ничья
И вроде все встало на свои места. Стримы, сборы, видео, монтаж ... обыденные дела, которые теперь не приносили тех ощущений и чувств, как раньше. Я будто стал безэмоционален.
Парни часто переглядывались, когда я вновь упоминал что-то, связанное с ней. Их губы поджимались, стоило мне упомянуть «Корпус», издательство, в котором, как я знал, работала Лидия. Мои упоминания мимоходом шли в речи, я даже не признавал этого. А когда снова спрашивал(не подозревая того), пробовал ли кто-то из ребят кофе в кофейне напротив, Лёша с грохотом ставил стакан газировки на стол. Влад на третий раз поперхнулся.
Я был зависим, не зная об этом. Моя собственная одержимость была настолько полной, что я не замечал границ.
Стримы стали странными. Я ловил себя на том, что цитирую Мортен: вставляю в монолог ее слова, даже строчки стихотворений. Иногда это были задумчивые мысли, философские размышления, которых до этого весь блогерский путь я не примечал по отношению к себе.
В чате спрашивали подряд, все ли со мной в порядке. Нет. Это было ясно.
После нового выпускс «100к1» так и вообще появились новые эдиты про нас. И грустно, и ... вдвойне грустно. С самого начала видео я тупил, запинался, зависал минутами. Большие паузы получилось устранить на этапе монтажа, но задний план частенько показывал мои моменты протупа.
И что вы думаете? В сраном Тики-Токе появились нарезки с этими моментами, а поверх них: без конца наложенные скриншоты из новостей третьего декабря прошлого года.
Видео набирали сотни тысяч просмотров и лайков. В какое-то мгновение я нахуй удалил эту социальную сеть. Еще успею скачать. Насмотреться тоже.
Они вызывали у меня не боль, а чересчур замысловатую ностальгию. Мол, смотри, Лидия, мы снова в тренде. Бр-р ... аж холод по коже.
Однажды я в тринадцатый раз прошел мимо той самой кофейни. Мой еблет отчаянно пытался сделать вид, что я сосредоточенно жду очередной деловой встречи. В самом деле: я уже больше получаса мотался из стороны в сторону в радиусе сотни метров. Будто выслеживал кого-либо. Так и было, впрочем, но признавать это — позорно.
Телефон в кармане завибрировал:
Не отвечать: Не упади.
Не отвечать: А то прийдется подбирать.
Не отвечать: Саша.
Она впервые напрямую назвала меня по имени. Не в строках, не в официальной формулировке. Простая переписка. Просто «Саша». Самое обычное, но такое выразительное и неожиданное, что я был готов скакать, словно маленькая девочка от сообщения старшеклассника.
Я остановился как вкопанный посреди тротуара. А потом резко обернулся.
Тонкая, бледная рука застыла в паре сантиметров от моих волос. Черные ногти едва дотронулись до развеянных ветром прядей, а после мы оба посмотрели друг-другу в глаза.
Не сказав ни слова, я схватил ее за руку и потащил за собой. Мои ноги знали эту дорогу, как облупленную, хотя я не то, чтобы прямо часто ходил на ту парковку. Висельник манил меньше, чем она.
Иронично, однако. Ранее все было с точностью, да наоборот.
День угас, как только мы зашли в тот квартал, а когда подошли к ограждению — солнце скрылось за высотками и оставило за собой только едва видимый пояс Венеры. Ночь была прекрасна. Висельник — не меньше.
Они, кстати, не исчезали. Проверено наблюдениями. Просто я идиотина невнимательный, а Висельник вечен, видимо.
Мы молчали. Просто стояли и смотрели на звездное небо. Звезды не лгут, оказывается. Они просто скрывают в своей паутине то, что другим не надо. В моем случае, они скрыли надежду, которая обрела меня. Правда, в своеобразном формате.
— Зачем ты вернулся? — ее тихий, ровный голос. Без насмешки.
Я смотрел на Висельник, не отрываясь, будто боялся, что именно сейчас он пропадет. Ведь это лишь эхо умершего света, не так ли?
— Чтобы начать новую главу. — теперь мои глаза переместились на ее. Стеклянные выцветшие радужки отражали в себе красоты меркнувшего заката и россыпи звезд. — Просить ведь не сложно.
Лидия не ответила. Мы просто стояли плечом к плечу, наблюдая за бесконечным пейзажем. И в тот момент все было по настоящему. Я был в этом уверен.
*
Через неделю я стоял в холле издательства. Она предупредила, что освободится в три часа, поэтому я уже как пятнадцать минут ждал ее выхода из комнаты с табличкой «редактура».
Еще через время я подошел к стойке администратора. Милая девушка едва качалась на стульчике, а когдс увидела меня, то мягко улыбнулась и поприветствовала. ТЫ НЕ ОНА. Я сделал тоже самое и облокотился на поверхность локтями.
— Можете подсказать, Лидия Мортен ... — уже на этих словах ее глаза расширились в испуге. — ... она еще в офисе? Я жду ее.
Администратор завошкалась и впопыхах не могла соединить воедино и пары слов. Из ее уст вылетали одни междометия, а я в ожидании нахмурил брови и наклонил голову на бок.
Когда мужчина на соседнем диванчике понял, что девушка не может произнести того, что надо, то вклинился в разговор. На его жилетке красовался бейдж, но его слова волновали меня больше:
— Парень, ты чего? — он снял очки, проморгался и снова надел оправу, фокусируясь на мне. — Мы редактировали ее книгу еще в прошлом году. Прямо перед тем днем. Ну, ты сам должен знать. Она мертва.
Не то, чтобы мир рухнул. Он скорее просто застыл. Я бежал на улицу, набирая Илью.
Ответил не только он: по ту сторону видеосвязи появились Влад и Данила, а за ними и Яцкевич.
— Вы же видели ее! — мой голос отчаянно пытался не кричать. Я сел в машину, а мобильный поставил на первую попавшуюся опору. Раговский вздохнул. — Вы же говорили о ней! .. В тот день, на прогулке ...
Голоса ребят звучали наперебой. Один растерянней и жалостливей другого. И все дрожащие до ужаса.
— Саша ... Саня ... — Илья хлопнул друзей по плечу и начал говорить. — Лидия — это новый менеджер моего проекта. Мы говорили о ней. Мы ... мы боялись говорить тебе, чтобы не напомнить о ... той Лидии. Чтобы не раскачивать.
Я сбросил.
Мой мозг, моя одержимость, заставили меня услышать то, чего не было. Вставить ее имя в чужие разговоры.
Честно, блять, я не помню как добрался до кладбища. Ноги сами несли меня по узким тропкам, хотя я был здесь единожды, в тот декабрьский день.
Могила была неухоженной, пожухлой и заросшей сухой травой. У надгробия лежала аккуратная фарфоровая тарелочка: в ней красовались пара мятных леденцов и самая обыкновенная ментоловая жвачка.
Разум лихорадочно искал ответы. Кто? Мать? Родственники? Поклонник? Она сама?
В этот момент телефон снова завибрировал.
В общий чат о съемках пришло сообщение от кого-то. Видео на семь секунд и с осадком на всю чертову жизнь.
Вписка. Та самая, у меня дома. Я сижу на диване, совершенно один. Моя рука вытягивается вперед, а губы бормочат что-то под нос. А потом я отдергиваю кисть назад.
Я не коснулся ее волос, потому что было нечего касаться.
Люди вокруг оживленно танцуют. Нет никакой Лидии. Нет никакой правды. Никаких двух стаканов.
А после мои пальцы, старательно всматриваясь в экран сквозь пелену на глазах, нашли наш чат. ПРОСТО БУДЬ ЖИВА. Снова они. Тысячи сообщений без ответа и пометки «доставлено».
Все. Все «воспоминания» — ее приход ко мне после вечеринки, игра, сон, завтрак — рассыпались в прах. Это был детально проработанный побег моего сознания от реального мира. От суровой жизни, от реальности, в которой ее не было.
Я поднял глаза на могильную плиту. Буквы моментально размывались, но я помнил все наизусть.
«И помни мой ментоловый поцелуй ...»
Лидия Мортен мертва.
Она не возвращалась.
Лидия Мортен завершила «Ментоловый поцелуй».
А я так и остался в нем. Единственным читателем. Единственным зрителем. Единственным, кто видел ее призрак в очертании звезд и людях вокруг.
Она выиграла. 3:3. Ничья.
Я провел языком по сухим губам. И почувствовал его — горький вкус ментола, застрявший навечно в моем горле. Он был также реален, но слишком недосягаем.
Невыносимо любить призрака.
Конец.