Исчезновение
Туман висел на воде, как гнилая вата. Солнце не пробивалось, даже ветер замер. «Мария Целеста» дрейфовала, словно срезанный с мачты парус, и только в скрипе досок слышалась жизнь. Но жизнь эта была не их — а наша, с Нихилусом.
В ту ночь всё стало медленным. Матросы сидели на палубе, сжимающие амулеты и ножи, глаза пустые, губы пересохшие. Они знали: не доживут. Никто не говорил, но все чувствовали.
Капитан попытался организовать вахту, пытался кричать на людей, но голос срывался. Шторм ушёл, море было гладким, как чёрное стекло, а в глазах людей бушевала паника. Я ходил среди них — невидимый, но ощутимый, как холодный сквозняк.
— Ты ведёшь меня... — прошептал я в тишине, опершись о борт. — Но куда? К славе или в бездну?
Голос Нихилуса загудел, как удар волны о скалу:
«Enginn getur greint á milli. Sjórinn sem ber þig er bæði sigurs og dauða. Það sem skiptir máli er að þú munt lifa að eilífu í orðum og ótta.»
(Никто не может различить, куда ведёт путь. Море, что несёт тебя, — это и победа, и смерть. Но важно одно: ты будешь жить вечно — в словах и в страхе.)
Я обернулся к спящим матросам. Их дыхание стало рваным, как будто сама ночь душила их. Один вскочил, закричал, выбежал на палубу и бросился за борт, словно тянули его руки невидимых. Другой начал царапать кожу на руках, бормоча молитвы. Их страх был моей песней.
Капитан, дрожа, спустился в трюм, чтобы проверить бочки с водой. Там я ждал его. В темноте он увидел только глаза — мои глаза в чужом теле. Он упал на колени, вскинул руки, как к богам.
— Отпусти нас, дух! — прошептал он. — Мы простые люди.
Я улыбнулся его дрожи. В моём ухе звучал Нихилус:
«Navis est templum. In templo mors adoratur.»
(Корабль — храм. В храме поклоняются смерти.)
— Вы сами пришли сюда, — сказал я. — И сами станете легендой.
Он вскрикнул, и этот крик, как нож, разрезал ночь. Я вышел из трюма на палубу, и там уже не было никого. Люди исчезали, как дым. Их одежда, их амулеты, их ножи — всё лежало на досках, а сами они уходили в бездну без звука.
Нихилус шептал:
— Mare accipit. Mare tacet.
(Море принимает. Море молчит.)
Вдруг я почувствовал, что корабль пуст. Ни дыхания, ни шороха. Только я — в теле, которое стало мне слишком тесным. «Мария Целеста» дрейфовала без экипажа, но полная нас двоих.
Я поднялся на нос, смотрел в туман. Казалось, сам океан слушает.
— Мы сделали это, — прошептал я. — Теперь этот корабль — легенда.
«Fabula nata est. Navis est umbra. Tu es umbra.»
(Легенда рождена. Корабль — тень. Ты — тень.)
Я почувствовал, как человеческое тело растворяется, как соль в воде. Я уже не был человеком. Я был шёпотом, что будут рассказывать моряки в тавернах, запахом страха на ветру, пустотой в трюме, где гулко качается бочка.
Мы с Нихилусом сидели в тишине, как два старика на руинах мира, и он сказал:
«Meministi Ragnaris? Meministi lupi?»
(Помнишь Рагнара? Помнишь волка?)
— Помню, — ответил я. — И теперь понимаю: неважно, в чьём теле мы живём. Мы — история.
«Ita est. Historia est mors et vita simul.»
(Так и есть. История — это смерть и жизнь вместе.)
В тумане маячил берег. Корабль шёл туда, пустой. Я уже искал нового носителя — того, кто сможет нести меня дальше, когда «Мария Целеста» станет только шёпотом в хрониках.
И море шептало в ответ, глухо и медленно:
— Ты — не человек. Ты — легенда.