Пятый зверь. Рассказы

Юньси в любой момент мог с нами заговорить обычным тоном и по именам назвать, но нет, отдался этой игре с такой же охотой, как и мы, и ничего не стеснялся — царапался, кусался, орал во все горло и проклинал нас последними словами. Потом принялся умолять, даже всплакнул немножко — Цэрэн чуть не выпустил его тогда, но я ему дал подзатыльник и посмотрел грозно. Цэрэн насилие не любил, но ведь это не было насилие.

Завелся я, как не знаю кто. Мы оба разделись, оставили только платки на лицах, и заставили его выбирать, кому он первому даст. Дескать, если не даст добровольно, мы его отдадим на забаву всей банде. Ох, до сих пор помню, как наш прекрасный хозяин пытается изобразить испуг, смущение, а сам нет-нет да и облизнет губы, и в глазах только предвкушение, когда он переводит взгляд с моего немаленького стояка на здоровенный стояк Цэрэна.

Выбрал он, конечно, меня, потому что никогда не принимал первым Цэрэна — сначала я всегда его разрабатывал пальцами, трахал, кончал в него, чтобы смазки было побольше, и тогда только его узкая дырка растягивалась достаточно для Цэрэнова копья.

Я упал на него, как орел на добычу, и выебал от души, жадно, будто разбойник своего пленника. Слава богам, теперь-то можно было не сдерживаться, не зажимать ему рот ладонью, и Юньси стонал во весь голос, почти вопил, и я сам рычал, вбиваясь в его задницу, перегибая его пополам. Потом Цэрэн перевернул его на живот и навалился сверху, и Юньси застонал жалобно, почти рыдая, будто никогда в жизни не принимал в задницу такой огромный член:

— Больно, не надо, пожалуйста, пощадите, господин разбойник! Ааа, он такой большой, я не вынесу этого, вытащите, пожалуйста, вы меня убьете!

Цэрэн, дурачок, опять принял все за чистую монету — он всегда боится сделать больно своим здоровенным болтом. Я опять дал ему подзатыльник, сделал страшные глаза — продолжай, дескать! — а господина Юньси сгреб за волосы, предусмотрительно убранные в дорогу просто, в свободный хвост на затылке, без красивых заколок и шпилек, и пригрозил:

— Помнишь еще, что снаружи двадцать мужиков, голодных до ебли, и мы можем тебя им отдать на забаву хоть сейчас? Тогда не смей кричать, чтобы тебя отпустили, а кричи, чтобы тебя ебали, как шлюху, сильнее, глубже, понял?

Заставил его приподняться на колени, обхватил его твердый, как камень, член — слава богу, эта часть тела господина Юньси никогда не врала, в отличие от языка. Юньси едва выдохнуть смог: «Сильнее, еще!» — и кончил, насаживаясь на Цэрэнов член, выдаивая из него оргазм.

Цэрэн встал, подошел ко мне, чтобы вина выпить, и я поцеловал его взасос, пользуясь тем, что Юньси не видит. Он постоял немного на коленях, а потом рухнул лицом вниз, как будто из него все кости вытащили. Я глотнул еще вина, вернулся к кровати и снова засадил нашему прекрасному пленнику.

Вот сейчас, затраханный до изнеможения, он больше был похож на пленника — глухо стонал в подушку, задницу едва приподнимал навстречу, я больше его за бедра за себя дергал, оставляя следы от пальцев на белой коже. В какой-то момент он всхлипнул жалобно — не то чтобы я не слышал раньше от него таких звуков, слышал вполне, но может, не так ясно, не так громко — или все потому, что руки у него были связаны, что он лежал подо мной пластом, даже головы не поднимая... Не знаю, почему, но вдруг накатило на меня то, что я давно, очень давно не вспоминал: как я сам лежал под третьим мужиком, связанный, избитый, измученный, губы кусал, чтобы не застонать, и все равно всхлипывал от каждого толчка, будто в меня раскаленный лом совали.

У меня чуть стояк не пропал, но я стиснул зубы, зажал Юньси рот, яростно заработал бедрами и все же умудрился кончить. Перевернул его на спину, разрезал ножом веревку, которая успела ему запястья до красноты натереть, велел Цэрэну напоить его вином, а сам повязал плащ на бедра и вышел из хижины на свежий воздух. И долго стоял там, дыша размеренно и стараясь забыть, что такое подставлять жопу мужику, не имея выбора. И думая, точно ли Юньси это нравится, или он просто платит мне той монетой, которую я предпочитаю. И когда я успел превратиться в такого же мудака, как те, которые брали меня силой.

Помню еще, черный дрозд сидел на ветке и смотрел на меня, так осмысленно, будто все мои мысли читал и даже имел что сказать по их поводу. Черный дрозд с красными глазами. Странный он был какой-то, хотя я не мог понять, почему. Крупный слишком? И глаза у них вроде не красные — а хотя часто ли я к дроздам присматривался? И зима вроде близко, не должны они разве улетать в южные земли? Еще какая-то смутная мысль мелькнула, вроде как видел я такого же дрозда у домика господина Юньси в поместье... Но мысль мелькнула и пропала, от выпитого уже шумело в голове, а из хижины неслись сладкие и вполне довольные стоны Юньси, которому Цэрэн увлеченно отсасывал.

Я вернулся туда, и мы продолжили. Но игра уже не казалась мне такой горячей, и я участвовал без прежнего пыла. Как-то уже не так сильно меня заводило вдвоем трахать одного парня. В какой-то момент я даже потянул к себе Цэрэна, чтобы он меня выебал, пока я засаживаю Юньси, и тот охотно подчинился, потому что мы вместе не ложились уже месяца три, а то и больше. Мне хотелось напомнить себе, что можно жопу мужику подставлять по собственному выбору, и что это может быть горячо и приятно.

Так мы развлекались до утра, а на следующий день отвезли Юньси в Далянь, снова в повязке на глазах. Сидеть в седле ему было тяжеловато, он и в обычное-то время верхом не ездил почти, и я взял его на своего Иншу. Так что в Далянь господин Юньси въехал почти что в моих объятиях. Повязку мы с него, конечно же, заблаговременно сняли, и свои платки с лица тоже. Стражникам пояснили, что на господина напали какие-то бандиты, но нам удалось их прогнать. Повозка-то с перепуганным возницей вернулась в город еще вчера, и господина разыскивали.

С тех пор мы как-то редко уже трахали Юньси сразу вдвоем, чаще я один к нему наведывался. И в борделях брали двух девочек (или мальчиков), потом менялись. Цэрэн почему-то потерял интерес к нашему щедрому и любвеобильному господину. Я думал, ревнует, или господин слишком переиграл с воплями боли, когда Цэрэн его трахал. И не спрашивал, дурак эдакий, потому что не хотел слышать ответ, да и поди добейся еще внятного ответа от моего молчаливого побратима!

Это потом уже оказалось: когда я выскочил из хижины, и Юньси остался наедине с Цэрэном, завел с ним разговор, не надоело ли ему вторым подо мной ходить, и не хочет ли он сам командиром сделаться. И телом нашего господина делиться со мной не придется. Не прямо, все недомолвками и намеками, просто почву прощупывал. Не учел наш хитроумный господин, что Цэрэн куда больше меня любит и хочет, чем его. Правда, мне Цэрэн не догадался рассказать об этом сразу, а то, может, все иначе бы обернулось.

В общем, недолго продлилась наша разбойничья карьера под Далянем. В наше тайное, как я думал, убежище нагрянула городская стража во главе с самим нойоном. Всех моих людей перебили, нас с Цэрэном обоих ранили, но не слишком тяжело. Мы до темноты продержались, а потом сели на спину Саншу и улетели нахрен оттуда.

Как же я был зол! Откуда стражники узнали про наше логово? Пусть даже кто-то донес, пусть даже господина Юньси притащили в караулку и пытали —­ откуда ему знать дорогу к нашему оврагу, повязка на глазах была плотная, я самолично проверял! Но в городе нам появляться было рискованно, наверняка уже приметы наши везде вывесили. По-хорошему надо было съябывать поскорее и подальше, хоть в самый Ханбалык. Но мне свербело узнать, кто же нас все-таки выдал.

Через пару ночей мы с Цэрэном рискнули прилететь на спине Саншу к дому нойона городской стражи. С трудом нашли, где его личные покои, разобрали черепицу на крыше, я припал к отверстию глазами ­— и чуть с крыши не свалился от изумления. Как смолчал, не знаю. Хотелось матом орать во все горло. На своей широкой кровати нойон, крепкий и нестарый еще мужик, трахал нашего прекрасного и коварного хозяина.

В первый момент, помню, подумал, что нойон его принуждал, шантажировал, что за соучастие посадит, что-нибудь такое... Но если ухо приложить к отверстию, и разговоры было слышно, и как сладко стонал Юньси, и как благодарил нойона, что избавил его от наглых подчиненных, а Далянь от разбойников, и что в Ханбалыке обязательно заметят и наградят этот подвиг. Дальше я не стал слушать, кровь во мне вскипела. Я вскочил на ноги, сорвал с плеча лук и выстрелил, стремясь пронзить обоих любовников. Но ни в кого не попал, потому что удар стрелы принял на себя черный дрозд с красными глазами, принял и пропал, как пропадает всякий кирин, раненый холодным железом.

Любовники, конечно, вскочили, укрылись за пологом кровати, нойон стал призывать охрану, везде загорелись факелы, и пришлось нам опять удирать на спине Саншу. В Далянь мы больше не возвращались, полетели сразу в сторону Ханбалыка. Денег у нас не было, но по разбойничьей привычке мы целое состояние носили прямо на себе, в виде украшений и богато отделанного оружия.

Как же я клял свою недогадливость! Летающие кирины были редкостью, но не такой уж, чтобы вообще их не встречать. Правда, были они обычно хищными птицами: ястреб, ворон, сова. Крупнее обычных птиц, но ненамного, не гигантские, как мой Саншу. Понятно, в лоб не спрашивают никогда, почему у тебя, милдруг, нет ездового кирина — неприлично это. Но ведь я мог слуг расспросить, горожан, кто-то ведь наверняка знал, что господин Юньси призывает дрозда в качестве духовного зверя! Нет, последние мозги проебал в его постели.

В Даляне мы больше не появлялись, но с господином Юньси я еще разок встретился, через много лет. Но это будет другая история.