Часть 13
Гермиона стояла, не в силах сделать ни шага. Ноги словно вросли в камень Астрономической башни, дыхание застряло где-то между вдохом и выдохом. Его слова всё ещё висели в воздухе — острые, жестокие, намеренно ранящие. Они не кричали, не требовали ответа, они просто были. И от этого становилось только хуже.
Ей было физически больно.
Первой пришла унизительная, обжигающая мысль: какая же я дура. Наивная, самоуверенная, убеждённая, что понимание и терпение способны изменить человека, выросшего в мире, где чувства всегда были слабостью. Она поверила Малфою. Поверила, что он может измениться. Что он действительно хотел помощи. Что всё происходящее между ними имело значение.
А теперь его слова складывались в чудовищно простую картину: он воспользовался ею. Использовал — хладнокровно или отчаянно, неважно — чтобы избавиться от метки. А она... она сама позволила этому случиться.
Но следом пришла другая ясность — болезненная, противоречивая. Он был пьян. Сильно. Его взгляд был пустым, но не холодным; резким, но не уверенным. В нём было что-то сломанное, надорванное. Что-то, что невозможно сыграть так долго и так последовательно. Она видела отчаяние. Видела жалость.
И это было самым страшным.
Жалость — к ней? Потому что он использовал её?
Или к себе — потому что был вынужден это сделать?
Ответа не было.
Гермиона резко развернулась и побежала прочь. Слёзы застилали глаза, ступени мелькали под ногами, она почти не чувствовала, как ударяется плечом о стену, как сбивается дыхание. Ей нужно было уйти. Срочно. Пока она не вернулась, не сказала чего-то, о чём пожалеет. Пока не увидела его снова.
Башня старост встретила её тишиной. Здесь было слишком спокойно, почти издевательски спокойно после того, что только что произошло. Она замедлила шаг, вытерла лицо рукавом, но слёзы не прекращались.
И тогда она увидела дверь напротив своей.
Комната Малфоя.
Мысль зайти внутрь пришла не сразу, но показалась... логичной. Они давно спали вместе. Это не было вторжением, не было нарушением границы. Это было продолжением того, что он сам позволил, что сам впустил в свою жизнь. Возможно, она найдёт там хоть что-то — объяснение, зацепку, подтверждение тому, что всё это не было ложью от начала до конца.
Она открыла дверь.
Первое, что ударило — не запах, не беспорядок, а пергамент. Письмо, лежащее на столе, словно намеренно оставленное на виду. Аккуратный почерк, знакомый до боли. Нарцисса Малфой. Однажды ей удалось видеть ответное письмо сыну от матери.
Гермиона взяла письмо дрожащими пальцами.
Она не читала его целиком — ей хватило нескольких строк. Болезнь. Ограниченное время. Просьба — нет, требование — увидеть помолвку. Обязательства. Долг. Неизбежность брака.
И всё встало на свои места.
Он знал. Знал давно. Не вчера, не сегодня. Он знал, что должен жениться. Знал, что это Астория Гринграсс. Знал, что его мать дала непреложный обет — и что цена отказа равна её жизни.
И всё равно позволил этому случиться.
Позволил чувствам развиваться.
Позволил ей влюбиться.
Вот где было настоящее предательство.
Не на Астрономической башне.
Не в его словах.
А здесь — в этом молчании, в этом знании, которое он удерживал при себе, пока она верила, надеялась, строила иллюзии.
Гермиона опустилась на пол, не чувствуя, как подгибаются ноги. Рыдания вырвались резко, неконтролируемо. Это была уже не просто боль — это была истерика, сотрясающая всё тело. Она плакала, задыхаясь, прижимая письмо к груди, словно оно могло ответить, объяснить, оправдать.
Время перестало существовать.
Она не заметила, как прошёл час. Потом второй. Она сидела на холодном полу его комнаты, среди его вещей, его мира, в который её впустили — и из которого так же легко вытолкнули.
Когда дверь резко распахнулась, она вздрогнула.
Малфой буквально ввалился внутрь. Походка была неровной, но уже не пьяной. Алкоголь отступал, оставляя после себя тяжёлую, болезненную ясность. Он поднял взгляд — и замер.
Гермиона. На полу. Слёзы на лице. Письмо в руках.
Всё стало очевидно за одно мгновение.
Он рванул к ней сразу, без слов, без попытки сохранить дистанцию. В нём ещё оставалась хриплая резкость, но в движении была паника, чистая и неподдельная.
— Гермиона... — голос сорвался.
Он опустился рядом, не зная, можно ли к ней прикоснуться, не решаясь, но и не в силах отстраниться. Алкоголь уже не защищал его. Осталась только правда — и последствия.
Их было слишком много.
— Как ты мог? — её голос сорвался сразу, не поднявшись до крика, но в нём было столько боли, что он резал сильнее любого удара. — Как ты мог так со мной поступить, Малфой?!
Она поднялась с пола резко, почти пошатываясь. Письмо дрожало в её руках.
— Ты знал. Ты всё это знал, — слова вылетали обрывками. — Про неё. Про болезнь. Про этот чёртов брак. Про Асторию. И всё равно... всё равно ты позволил мне—
Она захлебнулась воздухом, глаза наполнились слезами.
— Ты позволил мне влюбиться в тебя.
Он побледнел. Алкоголь окончательно отступил, оставив после себя тупую, оголённую реальность.
— Гермиона, я... — он сделал шаг к ней, но она отшатнулась. — Ты не понимаешь. Это не было запланировано. Я не—
— Не смей, — она почти закричала. — Не смей говорить мне, что это "не было запланировано"! Ты что, не знал, чем всё закончится?!
Он стиснул зубы, провёл рукой по волосам.
— У меня не было выбора.
— Не было выбора? — она истерично рассмеялась, и этот смех был страшнее плача. — У меня тоже, значит, не было выбора? Ты решил за меня?
Она шагнула к нему и ударила — сначала в грудь, слабо, почти отчаянно. Потом ещё раз. И ещё.
— Ты пользовался мной! — она била его, не чувствуя боли в собственных руках. — Моей верой! Моей глупостью! Моей надеждой!
Он не защищался. Стоял, позволяя ударам сыпаться на себя.
— Остановись... — глухо сказал он. — Пожалуйста.
— Нет! — слёзы лились потоком. — Ты знаешь, что самое отвратительное?! Не то, что ты женишься. Не то, что ты выбрал долг. А то, что ты молчал. Каждый день. Каждый чёртов раз, когда смотрел мне в глаза!
Она ударила его по щеке. Звук был резким, оглушающим. Он дёрнулся, но не отступил.
— Я не хотел, чтобы это случилось так, — выдохнул он. — Я думал, что смогу всё закончить раньше. Что смогу защитить тебя от этого.
— Защитить? — она задохнулась. — Ты разрушил меня.
Он опустился на колени перед ней неожиданно, резко, будто ноги отказали.
— Если бы ты знала, что это такое... — голос его дрожал. — Если бы ты понимала, что значит непреложный обет. Моя мать умрёт, Гермиона. Не «может». Умрёт. Я видел, как это происходит.
Она замерла.
— И ты решил, что это оправдание? — прошептала она. — Что это даёт тебе право ломать чужую жизнь?
Он поднял на неё глаза — покрасневшие, пустые.
— Я не герой. Я никогда им не был. Я просто пытался выжить.
— А я? — её голос стал тише, страшно тише. — Я что, была для тебя способом пережить это?
Он открыл рот — и закрыл его. Ответа не было.
Это было достаточно.
Она отступила на шаг, словно внезапно увидела его впервые — не Малфоя, не врага, не любовника, а человека, который выбрал долг ценой чужого сердца.
— Ты сломал меня, — сказала она спокойно. — И самое страшное... я бы всё равно попыталась помочь тебе, если бы ты сказал правду.
Он резко поднялся, потянулся к ней.
— Гермиона...
— Не трогай меня.
Слова упали как приговор.
Она вытерла лицо рукавом, посмотрела на него в последний раз — без ненависти, без любви. Только пустота.
— Ты сделал свой выбор, Драко Малфой. Теперь живи с ним. Спасай себя сам, я устал.
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что стены отозвались эхом.
Он остался один.
С письмом на полу.
С болью, которую нельзя было исправить.
***
Гермиона вышла из комнаты Малфоя, почти не видя дороги. Слёзы всё ещё текли, дыхание сбивалось, руки дрожали. Она захлопнула дверь за спиной резче, чем собиралась, и только сделала шаг по коридору Башни старост — как резко остановилась.
Перед ней стояла Астория Гринграсс.
Без спешки. Без удивления. С идеально прямой спиной и лёгкой, почти ленивой улыбкой. Её внешний вид был безупречен: аккуратная причёска, дорогая мантия, спокойствие человека, который точно знает, кто он и что ему принадлежит.
Гермиона замерла. Это было слишком неожиданно, слишком вовремя, слишком точно — словно Астория знала, когда именно появиться.
— Хм... интересно, — голос Астории был мягким, насмешливым, но не кричащим. — Никогда бы не подумала, что увижу тебя здесь. В таком виде.
Гермиона сжала пальцы, чувствуя, как внутри поднимается новая волна — уже не боли, а злости.
— А что ты делаешь в комнате моего жениха? — спокойно уточнила Астория.
Гермиона замерла, пытаясь придумать, что сказать, чтобы скрыть настоящую причину.
— Я... просто проходила мимо, — сказала она быстро, стараясь выдавить обычную улыбку, которая не ложилась на лицо. — И услышала шум... думала проверить, всё ли в порядке.
Астория приподняла бровь, словно оценивая её правду.
— И... что же тебя сюда привело? — её голос оставался ровным, с лёгкой колкостью, — мне просто очень любопытно это узнать.
Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается. Она хотела крикнуть, что это не так, что это не имеет значения, что она просто... просто случайно здесь оказалась. Но правда была слишком громкой. Слёзы снова навернулись на глаза.
— Забирай его, — с трудом выдавила она. — Он полностью твой. Всё, что тебе нужно.
Астория слегка нахмурилась, но быстро вернула спокойствие.
— Ты слишком много на себя берёшь, Грейнджер. Малфои не выбирают по чувствам, они выбирают по крови.
Гермиона кивнула, стараясь не показать, что её слова — крик отчаяния.
— Да, — тихо сказала она. — Именно поэтому я ухожу.
Она обошла Асторию, не дожидаясь ответа. Уже за её спиной раздался ровный, почти ленивый голос:
— Ты думаешь, ему будет больно?
Гермиона остановилась лишь на мгновение.
— Ему уже больно, — ответила она. — Просто ты — часть причины, а не решение.
И ушла.
Астория осталась стоять в коридоре, глядя ей вслед. Улыбка исчезла. На её месте появилась задумчивость — и что-то ещё. Не триумф. Не радость.
***
Коридор давно опустел, но Гермионе казалось, что стены всё ещё слышат её дыхание — рваное, болезненное. Она дошла до своей комнаты в Башне старост почти на автомате, закрыла дверь и только тогда позволила себе упасть на пол, не заботясь ни о мантии, ни о холодных плитах.
Слёзы накрыли её новой волной.
Каждое слово, сказанное на Астрономической башне, каждый звук из комнаты Малфоя, каждое ровное, уверенное слово Астории — всё это слилось в одно липкое, удушающее чувство. Предательство. Не громкое, не театральное — тихое, продуманное, совершённое задолго до того, как она вообще поняла, что влюблена.
Она закрыла лицо руками.
Как она могла быть такой слепой?
Как могла поверить, что он способен изменить не просто поступки — саму природу своего мира?
Как могла позволить чувствам расти, зная, кто он... и кем ей никогда не позволят быть?
Каждое воспоминание теперь жгло. Его прикосновения. Его редкая, почти незаметная мягкость. Его молчание — особенно оно. Потому что он знал. Знал всё это время. Знал о болезни Нарциссы. О помолвке. О том, что выбора у него нет. И всё равно позволил Гермионе быть рядом. Позволил ей надеяться.
Это и было настоящим предательством.
Каждое слово было доверено вопросам, проклятиям, брошенным в пустоту, которая не могла ответить. Она понимала лишь одно: ей нужно уйти. Не из комнаты. Не из Башни. Не даже из Хогвартса — уйти из этой истории, где её чувства были всего лишь побочным эффектом чужих обязательств.
После него.
И всё же через эту боль, через слёзы и дрожь, через ярость и предательство в её сознании зародилось маленькое, тихое понимание: оно не позволит ей больше быть пешкой в чужой игре. Не сегодня. Не после него. Никогда.
Мысль была слабой, почти неощутимой, но именно она удерживала её от окончательного распада.
Гермиона попыталась подняться — и не смогла. В глазах потемнело, воздух стал вязким, будто его стало слишком мало. Сердце билось где‑то в горле, руки онемели. Она успела лишь подумать, что, возможно, так даже легче — перестать чувствовать хоть на мгновение.
Пол холодно принял её.
Сознание погасло резко, без снов, без мыслей — как будто мир просто выключили.
***
Утро в Хогвартсе началось без неё.
Колокол прозвонил первый раз. Потом второй. Солнечный свет пробрался в комнату, скользнул по полу, по неподвижной фигуре у стены — и замер. Гермиона лежала там же, где упала ночью. Мантия была смята, волосы спутаны, лицо бледное, следы слёз высохли на щеках.
Она не пошла на занятия.
Не спустилась к завтраку.
Не открыла дверь.
Впервые за всё время учёбы мир продолжил существовать после неё — так же, как он всегда умел существовать после боли, после признаний, после разрушенных надежд.
А Гермиона лежала на холодном полу своей комнаты, всё ещё там, где закончилась одна жизнь —
и началась другая.
После тебя.