щелчком пальца очистить её? Ему подвластно всё. А он ничего не делает. Может, он и сам из таких? Что если, они заодно?..

Кто-то ахнул. Женщина заплакала. Другой голос, помоложе, дрожащий от гнева и страха, добавил. — Он правит водами. Если вода отравлена... значит, он её и отравил. Или позволил отравить. А правитель, который допустил такое... он нам не император.

Хуа Ли медленно развернулся. Лицо его побелело, не от страха, а от той холодной, тяжёлой ярости, которую он привык подавлять много лет назад, когда ещё был мальчишкой. Пальцы сжались в кулаки. Кисть для письма, которую он всё ещё держал в руке, хрустнула, грозя переломиться. Он сделал шаг к куполу. Люди за сияющей завесой заметили его движение и разом замолчали, как стая ворон, которую спугнули с падали. Только женщина продолжала тихо, надрывно всхлипывать.

Господин Хуа остановился у самой границы завесы, вплотную к мерцающей стене. Он смотрел на них и молчал. Так долго, что тишина стала невыносимой.

— Вы всё сказали? — спросил он, наконец. Голос его был спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что слышал обвинения в адрес своего друга. — Или есть ещё? Высказывайтесь. Я слушаю.

Никто не ответил. Люди отводили глаза. Только староста стоял не шелохнувшись, глядя Хуа Ли прямо в лицо. — Жители в ужасе, — сказал старик почти шепотом. — Напуганные люди часто говорят глупости.

— Глупости? — Хуа Ли чуть склонил голову. — Вы обвинили императора в том, что он отравил ваши колодцы. Вы посмели допустить мысль, что он заодно с сущностью. Вы сказали, что он — не ваш правитель. Это не глупости, старик. Это измена. И за такие слова император имеет право отдать приказ... — он помолчал, давая каждому вдохнуть этот страх, — ...на который я не хочу получать право.

Он отошёл от купола на шаг, провёл рукой по лицу, стирая злость, которая копилась под кожей. — Послушайте меня, — сказал господин Хуа уже тише, но твёрже. — Император здесь. Не во дворце, не в столице, а здесь, в вашей забытой Богами деревне, у вашего проклятого колодца.

Толпа ахнула. Кто-то прижал ладони ко рту, кто-то, наоборот, вытянул шею, пытаясь разглядеть того, кто ещё минуту назад казался просто чужим заклинателем.

— Император? — женщина в тёмном платке перекрестилась дрожащей рукой. — С нами? Здесь?..

— Тот, который... — начал было молодой мужчина с перевязанной рукой, но осекся, встретив взгляд Хуа Ли.

Староста медленно повернул голову и посмотрел в сторону колодца, туда, где во тьме едва угадывался серебряный отблеск императорского халата. Его губы шевельнулись, но он не сказал ничего. Только опустился на колени. Не глядя на остальных. Не объясняя. Просто — опустился, потому что это было единственное, что он мог сделать для человека, который рисковал жизнью ради его деревни.

Один за другим, будто ветер колыхал колосья в поле, люди начали опускаться на колени. Сначала те, кто стоял ближе к краю купола, потом те, кто прятался в глубине. Молча. Без единого слова. Только шорох одежды, только тихие всхлипы, только сдавленные вздохи.

— Он сидит напротив этой твари, один, без меча, без охраны, и пытается вытянуть из неё правду, чтобы спасти вас. Не империю, не трон, — вас. Ваших детей, стариков. Потому что если правильно не очистить эту деревню, то завтра чернота пойдёт дальше. К соседям. К городу. К столице, — он обвёл их взглядом, каждого. — Он мог бы уйти. Мог бы послать сюда войска, заклинателей, кого угодно. Но он остался лично. Потому что он император. Потому что он отвечает за каждую душу, за каждую каплю воды в этой империи. Даже за ту, что чернеет в вашем колодце.

— Тогда почему он не очистит её силой? — спросил тот же вкрадчивый голос из глубины толпы. — Почему он разговаривает с ней, а не убивает?

Хуа Ли усмехнулся, коротко, безрадостно. — Потому что если ты не знаешь, что за болезнь пожирает тело, — ты не режешь по живому. Ты сначала выясняешь, потом лечишь. И только после... — он замолчал, подбирая слово, — ...прощаешься с тем, что нельзя спасти. — Мужчина развернулся спиной к куполу, к этим людям, к их страхам и обвинениям, — сидите тихо, — бросил через плечо. — Не выходите за магические стены. Не мешайте. И молитесь, чтобы у вашего императора получилось то, что не получилось бы ни у кого из вас.

Он зашагал прочь, чувствуя на спине десятки взглядов: испуганных, виноватых, благодарных, злых. Всех вместе и каждого по отдельности. Ему было всё равно. Сейчас важно было только то, что происходит у колодца. Прибавив шаг, он почти побежал по тропе, туда, где в сгущающейся тьме мерцали золотые нити печати, и сидела сгорбленная фигура его товарища. Единственного человека, который сейчас был нужен этому миру.

Господин Хуа вернулся к колодцу бесшумно, как тень, но Вэймин всё равно его услышал, или почувствовал. Император не обернулся, продолжая сидеть неподвижно, скрестив руки на груди, и смотреть в пустые глаза застывшей твари.

— Ну как? — спросил Хуа Ли, останавливаясь у него за спиной. — Заговорила?

Вэймин не ответил сразу. Он всё так же неподвижно смотрел на застывший тёмный силуэт, но в его позе чувствовалось напряжение охотника, который, наконец, поймал добычу. — Трудно было её разговорить, — сказал он, выдохнув. — Она молчала, когда я давил. Кричала, когда я злил. А потом я спросил её просто: «Как мне к тебе обращаться, чтобы ты не врала?» И она... задумалась. Сказала: «Никто не спрашивал меня об этом уже тысячу лет...»

— И... это всё?..

— Я пообещал, что произнесу её имя вслух. Что оно не канет в водах вместе с ней. И тогда... она раскрылась, — голос Ли Вэймина звучал странно: не устало, нет, скорее с той тяжёлой, холодной удовлетворённостью человека, который наконец-то сложил головоломку. — Назвала своё имя.

Заклинатель обошёл друга и сел рядом, на краю сруба, лицом к застывшей сущности. Она всё так же висела в золотой паутине, ни живая, ни мёртвая, с широким оскалом на лице. Но Хуа Ли показалось, или в её глазах действительно появилось что-то новое? Какая-то тень осознания. Или даже...покорности.

— И как её зовут? — спросил он.

Вэймин помолчал, глядя на тварь, и ответил тихо, почти шепотом. — Гуй Шуй.

Хуа Ли не понял сначала. Имя было знакомым. Он точно где-то слышал его, но не мог вспомнить, где и когда. А потом память подбросила картинку: старая книга в императорской библиотеке, пыльные страницы, выцветшие чернила. История о том, что было до основания первой династии. Легенды, которые никто уже не помнил, кроме горстки учёных-отшельников.

— Гуй Шуй... — повторил он, пробуя имя на вкус. — Возвращающаяся вода? Или... мёртвая вода?

— И то и другое, — Ли Вэймин усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Помнишь ту старую книгу, которую я заставил тебя читать, когда ты мне проиграл в винные карты? «Хроники затопленных берегов». Ты тогда всё время засыпал на середине главы.

— Я и сейчас на ней засну, — признался Хуа Ли. — Но имя помню. Гуй Шуй — это... это же дух воды? Та, которую приносили в жертву, когда реки выходили из берегов?

— Не просто дух, — император покачал головой. — Гуй Шуй — это то, что остаётся от утопленников, которых не похоронили по обряду «Переправы». Тех, кто умер без имени, без молитвы, без последнего вздоха, отпущенного на волю. Их души не уходят в землю. Они скапливаются в воде, в самой глубокой, самой чёрной, где нет ни течения, ни света. И со временем эти души сливаются нечто общее. В нечто, что помнит каждую смерть, каждую обиду, каждый невыплаканный крик.

Хуа Ли передёрнул плечами. — И сколько же их там? В ней...

— Много, — Вэймин посмотрел на застывшую тварь. — Очень много. Она назвала себя одной, но внутри неё — сотни. Может, тысячи. Все, кто тонул в этих местах за последние... не знаю, сколько веков. Она — их голос, память, и...боль, которая не нашла выхода. Они пытаются найти новое тело, согреться от живой души и поэтому, массово убивают людей. Поймать добычу очень легко, ведь целые поселения, города, даже империи, — не смогут жить без воды, без живительной влаги. Надо же, как удобно...

Тварь не шевелилась, но золотые нити печати дрогнули, едва заметно, будто она внутри сжалась, подтверждая слова императора.

— Поэтому она так легко говорила о проклятии, — продолжил господин Ли. — Потому что она и есть проклятие. Она — это тысячи обиженных, забытых, брошенных душ, которые копили злость столетиями. А теперь, кто-то или что-то, — разбудило их. Велело подниматься и... мстить.

— Кто? — спросил Хуа Ли.

Вэймин покачал головой. — Этого она не сказала. То ли не знает, то ли не может сказать. Я спрашивал — она молчит, или наоборот, — кричит. Трудно понять, где у неё сейчас кончается язык и начинается вода.

— И что с ней делать?

— То, что и планировали, — Ли Вэймин поднялся на ноги, отряхнув халат. — Очищать. Не убивать. Полностью уничтожить её нельзя, потому что она не одна. Убить её, значит, оставить эти души без формы. А они всё равно найдут другую оболочку. Или их кто-то найдёт, — он подошёл к краю колодца, заглядывая в чёрную воду. — Невинно убиенных нужно рассеять. Выпустить каждую душу по отдельности, дать им то, чего их лишили: священный обряд, имя, покой. Только тогда вода станет чистой. Можно сделать всё грубо, я не спорю, но... даже умершие души, всё еще остаются людьми.

— А это возможно? — Хуа Ли подошёл следом.

— Возможно, — господин Ли кивнул. — Божество, правящее водами, должно уметь договариваться с теми, кто живёт в их глубинах. Или... кто в них умер, — он повернулся к застывшей твари, к её пустым глазам, и сказал громко, твёрдо, так, чтобы она слышала каждое слово. — Мы вернёмся завтра. Начнём обряд. Ты будешь называть имена — каждое, которое помнишь. А я буду их произносить вслух. И когда последнее имя уйдёт в небо — ты исчезнешь. Не больно. Не страшно. Просто... перестанешь быть.

Губы твари дрогнули. Пальцы, застывшие в золотой паутине, шевельнулись, совсем чуть-чуть, будто она хотела что-то сказать, но не могла.

Хуа Ли посмотрел на друга. — Ты уверен, что справишься один?

— Напомню, я — Хранитель водных врат, — ответил Вэймин, и в голосе его, впервые за этот долгий вечер прозвучала не гордость, а суровая, как старый клинок, ответственность. — Если не я, то кто? — он положил руку на плечо Хуа Ли. — А пока идём. Люди заждались. Нужно сказать им, что вода снова станет чистой, и они смогут спокойно жить дальше.

Они двинулись прочь от колодца, в сторону купола, где за яркой завесой тихо шептались десятки перепуганных душ, не подозревающих, что их собственная вода хранит тысячи других, более старых и более мёртвых, чем они могли себе представить. Ли Вэймин шёл, не оглядываясь, но в голове у него уже складывался обряд: тысячи имён, и ночь, которая будет длиться по ощущениям не одну. Но он справится.

— Как ты вообще её разговорил? — спросил Хуа Ли, когда они отошли достаточно далеко, чтобы тварь не слышала.

— Я сказал ей, что если она не назовёт имя, — я назову её сам, — Вэймин усмехнулся. — Пообещал, что придумаю что-нибудь обидное. Например, — «мокрая курица».

— И она поверила?

— Она давно забыла своё имя, — тихо ответил господин Ли. — Ей просто нужно было, чтобы кто-то разрешил его вспомнить. Я разрешил, — он помолчал, глядя вперёд: на купол, на людей, на первые звёзды, пробивающиеся сквозь тучи. — Иногда твари — это просто люди, которых забыли похоронить. И всё, что им нужно — чтобы кто-то назвал их по имени.

Хуа Ли вздохнул. — Ты становишься слишком мудрым для императора. Это подозрительно.

— Это усталость, — поправил Вэймин. — Усталость и бессонница. Завтра я снова буду пафосным и надменным. Обещаю.

Он ускорил шаг, ныряя в темноту, и через мгновение Хуа Ли потерял его из виду, только серебряный отблеск вышивки на халате мелькнул и растворился среди ночных теней.

Мужчина уже сделал шаг вслед за товарищем, когда тишина за его спиной стала другой. Он замер. Шёпот не звучал — он проникал прямо в сознание, минуя уши, разум, и ту тонкую защиту, которую Хуа Ли выстраивал годами. Гуй Шуй говорила с ним. Не из колодца, не из своей застывшей плоти, а откуда-то изнутри его собственной головы. Он знал: твари, подобные ей, всегда врут. Это была аксиома, выученная на первых же уроках заклинательства: чем древнее существо, тем слаще его ложь. Но после всего, что он услышал от разозлённых крестьян, после тех слов, что ещё звенели в ушах обвинением в адрес императора, господин Хуа не мог просто отмахнуться.

Он убедился, что Ли Вэймин ушёл достаточно далеко и тогда свернул за угол ближайшей хижины, привалился спиной к холодной глиняной стене, прикрыл глаза и сделал медленный, глубокий вдох. Он прекрасно знал, что сущность его слышит и ждёт разрешения не разговор.

— Я слушаю, — сказал он тихо, почти беззвучно, так, что даже собственные уши едва различили слова. — Только быстро.

Тишина затянулась. Хуа Ли уже подумал, что Гуй Шуй либо не расслышала, либо передумала, либо не может говорить — печать всё-таки держала её крепко. Но потом шёпот вернулся. Тонкий, как паутина, и холодный, как вода в глубоком озере.

— Будь осторожен с ним.

Хуа Ли даже бровью не повёл. — С кем?

— С тем, кого называешь другом. С тем, кто носит корону. С тем, кто правит водами.

Голос внутри головы стал отчётливее, в нём появились нотки, которых не было при разговоре с Вэймином: усталые, почти живые. — Всё, что происходит — не случайность. Ты должен знать это. Я говорю не потому, что хочу спасти себя, и не потому, что боюсь ваших печатей и обрядов. Это благодарность за то, что помогли вспомнить. Лучше всего, если ты будешь предупрежден заранее и сможешь ему вовремя помочь. Для его же блага.

Хуа Ли стиснул зубы. — Ты сказала — будь осторожен. Почему?

— Беги от него, — шёпот стал настойчивее, почти отчаянным, хотя в голосе твари не могло быть этого чувства. — Не приближайся к нему, — погибнешь. Не сразу, может быть, не завтра, не через год, но погибнешь. Как тот, кто был до тебя.

Хуа Ли резко открыл глаза. — Что значит «тот, кто был до меня»?

Но Гуй Шуй не ответила на этот вопрос. Она продолжала, будто не слышала. — Всё, что происходит — это только начало. В низшем мире, откуда я явилась, неспокойно. Граница между мирами треснула. Я чувствовала эту трещину с самого начала. Она росла годами, веками. А теперь она расползлась настолько, что тьма сочится сквозь неё, как вода сквозь плотину, которую никто не чинил.

Господин Хуа сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — И при чём здесь Ли Вэймин? Ты сказала — всё из-за него.

Шёпот притих, от чего Хуа Ли показалось: разговор оборвался, а тварь замолчала навсегда. Но потом она заговорила снова, и в голосе её впервые прозвучало нечто, похожее на страх. Настоящий, древний, не поддельный ужас существа, которое помнит времена, когда императоров ещё не было.

— Трещина, — сказала Гуй Шуй. — Трещина прошла через него. Не через его тело — через его судьбу. Через его корону. Через его право владеть водами. Он — место, где мир людей встречается с миром тьмы. Не по своей воле. Может быть, он даже не знает об этом. Но тьма течёт через него, как вода через дырявый сосуд. Он не источник проклятия. Он — его ворота. И пока он дышит, пока носит корону, пока называет себя императором — ворота остаются открытыми.

Хуа Ли прислонился затылком к холодной стене и посмотрел в тёмное небо. Звёзды сегодня были тусклыми, будто кто-то накрыл их влажной тканью. — Ты врёшь, — сказал он, но в голосе его не было уверенности. — Вы всегда врёте.

— Проверь, — ответила Гуй Шуй, и в этом слове прозвучала такая спокойная, беспощадная уверенность, что у заклинателя похолодело внутри. — Подойди к нему, когда он спит. Посмотри на его тень. Настоящую тень, а не ту, что падает от свечей. И ты увидишь трещину. Увидишь, как из неё сочится чернота. Но только позже. Сейчас он собран, и держит себя в руках. Но когда он будет спать, когда его разум не будет сторожить границу... тогда ты всё поймёшь.

— Мне кажется, или ты испытываешь к нему ненависть за вранье, и хочешь очернить мой разум?

— Ненависть? — Гуй Шуй почти засмеялась. Звук был похож на треск льда, под которым течёт чёрная вода. — Я назвала тебе своё имя, человек. Ты произнёс его не вслух, но я слышала, как ты думал о нём. А тот, с короной... он даже не назвал меня по имени. Он сказал: «Гуй Шуй». Как учёный, читающий лекцию. Как мясник, пересчитывающий туши. Он не видит во мне ничего, кроме проблемы. А ты... ты услышал.

Шёпот начал слабеть, отдаляться, будто Гуй Шуй уходила обратно в глубину, туда, где её не могли достать ни печати, ни золотые нити. — Береги себя, Хуа Ли. Ты мне нравишься. Живых, которые нравятся мне, осталось так мало...

— Постой! — мужчина отлепился от стены, будто очнувшись от морока, и сделал шаг вперёд, словно мог догнать ускользающий голос. — Что значит — «всё из-за него»? Он виноват или нет? Он знает или нет?

Но ответа не было. Только холодный ветер пробежал по пустой улице, шевельнул брошенную телегу, заставил скрипнуть ставни в ближайшем доме. Гуй Шуй замолчала. Ушла. Свернулась обратно в своё застывшее тело, в свою золотую клетку, в свою чёрную память. Хуа Ли стоял посреди улицы, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри него что-то раскалывается надвое: любовь к другу, доверие, выстроенное годами. И этот шёпот — тихий, вкрадчивый, смертельно опасный, который посеял зерно, где не должно было быть земли.

Он посмотрел в сторону купола. Там горели факелы, двигались тени, звенел тревожный женский голос. Вэймин, наверное, уже начал говорить с людьми. Успокаивать. Объяснять. Делать то, что положено императору

«Проверь», — сказала Гуй Шуй. — «Посмотри на его тень».

— Нет, — прошептал Хуа Ли, стирая ладонью холодный пот со лба. — Нет. Она врёт. Они всегда врут.

Но ноги уже несли его не к куполу, а в другую сторону, туда, где в тени домов можно было спрятаться и ждать. Ждать, когда Ли Вэймин закончит с людьми. Когда они останутся вдвоём. Когда император закроет глаза и его разум перестанет сторожить границу между мирами. Хуа Ли знал, что не должен этого делать. Знал, что поддаваться на уговоры твари — первый шаг к гибели. Но зерно уже проросло. И выкорчевать его было невозможно, не вырвав кусок собственной души.

Он свернул за угол, нашёл тёмную нишу между двумя домами, сел на перевёрнутое корыто и стал ждать. В руке его сам собой появился короткий сияющий кинжал.

— Прости, друг, — тихо сказал он в пустоту. — Я должен убедиться.

Хуа Ли замер в темноте, сжимая кинжал, и смотрел на купол, откуда доносились приглушённые голоса. Его друг всё ещё был там. Успокаивал. Объяснял. Делал вид, что ничего не случилось, хотя оба знали: случилось. И теперь уже ничего не будет как прежде.

Ли Вэймин тем временем закончил с людьми. Он устало поблагодарил старосту за ночлег, попрощался с крестьянами, которые всё ещё косились на него с опаской и недоверием, и направился к дому, который им добродушно выделили. Тишина встретила его у порога. Ни скрипа половиц, ни шороха одежды, только холодный ветер, гуляющий по пустым комнатам. Господин Ли прошёл внутрь, зажёг свечу, присел на край лавки и замер в ожидании, глядя на запертую дверь. Товарищ всё не возвращался, и холодок тревоги, что копился под рёбрами, начинал медленно разрастаться.

Мужчина не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он остался один в доме главы деревушки. Ночь тянулась медленно, и каждый звук снаружи казался непомерно громким в этой густой, давящей тишине. Хуа Ли не возвращался, и господин Ли начинал понемногу беспокоиться, хотя понимал, что друг наверняка занят каким-нибудь важным делом: проверяет купол, разговаривает со старостой, осматривает окрестности на предмет других очагов черноты. В конце концов, они оба были взрослыми людьми и заклинателями высшего ранга, и каждый знал, что делает.

Император попытался прогнать наваждение привычным способом: сосредоточился на дыхании, на ощущении собственного тела, на тепле, которое исходило от остывающей печи, но ничего не помогало.

Он подошёл к окну и выглянул на улицу. Деревня спала или делала вид, что спит: огни в домах давно погасли, только у купола на площади ещё горело несколько факелов, и чьи-то тени двигались вокруг них. Это были дежурные, которых назначил староста. Вэймин не мог их разглядеть в темноте, но знал, что эти несколько мужчин с кольями и фонарями — всё, что отделяет спящих жителей от возможной опасности.

Он хотел уже отойти от окна, когда заметил одинокую фигуру, медленно бредущую по улице в сторону дома старосты. Походка была тяжёлой, усталой. Человек волочил ноги, будто нёс на плечах невидимый груз. Ли Вэймин узнал друга по узким плечам и характерной манере держать голову слегка наклонённой влево, когда тот о чём-то глубоко задумывался.

Дверь скрипнула, и Хуа Ли вошёл в сени. Он не зажёг свет, но господин Ли слышал, как он скинул обувь, как прошлёпал босыми ногами по холодному полу, как тяжело вздохнул, прежде чем переступить порог комнаты.

— Ты ещё не спишь, — сказал Хуа Ли, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

— Ждал тебя, — ответил Вэймин. — Думал, мы побеседуем. О многом нужно переговорить.

— Так и есть, — мужчина прошёл к лавке и рухнул на неё с такой безнадёжной усталостью, что господин Ли невольно нахмурился. В темноте он не видел лица друга, но слышал его дыхание.

— Ты в порядке?

— В полном, — ответил Хуа Ли, и в его голосе прозвучало что-то странное: какая-то неестественная бодрость, которая всегда появляется у людей, когда они хотят скрыть правду. — Люди успокоились. Купол держится. Тварь не шевелится. Всё под контролем.

— А что с теми, кто шептался? — Вэймин сел напротив, на другую лавку, и в темноте их разделяло не больше двух шагов. — Я заметил, некоторые смотрели на меня странно. Не как на спасителя.

Хуа Ли молчал так долго, что император уже подумал, не уснул ли он с открытыми глазами. Но потом друг заговорил. Голос был глухим и каким-то отстранённым, будто он рассказывал о чём-то, что его лично не касалось. — Люди в ужасе, Вэймин. Напуганные люди всегда ищут виноватых. Иногда они находят их там, где ничего нет. Не бери в голову. Завтра, когда вода очистится, они забудут свои подозрения и будут слать тебе благодарственные молитвы.

— Ты так думаешь? — Ли Вэймин не был уверен, что товарищ говорит ему всю правду, но противиться не стал. Ночь была слишком тяжёлой для споров. — Ладно. Давай лучше поговорим о том, что делать дальше. Через два дня совет Гуожи, а у нас на руках запечатанная тварь, чёрная вода по всей деревне и ни одного внятного ответа, есть ли где-то в империи ещё подобные очаги скверны.

— У нас есть время, — сказал Хуа Ли, и в его голосе снова появилась та странная отстранённость, которую Вэймин не мог объяснить. — Гуй Шуй никуда не денется. Купол продержится. Завтра начнём обряд очищения, как ты и планировал. А послезавтра вернемся в столицу. Уложимся в срок.

Господин Ли кивнул, хотя знал, что господин Хуа не видит этого в темноте. План звучал разумно, но внутри у него всё равно оставалось неприятное чувство, будто он упускает что-то важное. Будто Хуа Ли знает что-то, о чём не говорит, и это знание тяжёлым камнем лежит у него на душе, мешая дышать и говорить свободно, как раньше.

— Ты точно в порядке? — спросил Вэймин снова, потому что молчание друга начинало его пугать больше, чем любые слова. — Ты какой-то не такой.

— Просто вымотался, — ответил Хуа Ли, и в его голосе впервые за весь этот странный вечер прозвучало что-то похожее на раздражение. — Допросы, печати, эти люди с их вечными страхами и подозрениями. Дай мне поспать пару часов, и завтра я снова буду самим собой, обещаю.

Император хотел сказать что-то ещё, но передумал. Он понимал, что сейчас не стоит давить. Лучше оставить Хуа Ли в покое и дать ему отдохнуть. Утром, на свежую голову, они обязательно поговорят обо всём, что произошло у колодца и после него.

Он тоже лёг, но сон не шёл. Мысли лезли в голову одна за другой: Гуй Шуй и её странная готовность говорить, шёпот крестьян и их подозрительные взгляды, странное поведение Хуа Ли, который вдруг стал чужим и отстранённым, хотя должен был быть рядом и поддерживать, как делал это всегда. И этот колодец, чёрная вода, тысячи имён, которые он должен будет произнести, чтобы успокоить души умерших.

Вэймин закрыл глаза и попытался представить себе завтрашний день: обряд очищения, долгую ночь, и, возможно, ещё одну после неё. Где-то за стеной, в доме, который они делили со старостой и его семьёй, тихо скрипнула половица. Император напрягся, прислушиваясь, но больше ничего не услышал.

Он повернулся на другой бок и наконец, провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный чёрной воды и пустых глаз, которые смотрели на него отовсюду, даже из темноты под закрытыми веками.

Хуа Ли не спал. Мужчина лежал на своей соломенной подстилке в углу, смотрел в потолок и слушал, как дыхание друга становится ровным и глубоким, как он проваливается в сон, оставляя его одного с теми словами, которые Гуй Шуй вложила ему в голову несколько часов назад. Он не рассказал Вэймину ничего из того, что услышал у колодца, когда они остались вдвоём с тварью. Не рассказал про трещину между мирами, про то, что император сам может быть вратами для тьмы, и про то, что сущность посоветовала ему бежать.

Он сохранил это в секрете, потому что не знал, верить ли твари. Он боялся того, что правда может сделать с ними обоими. Но слова уже пустили корни, и Хуа Ли понимал, что теперь ему придётся проверять то, что сказала Гуй Шуй, даже если эта проверка разрушит всё, что он знал о Вэймине и о самом себе.

Господин Хуа закрыл глаза и притворился, что спит, когда в голове у него снова зазвучал тихий, вкрадчивый шёпот: «проверь, посмотри на его тень, когда он спит, и тогда ты всё поймёшь». Хуа Ли не знал, решится ли он на это сегодня ночью или отложит проверку до завтра, но он понимал одно: между ним и Вэймином теперь была трещина, тонкая, как волос, но глубокая, как та, о которой говорила Гуй Шуй. И он не представлял, как её залечить.