В плену фантазии

Аня кутается в тёплую кофту. Сегодня достаточно холодно, чтобы не рисковать своим здоровьем. Она ненавидит ночные дежурства, но ещё хуже — остаться дома на это время суток. Девушка судорожно вздыхает, прогоняя остатки сна. Плохой затей было вернуться в северную столицу, где похоронены воспоминания о её юности и былой любви.

Воронова зевнула и протянула руку за чашкой, в которой должен был остаться напиток Богов, то есть – кофе. С левой стороны раздался грохот и прежде, чем Аня повернула голову, ее шеи коснулось что-то острое и холодное.

— Не советую дергаться. Где Разумовский?

Воронова пошарила в столе, выуживая ключ от палаты Чумного Доктора. Когда Сергея привезли в их больницу, Аня сомневалась — это ведь Сережа, она знала Сережу, но ей в лицо смотрели чужие глаза, пугающие.

— Показывай, — в затылок упёрся холодный предмет. «Пистолет», — догадалась девушка.

На ватных ногах она направилась в палату. Сюда не заходил никто, кроме Рубинштейна.

— А что с ней будем делать? – чужое дыхание обожгло мочку уха, Аня дернулась, но сильные руки не позволили ей выйти из поля зрения.

— Она идёт с нами, — бросает хриплый голос, и чьи-то руки больно сжимают её плечо.

— На кой черт, Волк?

Мужчина, тот самый Волк, держит в руках папку с документами.

— Всегда пригодится свой психиатр. Или разбираться с этой хренью будешь ты?

Их затолкали в машину. Ну как их — Аню, Разумовского же бережно уложили и даже откуда-то достали плед. Воронову трясло. Умирать ей хотелось меньше всего. Она двинулась ближе к Сереже, перекладывая чужую голову на свои ладони. Куда их везли? Кто эти люди? И что, в конце концов, с ними буду делать? Аня аккуратно поглаживала чужие волосы. В те редкие моменты, когда в Разумовском доминировала его нормальная личность, он рассказывал как ему страшно, упоминая свою вторую личность. Об этих «просветах» нельзя было говорить Вениамину Самуиловичу, Сережа когда-то был ее другом.

В месте, куда их привезли, было темно и холодно. Аня поёжилась, робко опускаясь на диван — единственный предмет мебели, что был в этой комнате. Страшно было представить, что последнее, что она увидит в своей жизни – это мрачная комната и чьи-то чужие глаза. Дверь открылась, и девушка поежилась, стараясь слиться с обшарпанной обивкой. Мужчина щелкнул выключателем, заполняя светом маленькое помещение.

— Ты можешь сказать что-то по поводу этих лекарств?

Аня сглатывает, дрожащими руками перехватывает протянутую папку, в ней она тут же узнает личное дело Разумовского.

— Да, я..

Он стягивает маску, и опускается на колени перед девушкой. Хватает пары секунд, чтобы в голове вспыхнуло имя. Родное. Теплое. Живое.

— Олег?

— Надеялся, что ты узнаешь сразу, — он неловко улыбнулся. — Кто бы ещё пришёл спасать Серого?

Воронова опускает взгляд, цепляясь за знакомые слова, чтобы привести в порядок мысли, чтобы только снова не смотреть в его глаза, только чтобы...

— Я не знал, что ты вернулась в Петербург.

Кто бы мог подумать, что они встретятся вот так? Когда их общий знакомый сойдет с ума. Какой процент вероятности в том, что Воронова выбрала психиатрию? И какие ещё оправдания можно найти этой ситуации?

— Да, так получилось. Ему назначили антидепрессанты и нейролептики, чтобы блокировать галл...

— Посмотри на меня, — тихо просит Волков.

Аня нехотя поднимает свой взгляд. Она с трудом узнает в этой груде мышц, что скрыта под слоем одежды, Олега, того Олега. Чего греха таить — ей было страшно. У неё на глазах убили людей, которых она знала, с которыми работала, с которыми нет-нет, да пыталась дружить. Воронова поёжилась. Отец никогда не распространялся о своей работе, у него ведь дочь, а такая информация не предназначена для её нежных ушей.

— Смотрю, — выдохнула Аня, когда поняла, что Олег ждёт от неё ответа.

— Мы были детьми, Олег. Нам было по семнадцать. Семнадцать, — горько повторила девушка. — Вокруг бушевали молодость и гормоны. Собственные мечты меня пугали и, наверное, ты чувствовал не меньше.

— Ань.. Анют..

Волков протянул руку, касаясь пальцами её ладони.

— Не надо, — попросила девушка. Внутри всё заныло от позабытых прикосновений, — не трогай меня. Всё это было в детстве, эта влюблённость, она была достаточно горячей, чтобы расплавить моральный устой, смешаться с чем-то запретным и неизвестным и казалось нормой. Но мы пережили это, пережили и остыли, стали прочнее, чем были в начале.

— Приобрели опыт? — грустно усмехнулся Олег.

— Просто нам теперь есть с чем сравнивать,— пожала плечами Аня. — Я не говорю сейчас о любви, скорее об этом семнадцатилетнем периоде, когда ты думаешь, что весь мир принадлежит тебе, в момент, когда ты больше всего чувствуешь себя человеком.

— А сейчас ты не чувствуешь себя человеком? — полюбопытствовал Волков.

— После смены я чувствую себя скорее червяком, — Аня попыталась улыбнуться — профессиональный юмор.

— Знаешь, после армии, когда юношеский максимализм бил во всей красе, я подписал контракт. Попал в горячую точку. Там трудно было остаться хорошим парнем с гитарой за плечами. Мы все превратились в мишени, защищая чужую территорию. Я едва не умер там, Ань.

— Зачем ты об этом говоришь? — шепчет Воронова, наблюдая, как гримаса боли застывает на его лице.

— Затем, что тогда человеком мне помог остаться только твой образ.

«Они лежат на кровати, слишком узкой, чтобы вместить хрупкую девушку и парня. Скребясь пальцами по одеялу, что доставало до подбородка, Аня выдохнула.

— Олеж?

— Ммм? — тут же отозвался парень, открывая глаза.

— Мне страшно, Олеж, — шепчет девушка, уткнувшись лбом в его плечо. — Я боюсь.

В голове Олега сотни мыслей. Боится, что родители узнают? Боится, что Олег расскажет всем в школе? Боится его?

— Чего? — сердце отбивало неровную чечётку.

— Темноты. Тишины. Ничейности, — голос звучал тихо и обречённо, от чего Волкову стало жутко. — Боюсь, что мы закончимся.

— Мы же не ручки, чтобы заканчиваться, — тёплые ладони притянули её к начинающемся мужскому образу.»

Ей снова семнадцать. Но больше Аня не боится закончиться. Этот страх умер по пути в Сибирь, когда она, свернувшись на верхней полке, плакала, тихо, чтобы родители не услышали. Она закончилась в тот день, как ручка.

В дверь постучали, парнишка с синими волосами обеспокоенно заглянул в комнату.

— Он пришёл в себя. Тебя зовёт.

Олег кивнул, вставая со своего места и быстро вышел за дверь, снова оставляя Аню с чувством горькой недосказанности.