Том 2. Глава 71. В пепле после бедствия рождается лотос. Часть 1
Том 2. Глава 71
«В пепле после бедствия рождается лотос»
Часть 1
На улице стоял морозный туман. Он стелился низко над землей, цепляясь за замёрзшую траву и каменные дорожки, обволакивая двор плотной белой пеленой. Сквозь эту дымку едва пробивались первые лучи солнца. Робкие, ещё по-зимнему холодные, но уже живые. Они просачивались сквозь затейливую резьбу решётчатых окон, рисуя на полу причудливые узоры из света и пылинок.
Лучи падали на небольшой столик, что стоял посреди покоев. На нём, словно застывшая картина вчерашнего вечера, расположились фарфоровый чайник с остатками остывшего чая и несколько пиал. Одна чуть сдвинута в сторону, будто тот, кто пил из неё, отвлёкся на мгновение и так и не вернулся. Рядом лежала надкушенная лепёшка наньгао, уже успевшая подсохнуть по краям.
У самого окна, оставленного приоткрытым на ночь, на полу белели лепестки вишни. Ночной ветер занёс их сюда. Они были нежным, почти призрачным намёком на весну, которая где-то уже начиналась, но сюда доберётся немного позже. Бархатные лоскутки лежали на холодном полу, как снежинки, забывшие, что они вовсе не снег.
Во дворе за окном мерно стучала вода. Капли срывались с узорчатой черепицы, падая в подставленную кем-то кадку или просто на камни. Этот звук был ритмичным и успокаивающим, располагающим к хорошему сну. Где-то вдали, ещё неуверенно, пробовали голоса первые птицы. Тонко, чисто, вопросительно, будто спрашивали у мира: «Уже можно? Уже пора?»
И когда первый луч солнца, наконец, пробился сквозь туман, миновал резные решётки и упал на роскошное ложе, преломляясь сквозь лёгкую ткань балдахина, — персиковые глаза распахнулись.
Резко. Внезапно. Словно кто-то позвал по имени. Он вскочил, едва не запутавшись в простынях, и сел на кровати, жадно хватая воздух ртом. Грудь тяжело вздымалась, а дрожащая рука сама собой прижалась к ней. Туда, где сердце колотилось где-то у самого горла, вырываясь наружу. Ладонь прилипала к оголённой коже из-за горячего пота, который выступил на теле, несмотря на прохладу, что тянулась от приоткрытого окна. Сон. Неприятный сон. Слишком живой, слишком настоящий — такой, после которого просыпаешься с ощущением, что бежал всю ночь и не мог остановиться.
Синий шёлковый халат, небрежно накинутый перед сном, медленно сполз вниз. Ткань скользнула по коже, обнажая белую, почти фарфоровую линию плеча. Настолько светлую, что проблески солнца, казалось, отражались от неё, не в силах согреть. Чёрные длинные волосы, распущенные на ночь, разметавшись по подушке и кровати, струились через край, касаясь пола тяжёлыми, живыми волнами.
Он приложил ладонь к лицу, провёл ею сверху вниз: по лбу, по глазам, по щеке, стирая остатки сна, остатки видений, остатки того, что заставило сердце биться так отчаянно. Дыхание постепенно выравнивалось, возвращалось в обычный, спокойный ритм.
За окном всё так же стучала вода. Птицы пели громче. А он сидел в постели и медленно, очень медленно возвращался в реальность. Туда, где больше не было кошмаров. Или где они только начинались.
— Уже проснулся? — раздался голос, казалось, откуда-то издалека, но после высокий силуэт загородил собой неприятный утренний свет, режущий глаза. — Ты опять здесь ночевал? И чего тебя сюда тянет...
Молодой господин, до этого момента стоявший у окна и всматривавшийся в молочную пелену тумана, наконец, оторвался от созерцания утреннего сада. Он сделал несколько грузных, но при этом удивительно плавных шагов в сторону кровати. Шёлк его халата шелестел в такт движениям, мягко обтекая широкие плечи и длинные ноги. Каждый шаг сопровождался тихим, едва уловимым звяканьем. Это отзывались многочисленные подвески и цепочки на высоких ботинках, тонкие металлические украшения на наручах, что побрякивали при ходьбе. В этом звуке слышалось что-то одновременно воинственное и изящное, как и во всём его облике.
Мужчина присел на край кровати, и тяжёлое тело заставило матрас слегка прогнуться. Тонкая, почти невесомая рука отодвинула в сторону шёлк балдахина, отгораживающий ложе от остального мира, и на только что пробудившегося упал первый прямой свет, уже не преломлённый полупрозрачной тканью.
Он улыбнулся. Длинные русые волосы были убраны в аккуратную косу, переброшенную через плечо, чтобы не мешала. В неё искусно вплелись золотые нити. Они вспыхивали при каждом движении, ловя солнечные лучи, и чёрная лента, матовая, строгая, уравновешивала это золотое сияние. Простая, но продуманная деталь, как и всё в нём.
Одежды его, чёрные как вороново крыло, с изящной шафрановой вышивкой в виде морских волн, что бежали по подолу и рукавам, явно стоили целое состояние. Тончайший шёлк, плотный и тяжёлый, был признаком ручной работы и выдающегося мастерства. Несмотря на внешнюю роскошь, всё это не казалось вычурным или нарочитым. Не было в этом желания похвастаться богатством. Скорее — привычка к качеству, к вещам, которые служат долго и выглядят достойно. Дорого, но не крикливо. Богато, но со вкусом.
На поясе, расшитом тем же узором, с одной стороны висели тёмные ножны из благородного чёрного нефрита, без лишних украшений, только несколько потёртостей, выдающих, что меч вынимали не только для тренировок. А с другой стороны покоилась бамбуковая флейта. Странное соседство для воина — клинок и музыкальный инструмент.
Янтарные глаза — светлые, с золотыми искорками, задорно смотрели в сонные очи человека, который всего мгновение назад, потревоженный кошмаром, вскочил, как ошпаренный. В них плясали смешинки, и читалось то особое, ни с чем не сравнимое выражение, с которым может смотреть только лучший друг. Тот, кто знает тебя слишком хорошо. Тот, кто видел тебя и в гневе, и в слабости, и в болезни, и в радости. Тот, кто имеет право на эту улыбку — чуть насмешливую, чуть снисходительную, но бесконечно тёплую.
Его взгляд метался по лицу молодого господина, выискивая ту самую уязвимую деталь, за которую получится зацепиться: спутанные волосы, испарину на лбу, растерянный взгляд. Всё, над чем можно посмеяться. Так, как смеются только над самыми близкими.
— Ну и вид у тебя, — произнёс он негромко, но в утренней тишине его голос прозвучал отчётливо. В нём тоже плескалась улыбка. Та, что вот-вот прорвётся смехом, но пока держится на грани. — Приснилось что-то интересное? Или ты просто решил напугать меня своим боевым кличем спросонья? — мужчина чуть склонил голову набок, отчего коса скользнула по плечу, и золотые нити в ней вспыхнули в солнечном луче. Флейта на поясе тихо стукнула о край кровати. Янтарные глаза не прерывали зрительный контакт ни на миг. В них была и насмешка, и что-то липкое, цепкое, от чего не отвернуться.
Лю Джиан. Страж императора. Лучший друг. Тот, кто будет рядом всегда. Даже когда рухнет мир.
— А, это ты, Джиан, — Ли Вэймин закатил глаза, а после и вовсе, отвёл их в сторону. — Каким боевым кличем? Что ты говоришь такое?..
— Конечно я, а кто ещё? Кто может знать о твоих пристрастиях, как отшельник, запираться в лесу и сидеть в одиночестве? — Джиан усмехнулся и скрестил руки на груди. — Неужели не помнишь? Прежде чем проснуться, ты вскрикнул так, что у меня даже ухо заложило. Что же Вам такого страшного приснилось, господин Ли?
— Да ну тебя, — Ли Вэймин хмыкнул и натянул шёлковый халат повыше, завязывая пояс. — Любить одиночество — это не пристрастие. Это остатки былой роскоши. Хочу тебе напомнить, что совсем скоро будет набор новобранцев. Кто его знает, может, и я кого-нибудь возьму? И если так случится, то тишины мне не видать.
— Ты каждый раз говоришь о том, что хочешь взять молодых учеников, но всё равно отказываешься от этой затеи. Так для чего такие громкие речи? Хочешь позлить Гуожи? — он усмехнулся, наблюдая, как у друга напрягаются желваки. — Так о чём был твой сон?
— Сон... — Вэймин еле заметно вздрогнул и глянул на свои ладони. Ему не составило труда вспомнить всё до мельчайших деталей. — Мне снилось, как меня поглощает пламя. Сначала был просто сон — обычный, ничем не примечательный. Я куда-то шёл, кажется, искал что-то. А потом вошёл в какую-то комнату. Не помню, как она выглядела. Может, её и не было вовсе, а может, мне только показалось, что это комната. Пространство вокруг вдруг сжалось, стало душным, тесным, и в следующую секунду всё занялось огнём.
— Пламя? — Джиан задумчиво глянул на друга, прокручивая в голове услышанное. К снам он относился очень серьёзно, веря, что у каждого есть своё значение. — Какого рода?..
— Сложно сказать, — господин Ли не отрывал взгляда от ладоней. — Огонь просто вспыхнул сразу везде: на мне, во мне, вокруг меня. Воздух стал огнём. Кожа стала огнём. Лёгкие наполнились огнём. Я чувствовал, как медленно сгорает моя плоть.
— Чувствовал? Может, снова проделки Мэнчуна? Он любит почудить, — Джиан задумчиво приложил палец к подбородку. — Вполне на него похоже. Он постоянно на тебя обижается.
— Мэнчун? Напомни-ка мне, кто это?.. — молодой господин растерянно глянул на собеседника. Видимо, он ещё не до конца оправился от сна. — Что-то знакомое...
— Успел забыть? Мы уже несколько раз его видели. Он размером примерно с кулак, но любит раздуваться, когда обижается, становясь похожим на надувшийся рисовый колобок. Шерсть у него редкая, торчит в разные стороны клочьями, будто его долго жевали, а потом выплюнули. Цветом... грязно-белый, как старая циновка, на которую пролили чай. А глазки его помнишь? Крошечные, чёрные, всегда чуть навыкате, отчего Мэнчун вечно выглядит удивлённым и обиженным одновременно, даже когда просто дышит, — мужчина посмеялся, вспоминая это существо. — Лапки у него тонкие, как травинки, и слегка подгибаются под тяжестью собственного тщеславия. Ими он смешно перебирает в воздухе, когда пытается казаться угрожающим. Ну, вспомнил?
— А, ты о нём, — Ли Вэймин вздохнул, усмехнувшись. — Нет, это точно не он. Это невозможно описать словами, но во сне я чувствовал абсолютно всё. Каждым нервом, каждой клеткой. Кожа начала пузыриться, лопаться, сворачиваться чёрными хлопьями. Мышцы под ней горели, съёживались, плавились, как воск. Я чувствовал, как огонь добирался до костей, и они трещали, раскалялись, начинали светиться изнутри алым. Я физически ощущал, как вскипает кровь. В ушах стоял гул, свист, треск и мой собственный вопль, который я не мог остановить, потому что горло тоже горело, голосовые связки плавились, и крик превращался в сиплый, страшный хрип.
— Вэймин... — Джиан попытался прервать эту монотонную тираду, но его друг был слишком драматичен. Если он что-то увлечённо рассказывал, то его просто невозможно было остановить.
— Я чувствовал, как тело покрывается ожогами. Слой за слоем. Сначала первый — красный, болезненный, невыносимый. Потом второй — пузыри, влага, лопнувшая кожа. Потом третий — чёрный, обугленный, мёртвый. И каждый новый слой был больнее предыдущего, потому что огонь добирался до живого. До того, что ещё не успело сгореть...
— Вэймин! — страж поводил перед его лицом ладонью, чтобы привлечь внимание, но и это, как ему показалось, не увенчалось успехом. — Внимание, я здесь!
— Да убери ты свою культю! Не видишь, я восстанавливаю события! — шикнул господин Ли, хлопнув друга по конечности. — А ещё я помню дым. Он был везде: лез в нос, в рот, в глаза. Я пытался не дышать, но тело само хватало воздух, и каждое дыхание приносило новую порцию этого кипятка внутрь. Лёгкие отказывались меня слушаться. Они просто сдались, замкнулись, перестали работать. Но боль от этого не ушла. Она стала всем, что я чувствовал. Она была настолько осязаемой, такой плотной, такой реальной, что мне на мгновение показалось — это не сон. Я действительно горю. Я действительно умираю в огне... — Ли Вэймин сжал кулаки и прикрыл глаза. — А потом я проснулся, увидел твоё раздражающее лицо и всё как рукой сняло. Теперь хочется просто отвернуться, и чтобы глаза мои тебя видели.
— Ну, простите, Ваше Величество, что посмел выдернуть Вас из кошмара и отвлечь от самосжигания, — господин Лю едко посмеялся, разведя руками. — Но если серьёзно, что ты думаешь об этом сне?
— Не могу сказать. Но огонь и вода не должны пересекаться. Если они встречаются — вода исчезает. Превращается в пар. В ничто, — он покачал головой. — До сегодняшней ночи мне никогда не снилось ничего подобного. Я вообще редко вижу сны. Но если такое ещё раз повторится, то обязательно посоветуюсь с Мэн Цзюэ. В нашей жизни даже простое сновидение может стать предвестником беды. — Вэймин сделал паузу и вновь глянул на собеседника. — А ты зачем вообще пришёл сюда?
— Чтобы напомнить Вам, господин Ли, что Вы не простой человек, — Джиан поднялся с кровати, мельком оглядывая пыльное помещение. — Подумаешь, император! Тоже мне, сын Неба выискался. Да так, какой-то мелкий правитель империи Хайго, никаких проблем! — он даже поклонился, да настолько низко, что почти ударился лбом о бамбуковый пол. — О великий глава, хочу напомнить, что Вам не пристало спать в таких условиях, вдалеке от своего дворца и стражи, которая обязана следить за каждым Вашим вздохом. Шуимэнь Шоугу, имейте совесть и явите себя народу. Мне надоело отбиваться от вопросов, почему владыка не на своём посту, — молодой человек поднял голову. — Мне продолжать перечислять твои титулы или тебе уже стыдно?
— Вот заладил! — воскликнул Ли Вэймин и следом поднялся с кровати, путаясь в волосах. — И без тебя знаю, кто я и что мне нужно делать, бэндань! Скройся.
Шуимэнь Шоугу. Этот титул произносили с трепетом даже те, кто никогда не видел носителя этого имени в живую. В переводе с древнего наречия он означал «Великий хранитель Водных Врат». И это звание нёс в себе император великой империи Хайго, раскинувшейся вдоль побережья, где волны вечно бились о скалы, а туманы скрывали границу между миром людей и чем-то иным, запредельным.
В этой части Поднебесной, где впервые зародился человеческий род, вся власть была в руках небожителей. Не простых, в привычном понимании. Не тех, кто носил крылья за спиной или излучал сияние, ослепляющее смертных. Небожители этого мира были иными. Они могли сойти за людей, если хотели. Могли смешаться с толпой, сесть за один стол, выпить чаю, посмеяться над шуткой. Внешне — ничем не приметны. Но внутри них горело то, чего нет, и не может быть у простого смертного, — бессмертие.
Именно это отличало их от любой существующей твари, от любого живого существа в этом мире. Не сила, не магия, не власть над стихиями, хотя всё это тоже было. Но главным, корневым, основополагающим оставалось бессмертие. Они не умирали. Они могли быть ранены, могли истекать кровью, могли страдать, но смерть обходила их стороной, забирая лишь тех, кто был рождён человеком.
Говорили, что в древние времена, тысячи лет назад, небеса раскололись. Из трещины хлынул свет — такой яркий, что люди на земле ослепли на мгновение, а когда прозрели, увидели восемь фигур, стоящих на пиках высочайших гор. Они пришли оттуда, из-за грани, и принесли с собой порядок. Или, по крайней мере, его подобие.
Так появились восемь небесных тронов. Восемь столпов, стоящих на страже человечества. Восемь кланов бессмертных, чьи имена знал каждый ребёнок в империи. Их почитали, им поклонялись, их боялись и им доверяли самое ценное: свои жизни, свои судьбы, свои надежды на завтрашний день.
Каждому из кланов отводилась своя роль. Кто-то следил за движением звёзд, предсказывая судьбы и природные катаклизмы. Кто-то повелевал ветрами, направляя шторма в сторону от людских поселений. Кто-то хранил тайны земли, чтобы та не разверзлась под ногами простых смертных. Кто-то держал в узде огонь, чтобы тот согревал, но не сжигал. Они появились тысячи лет назад, и правят по сей день. За это время сменялись династии среди людей, возникали и рушились империи, рождались и умирали великие герои, чьи имена навсегда вплетались в историю золотыми нитями. А они всё так же стояли на своих пиках, неся груз бессмертия, власти и ответственности за тех, кто мелькает под ними, словно бабочки, живущие один короткий миг.
Ли Вэймин был главой правящего клана «Глубинный поток». Он хранил воды. Все воды мира, от крошечных горных ручьёв до бескрайнего океана, что омывал берега Хайго. Он был четвёртым по старшинству среди глав кланов. Не самым молодым, но и не самым старым. Не самым могущественным, но и не самым слабым. Ровно посередине, если считать по возрасту и силе. Но если судить по чему-то другому: по мудрости, по хитрости, по умению ждать и видеть то, что скрыто от других, — он, возможно, был первым. Он оставался загадкой даже для тех, кто знал его столетиями. Восемь кланов бессмертных, восемь правителей — у каждого свой нрав, свои устремления, свои тайны. Но ни о ком не судили столь противоречиво, как об этом человеке. Поговаривали, что до того, как стать главой клана, он был кем-то другим. Или чем-то другим. Но никто не решался спросить у него напрямую.
Господин Ли действительно был другим. Он не любил напускного величия, которым грешили некоторые его собратья. Не выносил пафосных церемоний, где требовалось часами восседать на троне, изображая из себя статую. Но более всего его коробило от иного — от отношения к роскоши как к самоцели. Он презирал не само золото и не драгоценные камни, а их бессмысленное накопление: мёртвые сокровища, что годами пылятся в сундуках, ткани, которых никто никогда не коснётся, богатство, существующее лишь для того, чтобы о нём знали другие.
Конечно, его собственные одежды были дорогими: из лучших шёлков, что ткали искусные мастера в далёких провинциях, из тончайшей парчи, расшитой золотыми и серебряными нитями. Драгоценные камни — нефрит, бирюза, янтарь украшали пояса, заколки для волос, перстни на тонких пальцах. Но в этом не было накопления ради накопления. Каждая вещь носилась, каждая жила своей жизнью, согревалась теплом тела и служила своему назначению. В его образе не имелось ничего лишнего, ничего кричащего, только та особенная, благородная простота, которая доступна лишь истинным ценителям прекрасного. Волосы, длинные и густые, всегда аккуратно собраны: то в высокий пучок, перехваченный нефритовой заколкой, то распущены и тщательно причёсаны. Ни единой выбившейся пряди, ни малейшего намёка на небрежность.
Руки его содержались с особой тщательностью. Тонкие, аристократичные пальцы, за которыми следили не менее пристально, чем за самым дорогим сокровищем. Ногти — ровные, чистые, с лёгким природным блеском, казалось, никогда не знали грубой работы.
Всё это — и одежды, и причёска, и ухоженные руки, и безупречное лицо требовал от него статус. Он не мог появиться перед людьми неподобающе одетым или непричёсанным. Слишком много глаз смотрело на него, слишком много надежд и страхов связывали с его обликом. Он был не просто человеком — он был символом, воплощением порядка и стабильности этой страны. И символ должен выглядеть достойно.
Но была в этой безупречности и другая сторона — личная. Он делал это не ради того, чтобы кому-то указать на своё место. Не для того, чтобы возвыситься над другими, подчеркнуть свою исключительность или заставить окружающих чувствовать себя ничтожными. Ему не нужно было доказывать своё превосходство внешними атрибутами — он знал себе цену слишком хорошо, чтобы унижаться до такой мелкой игры.
Его утончённость давно перестала быть лишь данью статусу. Она стала частью его самого — естественной, как дыхание, как биение сердца. Ли Вэймин любил красивые вещи не потому, что они подтверждали его положение, а потому что умел видеть красоту. И неважно было, сколько она стоила — целое состояние или одну пластинку сусального золота. Он следил за собой не из тщеславия, а потому что привык к порядку во всём — от мыслей до внешнего облика.
Именно этот подход к материальным ценностям он старался передать своим ученикам и соклановцам. Кто-то из друзей его поддерживал, кто-то, напротив, считал: если есть богатство — кричи о нём, пусть все знают. Мужчина не соглашался с такими взглядами, но и вслух не осуждал. Каждый следует своим путём, а его дело — держаться того, во что верит сам. В конце концов, вода не спорит с камнем. Она просто течёт сквозь тысячелетия, обтачивая его терпением.
— И что ты собираешься делать? — Джиан отправился за господином Ли в купальни, упиваясь его раздражением. В душе зашевелилось желание немного его поддеть. В отместку за то, что пришлось одному разбираться с послами и чиновниками, явившимися на поклон с первыми лучами солнца. Впрочем, он уже почти остыл, ведь слишком давно знал Ли Вэймина, чтобы всерьёз обижаться на его выходки. — Снова собираешься сбежать куда-нибудь? Вэймин, это не серьёзно!
— Перестань меня преследовать, — господин Ли затормозил на полпути и, обернувшись, скрестил руки на груди. — Я помню свой статус, дорогой друг. И прекрасно знаю, сколько дел мне предстоит сделать. Но, ты верно подметил: я — император. И только мне решать, где и с кем проводить ночи и когда приступать к решению проблем. Ну, переночевал я на пустыре, и что? Кто-то успел умереть? Не думаю. Небо чистое, не окрашено в алый. До моих ушей не доносится криков. Земля плодородна, реки полноводны. Понимаешь, к чему веду?
— Ты так и не ответил, — не отставал Джиан. — Зачем ты сюда приходишь? Не говори только про одиночество. Во дворце у тебя полкрыла пустует, можешь запереться так, что никто не найдет.
Вэймин замер на мгновение, но не обернулся.— Здесь я слышу воду иначе, — тихо сказал он. — Во дворце она покорная. Течет так, как я велю. А здесь — живая. Дышит. Иногда мне кажется, что только у границы я понимаю, что именно храню.
— Я твой страж, Вэймин. Не только друг, — господин Лю чуть повысил голос. — И я как минимум должен знать, где ты находишься, а не искать тебя по всей столице, думая, не встрял ли ты в очередную передрягу. Этот дом находится совсем рядом с границей Диюй. А ты приходишь сюда совсем один, ещё и остаёшься на ночь, когда артерии земли ослабевают. Не кажется ли тебе, что я имею право волноваться?
— Если ты здесь, то где Вэньянь и Цзяньминь? — Вэймин в очередной раз перевел тему, вглядываясь в лицо друга. Он знал, что ответственность Джиана не позволит ему оставить детей без присмотра. Но раз он тут, то, что сейчас делают эти два несмышленыша, которых хлебом не корми, только дай подраться? — Ты их оставил за старших?!
— Ну, да, а что такого? Они же взрослые, — господин Лю растеряно почесал затылок. — Почему тебя это так взволновало?
— Взрослые? Вэньяню всего двадцать! Он впервые в жизни почувствовал свободу без моего надзора. А Цзяньминь вообще вчера пытался приручить Сяоэра, которого не так давно поймали на окраине столицы, — Вэймин закатил глаза. — Если они разнесут половину дворца, я заставлю тебя платить за ремонт из своего жалованья! — грозно воскликнул Ли Вэймин, скрываясь за дверью в купальни. Она захлопнулась так громко, что ненадолго оглушила стража.
Джиан стоял и смотрел на слегка потертую древесину, переосмысливая слова друга. — Так, подожди... ты что, отвлёк меня, чтобы закрыться? Вэймин! Сколько тебе лет, что за поведение?! — он попытался открыть дверь, но массивная створка не поддалась. Господин Лю ударил по ней кулаком. — Вот только выйди оттуда...
С другой стороны раздался победоносный смех. Звонкий, искренний, полный той особенной радости, что бывает только у человека, который только что одержал маленькую, но очень важную победу.
— Не будешь с утра пораньше напрягать мою голову! — голос звучал с таким самодовольством, что можно было легко представить, как его обладатель довольно ухмыляется, руки скрещены на груди, а в глазах пляшут озорные искорки. — И врываться в чужие покои! — короткая пауза. Видимо, чтобы насладиться эффектом от сказанного. А затем последовало продолжение, уже более деловое, но не менее торжествующее. — Лучше подготовь к моему выходу колесницу и доклад о том, что утром принесли гонцы!
В этих словах слышалось не столько приказание, сколько злорадное перекладывание ответственности. Та маленькая месть, что так сладка после утреннего вторжения в личное пространство. Мол, раз уж ты меня разбудил и заставил страдать, теперь страдай дальше: разбирайся с послами, чиновниками и всей этой скучной утренней суетой, пока я буду наслаждаться заслуженным покоем.
***
Колесница взметнулась в небо над бескрайними территориями, легко оторвавшись от земли и устремившись ввысь, туда, где утренний туман ещё прятал горизонт в своей молочной дымке. Движение было плавным, почти невесомым, словно не колесница парила в воздухе, а сам ветер нёс её над миром.
Сквозь туман, с неба, открывались невероятные виды. Внизу простиралась великая столица Шэй Чи, раскинувшаяся на берегах множества рек, что стекались к её сердцу. Водные артерии поблёскивали в первых лучах солнца, отражая небо и превращаясь в расплавленное серебро. Реки петляли, переплетались, разделялись и снова сливались, создавая причудливый узор, видимый только с высоты.
Через них были перекинуты мосты. Красивые, изящные, выточенные из цельного камня искуснейшими мастерами. Они горбились над водой плавными арками, напоминая сверху застывших в прыжке нефритовых змей. Некоторые были украшены резными перилами, другие — небольшими пагодами по краям, где по ночам зажигали фонари.
Бесчисленные черепичные крыши уходили вдаль, словно застывшие волны каменного моря. На многих виднелись гербы, эмблемы правящего клана, почётные вензеля, и повсюду, куда ни глянь, проступал главный символ — небесный дракон. Он струился по полотнищам флагов, замирал в каменной резьбе арочных ворот-пайфан, вспыхивал золотом на острых шпилях. Дракон был здесь всем: хранителем, покровителем, печатью высшей власти и знаком божественного происхождения клана «Глубинный поток».
Людей внизу ещё не было. Столица только просыпалась. Лавки начинали работу: кое-где уже отодвигались ставни, слышался стук отпираемых дверей, первые продавцы выносили товар на витрины, зевая после короткой ночи и благодаря «небо» за то, что даровало им возможность прожить ещё один день.
Центром «неба» был императорский дворец. Он возвышался в самом сердце Шэй Чи, выкованный из сияющего голубого нефрита, того самого, что добывали глубоко в горах и доставляли в столицу с великим трудом. Вокруг простирались прозрачные пруды. Вода в них была настолько чистой, что отражала небо и стены дворца с идеальной точностью, создавая иллюзию, что здание парит между двумя небесами — настоящим и отражённым.
Ограждён дворец был массивными резными воротами. Высотой в несколько человеческих ростов, они были вырезаны из тёмного дерева и усилены металлом, но главным в них был узор. Тончайшая резьба покрывала каждую пядь створок, складываясь в причудливый орнамент, имитирующий драконью чешую.
Скоро город проснётся окончательно. Зашумят торговые павильоны, улицы заполнятся людьми, лодки поплывут по рекам. Но сейчас, в это короткое мгновение между ночью и днём, столица принадлежала только тем, кто умел смотреть на неё с правильного ракурса.
— И так, — господин Ли наконец-то оторвался от созерцания своих владений. Он каждый раз смотрел на столицу с гордостью, зная, что каждая каменная кладка выложена вручную его верными подданными, с особой заботой и тщательностью, чтобы обеспечить себе комфортную жизнь и не посрамить внешний облик страны перед другими империями. — Можешь пропустить нравоучения и рассказать мне о важных событиях?
— Смотря, что для тебя важно, — едко выплюнул Джиан, нервно дёргая носком сапога. Он всё ещё был недоволен тем, что господин Ли провёл его, как мальчишку, но постепенно отходил. — В последнее время мне кажется, что тебе важно только веселье.
— Я же просил без нравоучений, — он вздохнул и выставил вперед два пальца, хлопая собеседника по лбу. — Ответишь на мой вопрос?
— Ну, если твоя система распределение новостей по важности, не изменилась, то начну с официального приглашения от Гуожи, — вся непринужденность Ли Вэймина тут же слетела, а на лице появилась маска серьезности.
— И что же они хотят?
— Это приглашение на очередное собрание. Близится время набора учеников, как ты уже говорил. Небесная канцелярия отправляет приглашения, чтобы главы собрались вместе и обсудили предстоящий турнир на право вступить в кланы, — Джиан достал из внутренней части рукава свиток на белоснежном пергаменте, перевязанный золотой нитью. — Весна в этом году будет поздней, поэтому общий сбор объявлен раньше положенного времени.
— Что ж, это разумно, — Вэймин развернул сверток, слегка улыбнувшись.
Гуожи. Само это название заставляло трепетать даже самых могущественных правителей Поднебесной. Оно означало «Высший закон» — и это полностью соответствовало истине. Восемь столпов, на которых держалось мироздание, собирались здесь, чтобы вершить судьбы. Каждый из них обладал неограниченной властью на своих землях, но когда дело касалось вопросов, выходящих за пределы одного клана, они становились равными перед лицом Великого совета.
Место встречи было выбрано не случайно. Прямо в центре подлунного мира, на равном удалении от земель каждой из восьми великих стран, находился небольшой городок. Точка, где ни один из кланов не имел преимущества перед другими, где магия каждого уравновешивалась духовными силами остальных, создавая идеальный баланс для справедливого суда.
Высокие стены окружали город со всех сторон, сложенные из белого минерала, веками впитывавшего заклинания защиты. Над бастионами круглосуточно дежурили прославленные заклинатели, чьё мастерство признавали лучшим, но сами они не принадлежали ни к одному клану. Стражи были нейтральны, как сама смерть, и так же неумолимы.
Здесь, под неусыпным взором хранителей порядка, общим голосованием принимались решения, от которых зависело будущее Поднебесной: война и мир, союзы и разрывы, судьбы народов. Вопросы, которые не мог решить ни один правитель в одиночку, выносились на суд Гуожи. Восемь голосов, каждый со своим мнением, но связанных одним — законом. Решение считалось принятым, если за него отдавалось не менее пяти голосов из восьми. Четыре против четырёх означало, что вопрос откладывается до следующего собрания, и за это время стороны должны были найти компромисс, потому что в следующий раз голосование могло стать последним.
Великий совет мог судить любого. Даже если виновным оказывался один из бессмертных. Говорили, что это были самые страшные процессы, когда в зале не оставалось друзей. Только судьи и подсудимый, только слёзы и муки разочарования. Целые народы, если те вставали на путь, грозивший гибелью всему миру, могли быть переселены, наказаны или даже стёрты с лица земли, и никто не смел оспорить это решение, потому что за ним стояла воля бессмертных, а значит — воля самого мироздания.
Здесь же, в этом самом месте, находилась страшная тюрьма правосудия Да Лао, — единственная в своём роде, которая могла заточить в себе даже божество. Та, где держали не только обычных преступников, отказавшихся от светлого пути, но и падших бессмертных, ожидающих казни. Тех, кто предал свой клан, свой народ, само мироздание. Их не могли убить — бессмертие не позволяло. Их не могли отпустить — слишком велика была опасность. И они оставались там, внизу, в темноте, в одиночестве, на тысячелетия. Говорили, что иногда снизу доносятся звуки. То ли крики, то ли заклинания, которые уже никто не слышал тысячи лет.
И в этот раз Гуожи должен был принять решение о проведении турнира для новобранцев. Казалось бы, дело не самое значительное. Но те, кто понимал, знали: турнир для новобранцев — это не просто состязание юных воинов. Это смотр сил. Это выявление новых талантов, тех, кто через годы, через десятилетия может занять место среди бессмертных. Это вливание свежей крови в жилы кланов, надежда на будущее.
Это был вопрос выживания. Потому что бессмертные не вечны в том смысле, в каком думают смертные. Да, они не умирают от старости. Но их можно уничтожить. Твари из низшего мира умеют это делать. Они могут пасть в бою, защищая границы. Они могут сойти с ума от тысячелетий одиночества. И тогда на их место должны прийти другие — молодые, сильные, готовые жертвовать собой. Турнир новобранцев был первым шагом к этому.
— Отправимся прямо сейчас, или, вначале посетим дворец? — тихо поинтересовался Джиан, когда господин Ли закончил ознакомление с приглашением. — Мне кажется, или ты напряжён?
— От тебя ничего не скроешь, — Вэймин тяжко вздохнул, а после, выпустил пергамент из рук, и он рассеялся по воздуху, будто бы его и не было. — Каждый раз, когда я прихожу туда, мне ужасно скучно. Сколько бы поколений не менялось, а заседания все такие же унылые. Как наши предки могли установить такие ужасные порядки? А эта напускная строгость и важность? Обычно, когда собрания превращаются в чаепитие или попойки, от них есть хоть какой-то прок. Но когда решаются серьёзные вопросы — хочется заснуть стоя.
— Ты каждый раз об этом говоришь, — господин Лю немного напрягся. — Но сейчас, твое выражение лица меня пугает. Ты же ничего не задумал?..
— Кто знает? — он развел руками. — Мне же ничего не будет за то, если я немного взбодрю Гуожи? Ведь те толстенные книги с правилами уже давно никто не читал. Если мы чуть-чуть их нарушим, вряд ли кто-то осмелится сказать мне что-то против.
Джиан посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул и покачал головой. — Я помню, чем кончилась прошлая попытка «взбодрить» совет. Говорят, глава «Пламенного вихря» до сих пор вздрагивает, когда слышит слово «рыба».
Вэймин усмехнулся, но ничего на это не ответил. — Когда сбор? — спросил он чуть погодя.
— Через три дня. Дорога займёт день, если лететь, — Джиан покосился на друга. — Успеешь набезобразничать до отъезда?
Господин Ли сделал задумчивое лицо, словно прикидывая что-то в уме. — Дня два у меня точно есть, — ответил он наконец. — Если не спать, конечно.
— Если не спать?! — Лю Джиан даже привстал в колеснице. — А что ты собрался делать в остальное время?!
— Ну, думать? Это получается у меня лучше всего, — невозмутимо сказал Вэймин, хлопнув кулаком по ладони. — Я же гениален! И идеи мои соответствуют этой гениальности!
Джиан открыл рот, закрыл, потом медленно выдохнул и отвернулся к облакам. — Я скажу страже, чтобы готовилась к худшему, — буркнул он себе под нос.
— Скажи, — великодушно разрешил Ли Вэймин. — А я пока подумаю, что мы ещё не пробовали.
— «Мы»? — с ужасом переспросил Джиан. — С какой это стати «мы»? Я вообще-то страж! Я должен тебя охранять, а не участвовать в твоих безумных авантюрах!
Ли Вэймин только улыбнулся той самой улыбкой, от которой у придворных начинали дрожать поджилки, а у врагов — подкашиваться ноги. — Джиан, дорогой, — он повернулся к нему и положил руку на плечо с самым проникновенным выражением лица, какое только мог изобразить, — если я буду безобразничать один, кто же будет держать свечку? Или, прости, фонарь? Или, на худой конец, делать вид, что он здесь просто проходил мимо и вообще не со мной?
Господин Лю замер. — Так вот зачем ты меня таскаешь за собой каждый раз?! — медленно проговорил он. — Не потому, что я лучший страж. А потому что я твое прикрытие?!
— Ну, не только, — Ли Вэймин сделал широкий жест руками, а после, приложил палец к подбородку. — Ещё, ты отлично выглядишь рядом со мной, когда молчишь. И палку свою красиво носишь.
— Это меч!
— И меч тоже.
Страж схватился за голову. Потом за меч. Потом снова за голову, видимо, решая, что именно из этого стоит применить прямо сейчас. — Ладно, — сказал он наконец, сдаваясь. — Два дня. Что ты задумал?
Вэймин оживился. — Помнишь ту историю с рыбой?
— О нет. Только не это. Чжоу И до сих пор вздрагивает, когда видит воду. Любую!
— Я помню, — довольно кивнул Вэймин. — Но дело не в нём. Я подумал: если мы перед отъездом провернём что-то подобное, но с другим кланом...
— Каким?
— С «Золотым клёном», например. Они же заведуют торговыми связями в море. И их глава, Линь Джинхэй, постоянно борется с ветрами, дабы избежать кораблекрушений. А ветер у нас стихия сильная...
Лю Джиан моргнул. — Вэймин. Ты хранишь воду. Ветер и вода — это... это же...
— Шторм? — подсказал господин Ли. — Ураган? Потоп? Я знаю. В том-то и прелесть.
— Прелесть?! Ты называешь прелестью то, что мы можем случайно смыть половину столицы?!
— Не половину. Я уже всё рассчитал. — Ли Вэймин достал из рукава свёрток бумаги и развернул его. Там были какие-то схемы, стрелочки и пометки на полях. — Если воздействовать на воздушные потоки ровно в тот момент, когда глава клана будет проводить ежегодный фестиваль земледелия...
Джиан выхватил бумагу, вчитался, побледнел ещё сильнее. Хотя, казалось, дальше уже некуда. — Это... это гениально, — выдохнул он. — И безумно. И мы за это попадём в тюрьму Гуожи. На нижние уровни. Навечно, — прошептал страж, делая многозначительные паузы между словами.
— Не попадём, — отмахнулся Вэймин. — Во-первых, они не докажут. Во-вторых, даже если докажут, я же император. Мне положена поблажка за статус.
— За статус положены почести, а не поблажка на наказания!
Господин Ли задумался. — Спорим? — он растянулся в ехидной улыбке.
Страж открыл рот. Закрыл. Потом вдруг рассмеялся. Сначала тихо, затем громче, а потом уже почти истерически, хватаясь за борт колесницы. — Знаешь что? — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Я с тобой.
— Правда? — удивился Ли Вэймин.
— Правда. Потому что если уж попадать в тюрьму Гуожи, то только с тобой. В одиночку там, наверное, скучно. А с тобой... хоть рыбу будет, кому разводить в камере.
Глава клана расплылся в довольной улыбке. — Я всегда знал, что ты мой настоящий друг.
— Я не друг. Я сообщник. Это разные вещи.
— Для меня — нет.
Джиан фыркнул, но по его лицу было видно, что ему приятно. Колесница тем временем плавно опускалась к дворцу. Внизу уже суетились слуги, готовясь к встрече императора. Кто-то разгонял туман, кто-то рассыпал лепестки цветов, кто-то просто стоял по стойке смирно и старался не дышать.
— Кстати, — спохватился страж, когда они уже почти коснулись земли. — А что мы скажем страже? Они же спросят, чем мы планируем заниматься эти два дня вместо подготовки к собранию.
Вэймин поднялся, поправил халат, откинул волосы за спину и принял самый величественный вид, на который был способен. — Скажем правду, — ответил он. — Что император будет готовиться к важнейшему собранию Гуожи. Размышлять о судьбах мира. Медитировать. И слушать воду.
— А на самом деле?
— А на самом деле, — господин Ли обернулся, и в его глазах блеснули те самые озорные искорки, от которых у Джиана каждый раз подпрыгивало сердце, — мы будем готовить шторм, — он шагнул на землю, и слуги почтительно склонили головы.
Джиан остался стоять в колеснице, глядя ему вслед. — Я точно напросился, — пробормотал он. — Сам напросился. Ещё несколько сотен лет назад, когда согласился стать его стражем, — но на губах его вопреки всему играла улыбка.