25 глава
Прошло три месяца с нашей последней встречи с Кириллом. Я получила одно только сообщение: «Поговорим, когда вернусь из тура».
Я и без его нравоучений знала всё, что он хочет мне сказать: «Ты ещё полюбишь по-настоящему. Просто мы всегда были вместе, привязались друг к другу, вот ты и подумала, что любишь меня». Я не ждала ничего хорошего от этого его «поговорим».
Я не хотела говорить, потому что мной уже было всё сказано. А ему сказать всё равно было нечего. Я не хотела, чтобы человек, к которому я испытывала чувства, пытался меня разуверить в них. Я бы только, пожалуй, разочаровалась в нём.
У меня мурашки бегут по коже, когда я просто думаю о нём. И в груди всё сжимается, когда я вспоминаю, как он ко мне прикасался. Разве может это быть просто желанием полюбить? Нет, я думаю: нет. Для меня теперь чувство любви навсегда связано с Кириллом, и никакие разговоры не смогут этого изменить. Как бы он не старался, как бы мы оба не хотели, мы больше никогда не будем друзьями. Я всё испортила, и мне невыносимо больно от того, что я потеряла самого близкого друга, даже брата и так и не обрела любовь. Круг замыкался, замыкался петлёй вокруг моей шеи.
С каждым днём чувство только крепло. С тех пор как всё это было произнесено вслух, это стало правдой. То чувство, от которого я пряталась, настигло меня. И теперь спустя три месяца невыносимой тоски мне хотелось просто кричать от одиночества. Хотя меня всё время окружали люди, все они меня раздражали, они были не нужны мне, мне нужен был Кирилл.
Я никогда не признавала этих страданий из-за неразделённой любви, мне казалось: всё это глупость. Как можно страдать из-за какой-то там любви, из-за какого-то абстрактного понятия, когда существуют такие проблемы как бедность и неизлечимые болезни?
В подростковом возрасте я часто плакала. Я была в тупике, без единого родного человека, который бы мог меня просто пожалеть. А потом вдруг перестала. Перегорела. Тогда мне впервые в жизни закрались в голову мысли о том, что я не должна плакать и пенять на судьбу, хотя бы потому что у меня есть какая-никакая крыша над головой, руки и ноги.
Но теперь, сколько бы я не уверяла себя, что моя глупая проблема не стоит переживаний и уж тем более слёз, я ничего не могла с собой поделать. Сердце впервые победило рассудок, и, наслаждаясь этим торжеством, горевало во всю силу, ныло и лило слёзы без моего разрешения.
К концу третьего месяца я стала успокаиваться, снова вошла в общество и больше не ревела по поводу и без. Но с нетерпением ожидала этой встречи, страшащей меня. Я не могла наслаждаться по-настоящему жизнью. Как каждый перед казнью вместо того, чтобы наслаждаться последними отведёнными ему днями, думает о часе «расплаты».
***
В один из вечеров, когда я была дома одна, потому что Саша уехал с Кириллом, и, приняв душ, уже собиралась ложиться спать, вдруг зазвонил телефон. Незнакомый номер. Сначала я не хотела отвечать, но потом подумала: «А вдруг это Кирилл?». И решила все-таки ответить. Но это был не Кирилл.
Звонили из родного города, из больницы.
-Да, я буду, да, конечно, я согласна. Я буду, день, полтора, я буду, скоро буду.
Я упала на пол, на колени и неконтролируемая истерика захлестнула меня. Мама, моя мама умирала, а меня не было рядом всё это время.
Звонивший представился лечащим врачом и сказал, что маме срочно требуется пересадка печени. Уже полгода она наблюдалась у врача. У неё был цирроз печени. Когда она обратилась к врачу, то уже была на последней стадии. На ранних стадиях нельзя определить цирроз, не обращаясь к врачам, но мама никогда не любила больницы и если уж и шла, значит, терпеть было уже невозможно. Уже пятый месяц она стояла в очереди на пересадку. Но вчера её состояние резко ухудшилось, и пересадка требовалась срочно, однако ни в городе, ни в соседних городах не было ни одного свободного органа. Врач знал, что у Оксаны Владимировны есть дочь, она часто обо мне рассказывала. «Не говорила вам, чтобы не беспокоить, думала, пройдёт пересадка, она восстановится и потом уже расскажет обо всём, чтобы лишний раз «без повода» не волновать», - рассказывал мне врач. А у меня по щекам катились слёзы. «Не волновать». Так она меня любила, что даже собственным здоровьем пренебрегла, только обо мне думала, а я даже звонила ей раз в неделю. Врач сказал, что можно трансплантировать ей часть моей печени.
Почему только она сразу мне не сказала?
Я искала свой паспорт и судорожно соображала, как мне быстрее добраться до дома. Последний самолёт улетел сегодня в семь вечера, следующий будет через два дня. Поезд, только поездом. Сегодня в двенадцать часов, ночью отходит в область, оттуда на такси и через сутки я буду дома.
Натянув то, что первое попалось под руку, я выбежала из дома. Меня колотило, я не могла успокоиться и всё плакала, плакала. А в голове всё крутилось: «Мама, я люблю тебя. Ты мой самый родной человек, прости меня за всё». Я не сказала, я так и не сказала ей эти три слова. Кириллу смогла сказать, а ей нет. Маме, моей мамочке, моему единственному родному человеку во всём этом чёртовом мире. Не сказала.
Я сняла все деньги с карты. Было всего десять тысяч, но доехать мне хватит.
На вокзале я сходила с ума. Каждая секунда была на счету, а я сидела и ничего не могла сделать. Только слёзы катились каждую секунду по моему лицу. У меня никого не осталось. Совсем никого. Ни одного родного человека. Почему всё это происходит со мной? Почему всё это происходит с ней? Неужели она не достаточно страдала? Она похоронила мужа, от неё отказались родители, когда она стала пить, и через два года они оба погибли в автокатастрофе. Чем она это заслужила?
Воспоминания приносили такую боль, что хотелось броситься под этот несчастный поезд, но я только посильнее сжимала кулаки, оставляя шрамы от ногтей на ладонях. И продолжала вспоминать.
***
-Нет, бабушка! Бабушка! Не надо, пожалуйста! – кричала я, обливаясь слезами, пока она тащила мать за волосы в ванну, грубо бросая её под холодный душ.
-Позорище! Какой позор нашей семье! С этого момента, Оксана, ты больше не моя дочь! Даже близко не подходи к нашему дому! Чтобы глаза мои тебя не видели!
Бабушка развернулась и вышла из комнаты. Я хотела пойти за ней, сказать, что она нужна нам, но я понимала, что мы ей не нужны. Мне было так обидно за маму, так жалко её, сироту при живых родителях, ведь у неё кроме меня никого не осталось.
Я залезла в ванну, где лежала мама, выключила воду и горько заплакала, обнимая её. Она обнимала меня своими слабыми от алкоголя руками и рыдала у меня на плече. Тогда мы, две сироты, плакали, обнимая друг друга и понимая, что у нас в мире больше никого нет. Только я и она против всех.
***
Я сидела, смотря в окно, весь вагон спал и только-только зачинался рассвет. Была середина мая. Во всём поезде стояла тишина, только колёса стучали и я тихо всхлипывала.
Я смотрела на солнце ярко-оранжевого цвета и думала, как я смогу научиться жить без мамы? Нет, этого не случится. Я успею, и всё будет хорошо. Мы ведь так о многом ещё не поговорили, так много ещё не сказали друг другу. Заберу её, обязательно заберу. Как-нибудь справимся. Я найду подработку помимо газеты, маму где-нибудь пристрою, будем снимать с ней небольшую квартирку где-нибудь на окраине. Главное вместе. Я больше никогда её не оставлю.
Я закрыла глаза и попыталась вспомнить её лицо. Гадкие воспоминания лезли в голову: крики, ругань, обиды. Я отталкивала их от себя и пыталась вспомнить что-нибудь хорошее. Вот мы печём блины на масленицу, ну как печём. Мама печёт, а я мажу каждый блинчик маслом. Потом просыпается папа. Он такой большой и добрый, что я сразу забываю про блины и прыгаю ему на колени. Он рассказывает всякие небылицы, а я слушаю с раскрытым ртом. Мама ставит на стол тарелку с блинами. Конечно, последние блинчики «детские» (на них просто не хватило теста). И вот мы сидим все за столом, пьём чай, едим блины. Мама вытирает мне рот, измазанный в сметане. Потом мы все вместе пойдём гулять. Я буду идти посередине, держа родителей за руки, и каждую лужу волшебным образом буду перелетать.
Я никогда не была счастливее, чем в раннем детстве, когда мы все были настоящей семьей. Папа с колючей бородой, который «съел ёжика», большими руками и блестящими добрыми глазами. Мама с тонкими работящими пальчиками, счастливой улыбкой и заразительным смехом.Теперь, спустя столько лет, не верилось, что она когда-то была такой.
Я не могла лишиться теперь моей последней возможности обрести такую семью, хотя бы в лице мамы. Мне, с тех пор как умер папа, не доставало родительской любви и ласки. Я не могла уже быть ребёнком, который совершает ошибки, плачет по пустякам и играет с друзьями во дворе, а потом приходит весь в грязи и его отмывают всей семьей. Каждый вечер, уложив маму в постель, я пряталась под одеяло, кусала наволочку и плакала до тех пор, пока не засыпала. Меня не в силах был понять абсолютно никто, по крайней мере, мне так казалось. А может быть, это и правда было так, ведь я тогда была одна во всём свете и мне просто хотелось, чтобы всё это уже наконец прекратилось.
«Мне даже некуда пойти, не к кому, некому рассказать. Никто меня не поймёт, никто не пожалеет, меня вообще никто не любит. У меня никого нет. Я одна, одна, - я сжималась в комок, шепча всё это на вдохе. И на выдохе, до тех пор пока не кончался воздух, продолжала уже крича. – Я не могу больше, не могу! Господи! У меня нет сил больше, нет сил, пожалуйста! Почему я? Почему? За что?»
Я хваталась за горло в истерическом рыдании, и уже ничто не могло меня успокоить.
Я открыла глаза и вновь посмотрела на солнце, оно было гораздо выше. Я вытерла слёзы и встала, чтобы налить себе воды и окончательно (насколько это теперь возможно) успокоиться. Мама жива, я успею, и всё будет хорошо. Я не потеряю её, я не могу её потерять, не теперь. Судьба (хотя я всегда верила, что твоя судьба – это ты сам, но в отчаянии поверишь во что угодно) не обойдётся с нами так жестоко. Мы обе столько пережили, столько перестрадали, что теперь должны получить ещё один шанс, шанс стать настоящей семьёй.
Немного придя в себя, я продолжала сидеть, смотря в окно. Я не могла сомкнуть глаз ни на секунду. Только, кажется, ежеминутно проверяла время на телефоне, умоляя всё сущее, чтобы минуты шли как можно медленнее, а поезд ехал как можно быстрее.