Глава 19. Без брони
Она ворвалась в его комнату с очередной претензией. Глаза налиты гневом, шаг — резкий.
— Ты зачем сдал мой номер режиссёру из "Мозаики", а? — голос у неё дрожал. — Я просила тебя не лезть в мои дела.
Егор не сразу отреагировал. Он сидел на краю кровати, склонившись вперёд, сцепив пальцы. В комнате полумрак, только фонарь с улицы пробивался сквозь жалюзи, ложась полосами света на его лицо.
— Я знал, что ты не ответишь ему сама, — глухо сказал он. — А тебе нужны роли. И нужен кто-то, кто вытащит тебя, пока ты тонешь в этой своей обиде.
Она скрестила руки на груди. Голос стал тише, но злее:
— Тонешь? Это ты называешь “тонуть”? Знаешь, что хуже всего? Что ты всегда всё знаешь лучше. Думаешь, если сидишь ближе всех — имеешь право на каждый мой шаг.
Он поднял голову. Глаза тяжёлые, почти усталые.
Но он встал. Подошёл к ней. Смотрел сверху вниз, как на упрямого ребёнка, которого всё равно любит.
— Потому что ты сама ни хрена не замечаешь. Потому что у тебя все слова на войну. Ты даже ко мне заходишь как на поле битвы.
— А как мне ещё? — прошептала она. — Ты сам не даёшь дышать. Смотришь так, будто я не человек, а мясо. Говоришь — будто я твоя собственность. Трогаешь — как будто покупал.
Он не сдержался — схватил её за запястья. Сила не грубая, но ощутимая.
— Скажи это ещё раз, — прошипел он. — Скажи, что я тебя не чувствую. Что мне не похер, кого ты обнимаешь, с кем разговариваешь, кто смеётся над твоими дурацкими шутками.
Она не ответила. Просто смотрела в его глаза.
И в какой-то миг всё в ней дрогнуло — как хрупкий сосуд, до краёв наполненный.
Он увидел это.
Сделал шаг ближе.
И впервые — не с яростью, не с голодом, а с чем-то хрупким, почти опасным — медленно потянулся к её губам.
Она могла оттолкнуть. Ударить.
Но не сделала этого.
Поцелуй вышел глубоким, нежным, будто запоздалым. Тёплая ладонь легла на её щёку, аккуратно, бережно. Не держал — касался.
Всё было медленно. Тихо.
И ей вдруг стало страшно.
Потому что это было не про секс.
Не про власть.
А про боль, которую он прятал.
И про её трещины, которые он впервые не пытался заткнуть пальцами, а просто коснулся губами.
Она отпрянула первой. Задохнулась. Глаза округлились.
— Ты... — только и выдохнула. — Что ты делаешь?
Он не отвечал сразу. Дышал тяжело. На скулах — напряжение, в зрачках — всё то, чего он не сказал за недели. Всё, что копил.
— Я заебался.
— От чего?
— От себя. От тебя. От этих недомолвок, ссор, твой голос — как нож. И всё равно — я хочу слышать. Хоть и рвёт меня.
Она стояла, сжав кулаки, чтобы не дрожать. Чтобы не расплакаться.
— Я ненавижу, когда ты такой, — прошептала. — Не умею с тобой, когда ты не как обычно.
Он кивнул, снова сделал шаг ближе.
— А я как раз только сейчас умею.
Её тело уже перестало сопротивляться, но внутри всё кричало.
Она чувствовала, как отзывается в груди что-то слишком живое. Слишком настоящее.
И вот тогда она поняла — в нём теперь опаснее всего было чувство, а не грубость.
Потому что если он любит, значит, он может сломать.