Это твоё солнце

Солнце слепило, находясь в паре часов от заката. Я стояла на берегу моря, чувствуя холодную воду, хватающуюся за ноги, совершенно одна. Вокруг скалы и чёрный песок, а в песке кости. И я в чёрном лёгком платье. Вода продолжает окутывать мои ноги, солнце слепить, но не греть, а ветер развивает платье.

Проснувшись, я сразу забыла про этот сон, после смерти отца я видела более страшные, по-настоящему ужасающие сны. Было шесть утра, а я была уже совершенно бодра.

Я села на кровати, смотря в окно и вспоминая вчерашний день, который, я думала, никогда не кончится. Девушка Кирилла действительно чудесная. Я-то думала, что это очередная пустышка, но нет. И у них кажется намного больше общего, чем у меня с Кириллом. Весь ужин я просто молча просидела, ковыряясь в своей тарелке, слушая их разговоры о музыке. В беседе принимали участие все, родители Кирилла тоже разбираются в этой теме, а мама даже имеет музыкальное образование. Я впервые среди этих людей почувствовала себя чужой, даже не чужой, а просто лишней. Так что я с трудом дождалась конца ужина. Но хуже всего я чувствовала себя, когда Кирилл сказал, что они собираются съехаться. В этот момент я старательно пережёвывала кусок яблочного пирога, и когда услышала его объявление, поперхнулась и закашлялась, обращая на себя внимание всего стола. Как в жалкой комедии. В моей голове в ту секунду промелькнула ужасно эгоистичная мысль: «А как же я?». Но на что я надеялась? Что мы будем жить вместе все четыре года, пока я буду учиться? Хотя это была его идея. И что теперь? Куда мне идти? Не будем же мы жить вместе. Что за бред? Пара влюблённых и подруга, которой негде жить. Остаётся только ждать, когда меня попросят освободить помещение.

В восемь я всё же встаю, завтракаю с мамой, болтая о всяких мелочах. Потом иду собирать вещи, мой поезд отходит в семь. Вечером, в пять часов, ко мне приходит Кирилл с Алёной. Я провожу их на кухню, наливаю чай и несколько минут мы сидим молча.

-Кирилл, надо поговорить, - всё-таки решаюсь я, хотя в присутствии Алёны, это звучит некрасиво, но я точно не хочу при ней обсуждать с Кириллом, когда и куда он собирается меня выселить. Он удивляется моим словам, вопросительно выгибая бровь, но всё-таки встаёт.

-Мы на минутку. Ты не стесняйся, ешь, пей, вот печенье, - я улыбаюсь, пытаясь быть или хотя бы казаться дружелюбной, она отвечает мне милой улыбкой, как бы говоря: «Я всё понимаю. Всё нормально».

Мы выходим с кухни, заворачивая в мою комнату. Он удивлённо смотрит на меня, даже как будто со страхом, пока я кусаю изнутри щёки, прожигая его взглядом. Только сейчас я понимаю насколько зла. Вся эта ситуация. Он ничего мне не скал: ни про девушку, ни про то, насколько у них серьезные отношения, а они, судя по всему, очень серьезные и довольно длительные, раз они решили жить вместе.

-Так о чём ты хотела поговорить? – говорит Кирилл, пока я пытаюсь взять себя в руки, чтобы не начинать диалог с крика.

-О том, куда мне идти в Москве. Это прекрасно, что вы решили жить вместе, - я делаю акцент на слове вместе. Мне больно, но я делаю вид, будто это только злость и ничего больше, - Но в твоём доме уже живёт девушка.

Сначала он тяжело вздыхает, а потом усмехается своим мыслям, усмехается так, что это должно бы меня пристыдить, но я только сильнее начинаю литься.

-Саш...

Я не даю ему договорить, просто взрываюсь. Ещё это его Саш, которое он произносит как синоним к слову наивная дурочка. И я понимаю, что он среагировал не на проблему того, что мне негде жить, а на слово «девушка».

-Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Какого чёрта вообще происходит? Это так чертовски мило, что у тебя появилась девушка, что вы решили жить вместе. Но почему ты ничего мне не сказал? Почему ты не поставил меня в известность раньше. Я понимаю, что это твоя квартира, и ты не обязан отчитываться, но меня ведь могут и не вселить среди года в общежитие банально из-за отсутствия свободных мест.

-Во-первых, перестань уже делить всё твоё-моё. Во-вторых, то, что мы с Алёной решили съехаться, это ещё не значит, что ты должна собирать вещи и подыскивать новое жильё. Оставайся, - он действительно так думает, он хочет удержать нас обеих рядом, не понимая, что это не возможно. На секунду мне кажется, что он мечется между нами двумя.

-Кирилл, - я смотрю на него, немного молчу, - ты такой добрый, но такой дурак. И любить ты умеешь, а вот решения принимать – нет, - я вздыхаю, опуская глаза. – Дай мне месяц, я решу это как-нибудь.

-Отлично. Такая серьезная, всё-то она сможет сама. Конечно, ничья помощь тебе не нужна. Мы всё-таки такие разные. Ты научилась принимать решения, а вот любить и принимать любовь – нет.

Эти слова задевают меня. Губы начинают дрожать, и я поднимаю на него глаза. Он злиться, злиться настолько, что даже не замечает, что его слова меня ранили.

-Ладно. Пойдём.

Мы возвращаемся на кухню. Я улыбаюсь Алёне, но она видит, насколько у нас мрачные лица. Мы неохотно ведём диалог о каких-то мелочах. В конце концов, все замолкают.

-Наверно, пора ехать, - низко хрипит Кирилл.

-Да, я только умоюсь.

Я встаю и направляюсь в ванну, чувствуя его взгляд на спине.

Я смотрю на своё отражение. Девушка с ужасно серьезным лицом и грустными, налитыми кровью и слезами глазами.

«Ты так и не научилась любить. Только ему я и показывала, как я умею любить. Но это правда, так и не научилась принимать любовь и показывать её. Если даже единственный человек в моей жизни, которого я люблю и показываю эту любовь, не увидел её, значит, не научилась».

Я успокаиваюсь, умываюсь и выхожу, ловя на себе грустные глаза Кирилла.

На вокзале мы стоим, ожидая мой поезд. Почти к самому отправлению приезжает мама. Я обнимаю маму, она целует меня в лоб, по-старинному крестя. После я обнимаю Кирилла.

-Прости, - шепчет он, и, немного помолчав, добавляет, - ты ведь знаешь, что я люблю тебя, поэтому и злюсь.

-Конечно, - я вздыхаю, - я люблю тебя, Кирилл.

Я быстро обнимаю Алёну, несмотря ни на что она очень милая и добрая девушка.

Уже сидя в вагоне, я смотрю в окно. Мама машет мне, бормоча про себя, скорее всего какую-нибудь молитву. Она стала очень религиозна после болезни. Кирилл стоял в обнимку с Алёной. Я машу им, и поезд трогается, отчего я выдыхаю и тиски, сжимающие моё сердце, наконец, ослабевают.