Глава 4. Раздвоение
Чем дольше мы едем, тем холоднее здесь становится. Теплая погода юга сменяется холодным промозглым ветром, и я уже предвкушаю зыбкие снега Аляски, хоть до них еще не близко.
Кассандра уже который час пытается уснуть в машине, но у нее не выходит, и теперь она лишь хмуро смотрит в окно, за которым сменяют друг друга лысые заросли, кусты и деревья. Мы молчим с самого начала нашего пути, и никто не смеет сказать хоть пару слов.
Я хочу разрушить это молчание. Разбить эту стеклянную стену, образовавшуюся между нами, закричать, ударить руль, выплеснуть желчь хоть как-нибудь, но продолжаю пялиться на пустую дорогу. Я слабак. Никакой силы воли.
Чувствую, как начинает кружиться голова и во рту пересыхает. Прижимаюсь к обочине и останавливаю автомобиль – Кассандра вздрагивает и удивленно косится на меня, и лишь спустя секунду все понимает.
– Хочешь, я сяду за руль?
Киваю, и мы меняемся местами. Достаю из аптечки на заднем сиденье ампулу и шприц, ввожу антидот себе в вену и откидываюсь на сиденье. Да, я чертов наркоман, и теперь вспышки агрессии происходят все реже. Я долго учился жить бок о бок со Штаммом, но боюсь того, как он отреагирует на нового человека в нашей команде – на Кэсси. Я не могу причинить ей боль.
Ближайшие несколько часов мы снова молчим, и под действием лекарства меня клонит в сон. Пальцы и язык немеют, перед глазами плывут разноцветные круги, и я проваливаюсь в свое подсознание, будто Алиса в кроличью нору, и больше не представляю, какие ужасы ожидают меня там теперь.
***
Мое падение длится целую вечность, но заканчивается совершенно неожиданно. Создается ощущение, будто какая-то часть отделяется от меня прежде, чем я сталкиваюсь с землей, и вот мы летим вместе. Кто он, этот странный клон, который криво усмехается, глядя на меня моими же глазами? Кто это существо, которое лишь выглядит, как человек, но давно уже перестало им быть?
Мы приземляемся, и я оказываюсь в комнате, где провел детство, своей келье, коморке в интернате. Я опускаюсь на диван, чувствую, как горит пустота внутри, как сжимаются легкие и скребет горло. Клон замирает напротив меня, и я слышу его голос.
Этот чертов голос Дьявола.
– Я не оставлю тебя в покое, ты же понимаешь это?
Я понимаю. Я понимаю, что он раздавит меня. Я не властен в собственном теле, я попал в ловушку, и клон выдавит меня из подсознания, словно прыщ. Я – скопление гноя в теле Штамма. Теперь это его тело.
– Хорошо, – говорит он, чувствуя, что мне нечего сказать. – Хорошо, – повторяет он и заглатывает таблетку антидота.
Только мы двое знаем, что противоядие не заглушает действие Штамма. Она убивает настоящего меня, оставляя в живых чистый разум монстра.
***
Я открываю глаза, и с губ срывается хрип. Меня отбрасывает в сторону, машину заносит в другую, в воздух поднимается облако пыли и визжат горящие покрышки. Мы тормозим у обочины, и я ударяюсь лбом о стекло по инерции. Смотрю на Кассандру, чьи глаза становятся стеклянными, а дрожащие руки сползают с руля.
– Что... что случилось? – хриплю я, поднимаю руку и смахиваю капельку крови с разбитого лба.
Она не отвечает, и вскоре я все понимаю сам: три черных автомобиля с тонированными стеклами выстраиваются в линию поперек дороги, перекрывая нам путь. Из них выходят люди в черных костюмах и направляются к нам. Одного я узнаю точно: доктор Чарльз Миллингтон. От забитого испуганного старикашки не осталось и следа.
– Не верь ни единому его слову, – шепчет Кэсси.
– Почему? – спрашиваю я, но не удосуживаюсь ответа: девушка выходит из автомобиля и останавливается прямо перед Миллингтоном. Они долго смотрят друг на друга: на лице доктора не дрожит ни единая мускула, а Кэсси криво усмехается, как и обычно.
– Возвращение блудной дочери? – наконец говорит Миллингтон, и я впервые вижу, как оживает его лицо.
– Нет, папа. Я никогда не вернусь домой.
Я не верю им, не могу верить им обоим. Кассандра – дочь основателя базы IDEO, самого страшного места в Америке, да и вообще во всем мире? Меня начинает трясти от этой мысли, и тогда Чарльз Миллингтон оборачивается ко мне. Теперь он похож на хищника, дикого кота, что вертит в лапах меня, запуганную едва живую мышь, и я не могу выдавить из себя ни звука.
– Здравствуй, Доминик. Ты обдумал мое предложение? Я дал тебе полгода, и время подходит к концу.
Я трясу головой и чувствую, как мои глаза округляются, когда я смотрю на доктора. Пытаюсь оживить в памяти воспоминания о базе IDEO, но перед глазами всплывают лишь засвеченные кадры, на которых я бегу и разбиваю все на своем пути. Я не помню, о чем мне тогда говорил Миллингтон. Я не помню, какой он мне дал срок.
Я не помню даже, как сбежал оттуда, помню лишь боль, кровь и потерю сознания. Так, как это и было всегда.
– Садитесь в машину, нам нужно будет поговорить, – бросает Чарльз и разворачивается, собираясь уйти прочь, но Кассандра отрезает:
– Нет. Мы никуда не поедем.
– Садись в машину, Кэсси. Я понимаю, ты хочешь быть храброй, но позволь мне хоть раз пригласить дочь на семейный ужин.
***
Я удивляюсь тому, как легко мы следуем за амбалами в костюмах и садимся в дорогой автомобиль с кожаными сиденьями. Я удивляюсь тому, как спокойно и молчаливо ведет себя Кассандра, не говоря мне ни слова. Здесь, в роскоши, она внезапно расслабляется, откидывается на спинку сиденья и даже принимает из рук Миллингтона бокал вина.
«Абсурдно, в нем может быть снотворное», – вопит разумное суждение внутри моей головы, но ничего не происходит ни через час, ни через два. Нас не держат силой, но от этого мне еще страшнее.
Я теряюсь на местности, как бы внимательно ни пытался следить за тем, куда нас везут. Мы не возвращаемся на юг, я вижу это по уходящему солнцу, мы движемся в прямо противоположную сторону: на север, к снегам Аляски. Конечно, Миллингтон не собирается везти нас через всю страну, и спустя несколько часов мы сворачиваем в Санкт-Джордж, административный центр округа Вашингтон, как гласит табличка на въезде в город. Мы не приближаемся к центру, едем по загородной трассе, и вскоре на горизонте вырастает трехметровый железный забор, дом за которым кажется настоящим поместьем. Автомобиль останавливается, и мы идем за людьми в черном, удивленно мотая головами: и я, и Кэсси определенно впервые находимся здесь.
В таком красивом месте я бывал лишь однажды, но даже приют Хранителей, полный антикварных картин и скульптур, – лишь мелкая сошка по сравнению с этим храмом реликвий. Мне сложно представить, каким богатством обладает хозяин этого дома, и какие страшные секреты должны храниться в его шкафу для того, чтобы пустить меня в свою обитель.
Миллингтон все еще держит в руках бокал вина, опускается на черный кожаный диван и откидывается на спинку, вальяжно закидывая ногу на ногу. В моей памяти всплывает сцена из «Бета-Поинт», откуда миниатюрный доктор с глазами жертвы помог мне сбежать. Теперь он сидит передо мной, будто король всего мира, что определенно валяется у его ног, и кажется мне гениальным актером. С такими умениями Чарльз мог бы перехитрить и сам Штамм. Или нет?..
Миллингтон кивает на диван напротив, и я уже готов поддаться его воле, когда Кассандра останавливает меня движением руки.
– Мы здесь не задержимся, – цедит она сквозь зубы, и я чувствую, как завис меж двух огней, пока два монстра сохраняют зрительный контакт между собой.
– Ужин еще не готов. – Ухмылка Миллингтона становится мягче. Он опускает бокал на небольшой столик и закатывает глаза, сжимая переносицу. – Расслабьтесь. Доминик, располагайся, тебе здесь ничто не угрожает. И тебя, Кассандра, никто не собирается сажать под замок. Не переживай.
– Я хочу знать!
Внезапно она взрывается и подается вперед. Пальцы Кэсси сжимаются в кулаки, и на коже проступает синева вен. Она дышит часто и громко, будто разъяренный буйвол. Шрам на лице проступает белой уродливой нитью, и это выглядит еще более устрашающе... и отчаянно.
– Как давно ты следил за мной?!
Миллинтон выдыхает. Он снова берет бокал, вертит его перед лицом, старательно разглядывая узоры, чтобы не встречаться с разгневанным взглядом Кэс.
– Отвечай, – рычит она и делает еще шаг вперед. – Как давно вы следите за мной?
– С тех пор, как ты вернулась из Японии.
– Как?! Как ты мог, черт побери?
– А как ты могла уйти? Тебе было шестнадцать! Я мог спокойно отпустить свою единственную дочь?!
– Ты мог! – кричит Кассандра так громко, что у меня звенит в ушах. – Я никогда не была твоей дочерью, тебе не было до меня никакого дела!
– Как ты можешь так говорить, Кэсси?
Выражение лица Миллингтона становится мягче, и я уже вижу, как дрожит его подбородок. Поворачиваю голову, и вижу, как молниеносно Кассандра меняется в лице, отворачивается, закрывая лицо руками, тихо ругается себе под нос и беззвучно всхлипывает.
– Мы никогда не были тебе нужны, – шепчет Кэсси. – Тебе нужны были только мамины деньги и... она, эта женщина. Ты никого кроме нее не любил, ты был не способен любить!
Я чувствую все то, что чувствует она. Я вижу, как дрожит ее тело, и боль вонзается в мою кожу. Я вижу, как ее душат слезы, и больше не могу дышать. В виски вступает тупая ноющая боль и разрывает мою голову на части. Я не могу думать. Комната, огромная комната со светлыми стенами и золотистыми шторами, черными кожаными диванами и столиками из красного дерева, все это превращается в центрифугу, краски смешиваются, крутятся, крутятся, крутятся, пока не становятся единой черно-коричневой жижей, заполняющей всего меня изнутри.
Кассандра срывается с места и бросается вон из комнаты. Я протягиваю руку, чтобы ее удержать, но не успеваю: вместо этого я падаю на пол, теряя равновесие, и встречаюсь лицом с черно-коричневым ковром, от которого пахнет вином и химическим раствором для чистки. Это темное пятно становится финальной точкой в моем восприятии, и я уже существую отдельно от своего тела и остаюсь наблюдателем.
Я вижу, как упираюсь в пол руками и приподнимаюсь. Миллингтон оказывается рядом, помогает мне встать на ноги и усаживает на диван. Все перед глазами покрыто мутной пленкой, голоса раздаются откуда-то издалека, он протягивает мне стакан, я отталкиваю его инстинктивно, не знаю, что там, но Чарльз настаивает. Вода, просто вода. Осушаю весь стакан и прошу еще: внутри меня настоящая пустыня.
Я вижу, что его губы шевелятся, но у меня закладывает уши, и не могу думать ни о чем, кроме этого. Закрываю глаза. Проваливаюсь в яму. Я знаю, что там, на ее дне. Там клон.
Он такой же, как я, но намного сильнее. Он и есть я, завладевает моим телом прямо сейчас, а моя настоящая суть жмется в углу пещеры без сил и былой мощи. Я проигрываю. Проигрываю в очередной раз.
– Доминик, – голос не имеет образа, но у него есть цвет и запах. Он льется бордово-красными полосками, они похожи на перья. Они пахнут ягодами. Я знаю этот запах, аромат Софи, который всегда был с ней, как и алые пряди в волосах. Голос льется и преображается, а я все еще не могу дышать.
Я бросил ее, бросил.
Я мог бы быть с ней всегда, мы могли бы просыпаться вместе каждое утро и бороться со Штаммом тоже вместе. Мы могли бы сходить с ума и копаться в руинах, пытаясь найти правду, но я предал ее. Сбежал, как последний трус.
– Доминик.
Это больно. Ты делаешь мне больно, понимаешь? Пожалуйста, молчи!
Но голос внутри головы не умолкает. Он зовет меня снова и снова, потому что знает, что я вернусь. Я хочу вернуться и найти ее. Я верю в то, что где-то на другом конце мира она тоже ищет меня.
– Доминик!
Открываю глаза и слышу, как Миллингтон снова и снова повторяет мое имя. Я не знаю, сколько прошло времени и что произошло со мной, но Кэсси уже сидит на другом диване, опустив голову на руки. Чарльз сидит рядом со мной и трясет за плечи, и тогда я окончательно прихожу в себя.
– Что случилось? – язык немеет, и я едва ли могу провести им по зубам.
– Ты потерял сознание, кажется.
– Штамм...
– Нет, Ник. Это уже не Штамм.
Поднимаю руки и сильно тру глаза, прежде чем уставиться ими на доктора. Он тяжело вздыхает и опускает взгляд. Берет со столика еще один стакан воды и снова протягивает его мне, и я вновь осушаю его за секунду.
– Мы ошибались, – тихо говорит Миллингтон и делает несколько шагов вдоль комнаты. – И ты ошибался, Доминик, и Хранители, и мятежники, и Альфа – все! И я больше всех.
– О чем вы говорите? – выдавливаю я, когда речь наконец-то возвращается.
– Нам еще предстоит долгий разговор. Могу сказать лишь одну вещь: ты ведь всегда считал, что был первым зараженным, правда?
Я киваю.
– Ник, первым зараженным был я. И это не ошибка, а детально разработанный план.
***
Мы идем по длинному светлому коридору в гостиную, где уже должен быть накрыт стол. Меня буквально распирает от вопросов, но Миллингтон продолжает молчать и лишь идет следом, погрузившись в какие-то свои собственные мысли. У меня возникает абсурдное желание забраться к нему в голову и хоть на секунду понять, о чем он думает.
– Нам предстоит долгий разговор, но к нему мы доберемся лишь завтра. Перед этим нужно разобраться с двумя вещами. И первая из них – это ужин.
Мы проходим в огромную гостиную с выходом на веранду. Стол стоит посреди комнаты, и обилие еды на нем переворачивает мой желудок. Голод, не дававший о себе знать уже очень и очень долго, просыпается, и с моих губ срывается хрип при виде горячих блюд. Жареный поросенок, отбивные, крылышки, – все манит меня, и я сдерживаю себя из последних сил, чтобы не сорваться с места.
Оборачиваюсь и смотрю на Кассандру: кажется, ко всем эти блюдам она остается равнодушна. Намного бледнее, чем обычно, девушка застывает в дверях с совершенно каменным лицом и смотрит куда-то в стену. Ее как будто не существует в нашем мире.
– Ну же, располагайтесь, – говорит Миллинтон, но я не двигаюсь с места, наблюдая за Кэс.
– Мне ничего не нужно от тебя, – отрешенно шепчет она. – Ничего не нужно.
– Этот ужин ни на что тебя не обязывает, Кассандра. Прошу тебя, садись за стол.
– Куда мне сбежать, чтобы ты оставил меня в покое?! – взвизгивает она и смотрит на Чарльза в упор, и лишь спустя секунду я замечаю, как сильно она дрожит. Смотрю на ее лицо и отчетливо вижу шестнадцатилетнего подростка, что мечтает сбежать из дома наперекор всем и всему, и однажды делает это. Только она уже давно не подросток. Она солдат, о чем говорят глубокие шрамы и рельефные мышцы, обтянутые тонкой бледной кожей. Она уже давно не ребенок, и ее грудь вздымается и опускается под тяжелое дыхание.
Она стоит здесь и боится, что уже не сможет сбежать.
– Ты все равно вернешься, Кэсси, рано или поздно. Рано или поздно...
– Нет!
Она кричит и вжимается в стену. Врезается так резко, что картины едва ли не падают.
– Даже если все, во что ты веришь, окажется ложью?
Она сползает на пол, притягивая колени к груди. Кэс задыхается, захлебывается в слезах и мечется в агонии.
– Мне не во что верить!
– Но есть кому доверять.
Наступает тишина. В ней я различаю лишь частые биения сердца и булькающие вдохи Кассандры. Она не может справиться с истерикой или с астмой, или со всем вместе, я не знаю, но не могу даже броситься к ней и хоть чем-то помочь. Взгляд Миллингтона пригвождает меня к месту. Крик Кассандры раздается в моей голове и лишает движения.
Я пропадаю на несколько секунд. Снова проваливаюсь в свою временную яму, зону турбулентности сознания и Штамма, а когда вновь открываю глаза, вижу, как на пол рядом с Кэсси опускается Чарльз. Как протягивает руки вперед, гладит ее по голове, помогает подняться.
– Тише, девочка, все будет хорошо... – шепчет он так, будто ничто не способно разбить их семейные узы, в которых я окончательно теряюсь и запутываюсь. Миллингтон ведет Кэсси к столу, и та, будто кукла, опускается на стул и направляет пустой взгляд в наполненную едой тарелку.
Следующий час мы молчим, и эту гробовую тишину прерывает лишь шарканье вилок по тарелкам. Я с удивлением наблюдаю за тем, как быстро высыхают слезы на лице Кассандры и как она преображается за ужином. Наружу проступают аристократические черты, ее спина становится идеально ровной, а руки так ловко справляются с ножом и вилкой, будто бы и делали это всегда. Будто на ней надето длинное вечернее платье, а не камуфляжные штаны и потертая мужская футболка. Будто бы по ее плечам струятся белые локоны, а не почерневшие от пыли волосы собраны в небрежный хвост.
Эта картинка, как и эта девушка, как весь мир и я сам, раздваивается перед моими глазами и уже больше не существует, когда ужин подходит к концу.
Я встаю из-за стола и подхожу к двери, ведущей на веранду. Там уже окончательно стемнело, и на небе загораются первые звезды.
– Твоя комната на втором этаже, в конце коридора, – говорит Миллингтон, опуская руку мне на плечо. – Тебе нужно отдохнуть, Ник.
Второй рукой он сует мне в ладонь сложенный клочок бумаги. Я оглядываюсь на Кэсси, которая даже не поднимает головы, и быстро выхожу из гостиной.
Не дожидаясь, когда останусь один в комнате, я открываю письмо прямо по пути наверх и застываю посреди лестницы.
Доминик! Звезды больше не загораются над нашим домом, и я знаю, что это страшный знак. Каждый день я чувствую холод. Он исходит откуда-то изнутри, прямо из моей головы, которая перестает быть моей. Я схожу с ума, я надеюсь, ты поймешь это.
Я верю тебе, сын. Я верю в тебя.
Ни одна из причин, почему я делаю то, что делаю, не может оказаться истинно верной – это все глупые оправдания, не более. Но я должна оставить тебя в приюте. Со мной сейчас опасно находиться, меня ищут все, и я боюсь, что смогут найти. Они не должны найти тебя ни за что, точно так же, как и ребенка, которого я сейчас ношу под сердцем. Почему-то мне кажется, что это девочка. Я отдам ее хорошим людям и надеюсь, что твоя сестра никогда не станет такой, как я. Найди ее и защищай. Не верь никому, кроме себя. Не люби никого. И не позволяй никому любить себя. Ты и представить не можешь, как легко причинить людям боль, когда так не хочешь этого делать.
Адриана Скай. Александр Манн. Чарльз Миллингтон. Три человека, которые знают ответы на твои вопросы, и каждый хранит свои секреты, которые ты должен узнать. Вирус уже в тебе, был с самого твоего рождения, я знаю это, но не знаю, когда он проснется. Ты сможешь сделать то, чего не сделала я. Вакцины нет и не может быть, ведь Штамм 13 – не болезнь. Истинная болезнь – человечество, а вирус – тот единственный антидот, что спасет всех нас.
Спаси нас, Доминик.
Я люблю тебя, сынок.
Аляска, Куитлук, пятый дом на Пайк-стрит.