Владычица алых садов

О, как медленно клонился день к закату, и как густо налипала жара на стены гарема, словно сама природа застыла, предчувствуя бурю! В эти часы, когда солнце истончалось до багрового диска, а воздух казался натянутой струной, Гермиону привели, не пригласили, в покои Валиде-султан, где пахло не розами, а чем-то иным: смолой властности и пряной горечью укора.

Тяжёлые двери, обитые кожей и латунью, сомкнулись за её спиной, и мгновенно пространство сузилось, как ловушка, захлопнувшись над зверем. Там, под навесом из золотой парчи, сидела она — Нарцисса, величественная, как чёрный обелиск, неподвижная и грозная в своей немоте. Лишь глаза её полыхали холодным светом, подобно звёздам, что смотрят с небес и не прощают.

— Ты, — сказала она, и это слово упало, как камень в колодец. — Ты посмела не склониться перед самим султаном. Перед Драконом Востока и Запада, чья воля — закон для дыхания каждого существа под этим куполом неба.

Голос её был медом с примесью яда.

И комната, казалось, зашипела, как змея в зарослях.

Гермиона стояла прямо, с лицом бледным, как лунный свет на мраморе. Вены на висках у неё пульсировали, и в этом пульсе была не мольба, но вызов. Она молчала. И это молчание было дерзостью громче крика.

— Ты думаешь, что ты — иная? — продолжала Валиде-султан, её голос становился всё мягче, а оттого страшнее, — Что твой разум, твои книги, твоя западная гордость спасут тебя здесь? Нет. Здесь нет "я". Есть только "он" — наш султан Драко, чьи глаза способны возвысить и сокрушить в один миг. Ты — лишь сосуд, и если сосуд не гнётся, его ломают.

Она встала — плавно, но это движение было подобно восходу чёрного солнца. Вся тяжесть веков, вся железная суть гаремной власти хлынула на Гермиону этим вставанием. Нарцисса подошла вплотную, её дыхание было горячо, как ветер пустыни.

— Ты унизила его. Ты унизила нас всех. И за это ты испьёшь чашу стыда до дна. Склонишься — не перед ним даже, но перед самой судьбой своей, которую ты не в силах изменить.

И её рука — сухая, как ветка оливы, — коснулась подбородка Гермионы, силой заставляя её голову склониться. Но Гермиона сопротивлялась, её шея напряглась, как канат под натяжением, и в этот миг две женщины замерли в борьбе немой, жестокой, как схватка двух теней на стене.

Слуги замерли, воздух застыл, как перед песчаной бурей.

— Склоняйся! — прошипела Валиде-султан, и голос её стал, как кнут, бьющий по самому сердцу. — Или я научу тебя покорности так, что сама станешь молить о пощаде!

И тогда Гермиона, медленно, будто ломая саму себя изнутри, позволила подбородку опуститься на грудь. Но глаза её оставались открыты — и в этих глазах плескалось не раскаяние, а такая глубинная злоба и ярость, что сама Валиде невольно отдёрнула руку, словно обожглась.

И тогда, холодно усмехнувшись, Нарцисса произнесла, как приговор:

— Ты будешь учиться дольше остальных. Тебя я вылеплю сама — как горшечник лепит глину, пока та не станет послушной его пальцам. Или ты разобьёшься.

И шагнула прочь, оставив за собой шлейф аромата и угрозы.

А Гермиона осталась стоять в тишине — согбённая телом, но не сокрушённая духом, как клинок, что лишь гнётся, но не ломается.

Дни в гареме текли, как вязкий мёд — сладкий с виду, но приторный до тошноты, густой до удушья. Девушки жили здесь, как цветы в мраморных вазах: укоренённые не в земле, но в холодном камне. Их жизнь сводилась к шелесту тканей, к перезвону браслетов на тонких запястьях, к нескончаемому ожиданию: взгляда, вызова, улыбки, всего того, что определяло их право существовать.

Гермиона, заточённая в этот золотой склеп, шла между арками из белого известняка, и её босые ноги касались мозаичных полов с таким отрешённым презрением, будто каждый шаг был крошечным вызовом этой пышной тюрьме. Её волосы, некогда пахнущие луговыми травами её родного дома, теперь были пропитаны благовониями восточных резин — удом и амброй, так сладкими, что казались ядом.

Султан Драко.

Имя, что горело в её мыслях, как каленое железо. Её враг и её господин. Он, чья прихоть превратила её жизнь в фарс, обрамлённый золотом. Сколь возвышен был его титул "Тень Алмазного Трона", "Владыка Семи Песков", столь ничтожным и грязным виделся он ей. Гермиона помнила ту ночь, когда её, как товар, увезли из дома: изломанная рука матери, что тянулась за нею сквозь толпу, и молчание отца, каменное, как всё вокруг.

Другие девушки в гареме — Ясмин с глазами цвета медового янтаря, Сафие с плечами, нежными, как крылья голубки, — они уже приняли свою судьбу. Они научились смеяться тонко, как серебряные колокольчики, научились скрадывать боль за ароматом розовой воды. Они учили Гермиону мазать губы кармином, учили кивать с полупоклоном, когда мимо проходил старший евнух. Но сердце её оставалось чуждым этой шелковой мимикрии. В каждой ленте, которой украшали её волосы, она видела верёвку, в каждом ожерелье — цепь.

Её презрение к султану было не яростным, оно было медленным, как яд, что капля за каплей разъедает сосуд. Она ненавидела его не за власть — власть была лишь инструментом. Она ненавидела его за равнодушие: за то, что он мог одним движением руки забрать из семьи дочь и превратить её в тень при его дворе. За то, что его сердце оставалось гладким и холодным, как мраморные колонны этого дворца.

"Ты думаешь, ты — солнце, вокруг которого мы вращаемся," — думала Гермиона, глядя на звёздные своды своих покоев, — "но ты лишь безликая тьма, поглощающая наши огни".

А гарем жил дальше. Здесь и смех звенел, и слёзы текли — но все они были отфильтрованы сквозь ту самую пряную вуаль, что застилала каждый день. Бани из алебастра, где тела девушек становились скользкими от масел; ночи, когда струны рубаба пели им о любви, которая была недостижима, как мираж в пустыне. Всё здесь было красотой, возведённой до уровня пытки.

А Гермиона — она хранила в себе пепел той девочки, что когда-то читала книги при свете очага и верила, что жизнь принадлежит ей. Теперь она знала: жизнь здесь принадлежала султану Драко, а её единственное оружие — это ненависть, хранимая в тишине.

Ненависть — сухая, как песок за стенами дворца, но такая же вечная.

Драко Малфой — султан, чей трон был выкован в мгновениях разрушений и возвышений, как звезда, что пробивает плоть ночи, освещая её не мягким светом, а холодным, властным сиянием. Он был словно огненный дракон, только что поднявшийся из пепла разрушенного мира, из золы древних империй, что вновь возрождаются с каждым его шагом. В его глазах — блеск льда и снега, стремительных ветров, и в этом блеске не было места жалости. Он был одинок, как вершина горы, на которой не выросло ни травы, ни цветка, а лишь холодный камень.

Его волосы, бледные, как серебро, падали ровными прядями на плечи, словно перо, которое не обременяет и не украшает, но бесстрашно падает вниз, ведя к неизбежности. Лицо его, ещё молодое, но уже покрытое лёгкими линиями, как тень, что становится больше на закате, было лишено эмоций, как гладкая поверхность воды в озере, которое не колеблется даже от ветерка. Когда он говорил — его голос был льдом, но в нём ощущалась какая-то скрытая сила, что поджидает момента, чтобы вырваться наружу, как застывший вулкан, ожидающий своего извержения.

Он был султаном не только по праву рождения, но и по праву безжалостной воли, что выплавила его в этом мире, полном теней и интриг. Его двор был зеркалом самой природы — красоты, скрывающей опасность, света, что таит в себе тьму. Стены, на которых мерцали серебряные узоры, отражали его холодную фигуру, и вся эта роскошь казалась мёртвой, как забытая древняя цивилизация, ставшая музеем для самих себя.

Однако за внешней сдержанностью, за этим льдом, скрывался ещё и затаённый гнев, внутренняя борьба, что разгоралось всё сильнее. Он был молод, но его судьба уже была отмечена кровью и слезами. И хотя его тело было юным, он носил на себе тяжесть власти и ответственности, как доспехи, что плотно обвивают грудь, не давая дышать. Каждый его взгляд — это испытание для всех, кто посмел войти в его мир.

Нарцисса, Валиде-султан, была матерью, чья тень могла бы затмить самую яркую звезду. В её лице не было никаких жестов, но в этом молчании таился весь мир. Высокая, как древняя статуя, она напоминала не женщину, а нечто совершенно иное — древнюю силу, что стоит за туманными вратами времени. Её волосы, чёрные, как ночь в пустыне, спадали по плечам, как водопад, сливающийся с тенью её лица, всегда сохраняющего безмятежное спокойствие, словно она не видела и не слышала ничего лишнего, что могло бы её потревожить.

Нарцисса была мастерицей политики, женщиной, чья власть не выражалась в гневе или словах. Она не принимала участие в играх, как другие — она просто поднимала руку, и сама игра принимала её правила. Её трон был невидим, но безжалостный. Она стояла у руля его империи с такой лёгкостью, будто сама была не частью мира, а чем-то большим и более постоянным, чем любое земное царство.

Её голос был тёмным, как бархат, в котором прячется угроза. И в этом голосе не было ни страха, ни сожаления. Она говорила не с властью, но с присутствием — она не требовала подчинения, она его вызывала, как древняя богиня, что стоит в темной зале, и мир сам склоняется перед ней. В её глазах, чёрных, как бездонные ночи, не было ни искры любви, ни заботы. Только сила — сила, которую можно было потрогать, но не постигнуть.

Она была матерью султана, и её забота о нём не была материнской в привычном смысле. Это была забота, продиктованная не инстинктом, а безжалостной расчётливостью. Она была стражем его силы и его наследия, а её любовь была такой же скрытой, как и её жестокость. В её мире не было места для слабости, и она не собиралась позволять своему сыну быть чем-то иным, чем тем, кем должен быть — железным правителем, способным справиться с теми, кто считает себя выше него.

Гарем дышал женщинами. Их шёпоты клубились под куполами, как ладан в храме. Здесь слова были оружием, и мягкость их звучания обманывала только тех, кто был слишком наивен. Гермиона уже научилась различать оттенки этого яда — змеиного, неизменно смертоносного.

Днём она сидела вместе с другими наложницами, где ветер трепал прозрачные занавеси и смешивал запахи жасмина с горечью закатного неба. Ясмин, что была старше её на два года, но на десять жизней опытнее, лениво расчёсывала свои волосы золотым гребнем и говорила с ленивым ядом:

— Ты слышала? Его ночи принадлежат только одной. Жене. Великой Астории.

Гермиона вздрогнула, но руки её, сложенные в шелковом подоле, остались неподвижны. Она не подняла глаз — только прислушалась к звону голосов, как к далёкому набату.

Сафие, та, что всегда смеялась слишком звонко, кивнула, не прерывая своей бесконечной работы — вышивания золотыми нитями по чёрному бархату.

Ясмин улыбнулась, и эта улыбка была тоньше острия кинжала:

— Она сильнее нас всех. Её слово — закон. А мы... мы только цветы, что вянут у порога его покоев.

Слова обрушились на Гермиону, как песчаная буря. Сухие, режущие, безжалостные. Они впивались в её кожу, оставляя мелкие невидимые раны.

Но внутри, под этим обожжённым сердцем, медленно закипало другое чувство — холодное, как сталь, что долго хранили в снегу. Недоверие. Нет, не только недоверие — презрение к этой сладкой лжи.

Гермиона не верила. Не могла верить. Она видела, как султан Драко проходил по мраморным залам — высокий, безукоризненно надменный, с этими его глазами цвета зимних бурь. Он не мог принадлежать одной женщине. Он был как сам дворец — обширен, пуст и принадлежал только себе.

И, кроме того...

Где-то в глубине её крови пульсировал иной зов — опасный, чуждый, но неотступный. Она хотела не просто выжить здесь, не просто избежать забвения среди этих усыпальниц из роз. Нет. Ей нужно было подобраться ближе. Туда, куда не ступала ни Хатидже, ни Сафие, ни все эти другие, что привыкли к своей участи. Ей нужно было оказаться рядом с ним — не для любви, не для ласк, но чтобы почувствовать, как трепещет этот ледяной трон, когда его качают пальцы женщины.

Её пальцы.

— Пусть думают, что он принадлежит ей, — тихо сказала Гермиона, впервые за долгое время поднимая взгляд на Ясмин. — А я подожду.

И в этих словах было не терпение наложницы — было терпение змеи, что лежит в песке, зная, что её час придёт.

Комната снова наполнилась смехом и шелестом шелков. Но Гермиона уже была не среди них. Её мысли, как хищные птицы, взвились под самые своды дворца, туда, где в золотом плену жил султан Драко — её враг и её цель.

Комнаты Валиде-султан были погружены в свет, мягкий, как дыхание умирающего дня, и тяжёлый, как ароматы редких смол, что горели в позолоченных курильницах. Мрамор здесь был не холоден — он помнил тепло босых ног Нарциссы, великой матери султана, той, чьё слово несло за собой судьбы, как ветер несёт песок в пустыне.

Она сидела на диване из инкрустированного дерева, похожая на статую, созданную не руками людей, но богами, забывшими этот мир. Её шея, длинная, как стебель белой лилии, была оплетена нитями жемчуга. На пальцах — кольца с рубинами, что пылали, как кровавые зори над пустыней. Но холод глаз её — тот ледяной блеск серых омутов — не смягчался ничем.

Перед нею стояла Фатима, её служанка, низко склонив голову, словно сама тень, осмелившаяся заговорить.

— Та новая... Гермиона... она не склоняется так низко, как другие, — прошептала Фатима, её голос дрожал, как тростник под ветром. — Она смотрит долго. Прямо. Я видела, Валиде. В её глазах — не смирение, а что-то другое.

Нарцисса не пошевелилась. Только веки её дрогнули, как тончайшие лепестки под неведомым дыханием.

— Я знаю, — произнесла она медленно, словно высекая слова на камне. — Я чувствую её, как змея чувствует тепло под песком. Её гордыня тиха, но оттого опаснее. Она не хочет быть цветком в этом саду. Она хочет быть ядом, что прорастёт среди моих роз.

Фатима дрогнула всем телом:

— Великая Валиде, прикажите... и мы...

Но Нарцисса подняла руку — медленно, как жрица, что повелевает стихиями.

— Нет, — её голос был холоден, как вода из горных источников, ледяная, но чистая. — Пусть зреет. Пусть растёт эта её дерзость. Я хочу видеть, как она будет тянуться к солнцу, к моему сыну, и как её листья опалит огонь, когда я захочу.

С минуту в комнате царила такая тишина, что слышно было, как капли масла падали в курильницу, вспыхивая короткими искрами.

Нарцисса повернула голову, и в этот поворот было вложено всё величие древних династий, вся власть тысяч незримых теней, что стояли за её спиной.

— Мой сын — султан, — продолжила она, и голос её зазвенел тонко, как серебряный клинок. — и он слаб там, где не должен быть слаб. Женщина с огнём в сердце может пробить его ледяную броню.

Губы её изогнулись в улыбке, но эта улыбка не согрела комнату. Она была, как полумесяц над пустыней — холодна и далека.

— Следи за ней, Фатима. Смотри, как она играет свою маленькую игру. А когда время придёт — я срежу её, как срезают горький плод с дерева. И тогда я сделаю это собственными руками.

Фатима стояла в страхе ощущая, что сама земля дрожит от тяжести этих слов.

А Нарцисса Валиде-султан, мать трона, осталась сидеть, неподвижная, как сама судьба, запечатанная в женской плоти. Её пальцы коснулись чёток из чёрного оникса, и каждая бусина, перекатываясь в её руке, звучала как приговор.

Где-то за окнами гарем всё так же жил — звенели смехи, шуршали ткани, женщины мечтали.

Но над ними уже сгустились тени.

Тени, сотканные из материнской власти и древнего страха.

Драко Малфой сидел в своих покоях, где мрак, казалось, был более плотным, чем само время, тяжело опустившееся на его плечи. В его мыслях, как обрывки серых облаков, витали неясные фигуры и образы, но прежде всего в них была она — Гермиона, девица, чья дерзость стала камнем преткновения на его пути.

Склонённый к тому, чтобы придавать всему смысл, он не мог избежать осознания, что её присутствие в его жизни — не просто случайность, а нечто гораздо более изощрённое, нежели простой каприз судьбы. Она была нахальной, вызывающей, прямой как стальной меч. В её поведении не было ни тонкости, ни милосердия. Она была словно ураган, что не укладывался в привычные рамки, не оставлял места для комфорта. Её глаза, полные храбрости, часто встречались с его взглядом, не отводя, словно она бросала ему вызов.

В её устах не было слов покорности или почтения, в её шаге — ни сдержанности, ни грации, свойственной женщинам этого мира. Она шла, как целеустремлённый поток, не осознавая границ того, что она рушит.

Он вздохнул, лёгкий дымный поток изогнулся вокруг его губ, а мысли снова вернулись к ней. Как бы он её ни презирал за её прямоту, за её открытость и бескомпромиссность, он не мог отрицать того, что, как бы он ни пытался дистанцироваться, её образ таял в его сознании, как лед, что не выдерживает первых лучей утреннего солнца. Эти глаза, которые не прятались от него, но всегда искали его взгляд, и волосы, что с каждым движением словно играли с огнём, привлекали его, будто живое пламя, способное поглотить его целиком. Её лицо, невинное и в то же время как бы предупреждающее, всегда было перед ним, как тень, что за ним следовала.

Как бы он не пытался повернуться спиной к этому чувству, оно возвращалось снова, как пыльца, что прилипает к одежде, несмотря на все усилия её сбить. Он видел, как её черты, несмотря на их хрупкость, обладают несоизмеримой силой. В её красоте была некая мощь, которая не укладывалась в его привычный мир. Это было нечто более зловещее, чем простая прелесть.

Как бы он ни относился к ней, эта её красота продолжала таять его решимость, растворять его гордость и надменность, как воск, что плавится под светом пламени.

Она была как туман, окутывающий всё, что он считал своим. Он не мог удержать её образ, но и не хотел. Он чувствовал, как этот её взгляд, скользящий по его коже, не оставляет места для уверенности. Он знал, что она играет с ним, и хотя это раздражало его, было что-то безумно завораживающее в том, как её молчание говорило больше, чем все слова, что они когда-либо обменялись. И эта странная, невыносимая близость, когда её присутствие оказывалось столь близким, что он едва мог дышать, заставляла его уязвимым, тем более, что его сила всё время вызывала в ней лишь неукротимый протест.

Гермиона — нахальная девица, и в то же время загадка, что как океанская бездна манила его всё глубже, подгоняя его собственную гордость к краю, где он, возможно, потеряет всё.

Когда свет проникал в Топкапы, дворец оживал, окутанный мягким и таинственным сиянием, что придаёт силу его древним стенам. В этот день, когда воздух был пропитан ароматами восточных цветов и запахом дождя, с вершины Манисы, усыпанной яркими цветами и осенней туманной пеленой, прибыла важная процессия.

Астория, жена султана Драко, была в центре всего происходящего. Её роскошное появление в Топкапы было не просто приездом женщины — это было величественное явление, сопровождаемое великолепием и беспощадным светом её присутствия. Она ехала в карете, чьи золотые украшения сверкали, отражая каждую искорку света, а само колесо, казалось, катилось не по земле, а по облакам, неся её в страну, где тени и свет переплетались в магическом танце.

С ней был её маленький сын, наследник, который ещё не знал, насколько тяжёлым будет наследие, переданное ему матерью. Мальчик, с лицом, как фарфор, сидел в её объятиях, невинный и молчаливый, словно сам воздух его окружал вуалью безмолвия. Его глаза были глубокими, как бездны, в которых, казалось, уже хранились тайны мира, а его ладони крепко сжимали игрушку, украшенную золотыми нитями. Взгляд матери, всегда пристальный, следил за каждым его движением с любовью, что таила в себе не только заботу, но и некую неизречённую горечь — знание того, что его жизнь будет не просто пребыванием в роскоши, а долгим путём, вымощенным скрытыми капканами власти.

Астория, облачённая в тёмно-синий атлас с золотыми вышивками, с изысканным шарфом, переброшенным через плечо, не спешила выходить из кареты. Её высокая осанка и холодный взгляд, скользящий по дворцу, говорили о том, что она не просто жена султана, а женщина, чья суть скрыта за этим величием.

Она знала, как смотрят на неё, как все уважают, боятся и восхищаются. Но за её изысканностью скрывался ум, остриё которого было заточено до предела. Она была женщиной, чьё имя, сказанное в коридорах власти, вызывало равнодушие и трепет одновременно.

Тонкие пальцы её руки, как ветви ореха, осторожно подняли ребёнка, отдавая его в руки служанки, которая стояла рядом, ожидая её указания. Маленький наследник в этих руках становился ещё более хрупким, как цветок, что только что распустился, но, несмотря на свою кажущуюся беззащитность, в нём было что-то неуловимо властное, что переходило от матери.

Она медленно выходила из кареты, и каждое её движение было уравновешенно, как акт на сцене великого театра, где каждый взгляд зрителей зависал в воздухе, как забытое слово. Астория ступала по мраморной площадке Топкапы, и её платье, словно живое, струилось вокруг неё, касаясь земли лёгким шепотом. Тени её шага исчезали в камнях дворца, как темные полосы, от которых не осталось следа.

Топкапы приветствовал её величественно и молчаливо, как всегда встречает тех, кто приходит не просто с визитом, но с намерением укрепить свои позиции. Шум городской жизни за стенами дворца не доходил до её ушей, для неё существовал лишь этот мир — мир холодных стен и изысканных узоров, мир, в котором она была не просто женой султана, а Хасеки-султан, женщиной, чья власть была незрима, но очевидна каждому, кто осмеливался взглянуть на неё слишком долго.

Вечер приближался, и воздух в Топкапы наполнялся предвкушением — дворец, охваченный эйфорией ожидания, как никогда был готов к празднику, посвящённому султану Драко. Всё вокруг было пронизано особой атмосферой, когда каждый шаг, каждый взгляд, даже самые лёгкие шорохи служили предвестниками великого события. В гареме, где всё было подчинено искусству и покорению, началась последняя подготовка — выбор тех, кто должен был предстать перед султаном в своём лучшем облике.

Внутри, в глубине внутренних покоев, когда свет уже начал тускнеть, а огонь в каминах мерцал, как мерцающие звезды на небе, девушки собирались, как жемчужины, изысканно расставленные в сосуде, готовые показать себя во всей своей красе и совершенстве. Среди них была и Гермиона — одна из тех, кого выбрали для этой священной ночи. Но среди прочих девушек её положение было особенным: она была тем, кто вызывал интерес, кто умел привлекать внимание своим острым умом и загадочной привлекательностью.

Первая стадия подготовки была для неё мучительнее всего. Лёгкие руки служанок, как паутины, обвивали её тело тканями, заполняя каждый её момент предчувствием будущей перемены. Всё началось с умывания. Холодная вода касалась её кожи, стирая усталость и заботы, оставляя чистоту, как серебристое лезвие, что прорезает туман. В зеркале отражалась девушка, не похожая на себя, её лицо становилось всё более утончённым, а её движения — плавными и кошачьими.

Потом началась работа над её волосами. Великолепие её локонов раскрывалось, словно чёрные вихры, что танцуют на ветру. Их расчесывали, распутывали, чтобы каждый локон падал вниз, как лёгкая волна, и затем, с величайшей осторожностью, поднимали на затылке, чтобы создать образ утончённой дивы. Заключительный аккорд — серебристые украшения, в которых блеск камней словно играл с огнём, создавая иллюзию звёздной пыльцы, рассыпающейся на её голове.

Затем на очереди было тело — тонкое, изящное. Мастера рисовали её кожу маслом и ароматами, чтобы она светилась, как ночь, наполненная светом луны. Легкие растирания с ароматными маслами дарили не только мягкость, но и загадочную ауру, которая исходила от неё, будто она была окружена невидимым светом, готовым взорваться в любой момент.

Когда они приступили к наряду, Гермиона ощутила, как её сердце затрепетало. Наряд, который подбирали ей для этого вечера, был не просто тканью. Он был языком, который говорил за неё, выражал то, что она сама не могла выразить словами. Золотое, почти невесомое платье, вышитое шелком и украшенное драгоценными камнями, словно сливалось с её кожей, подчеркивая каждый изгиб, каждое движение, каждую ноту её женственности.

Это был наряд не для того, чтобы быть в нём спокойной и скромной — нет, это было платье, которое кричало о достоинстве, о силе, о красоте, которая не могла быть скрыта.

После того как её наряд был завершён, девушки начали учить её движениям. Танец, который они преподавали, был таким же, как и сама жизнь в гареме — изысканный, грациозный, но в то же время полон таинственного огня. Движения ног, рук, тела — всё было выверено до мельчайших подробностей. Гермиона учила его с вниманием и страстью, осознавая, что каждый её шаг, каждый поворот был частью игры, в которой она должна была стать лучшей, самой неповторимой.

Звуки музыки наполняли гарем, и среди этой гармонии голосов и звуков, Гермиона, словно роща, была поглощена ритмом, который втягивал её в свой мир. Она чувствовала, как её тело становится более гибким, как её дыхание сливается с музыкой. В её глазах появилось нечто новое — не просто остроумие и решительность, но и некое томление, как будто она сама превращалась в часть этого волшебного мира, в эту женщину, созданную для праздника.

Вечер настал, и, когда огонь в каминах приглушился, когда свет стал ещё более мягким, а покои дворца затихли, как дыхание самого мира, девушки были готовы. Их образы были полны магии, грации и красоты. Но Гермиона стояла особняком. В её взгляде был огонь, не враждебный, а манящий, огонь, который мог уничтожить всё, но только в том случае, если его разбудят.

В этот момент она почувствовала, как её шаги стали частью того великого действа, которое развернётся перед султаном. Она шла, словно сама судьба шла за ней, и её танец не был только танцем — это был её момент, её встреча с тем, что лежало за пределами её понимания.

Вечер в покоях Астории настал не так, как она ожидала. Вдохнув воздух, наполненный ароматами редких восточных цветов и тяжёлых благовоний, она почувствовала, как каждое мгновение тянет её к тому, чего она так долго ждала. Этот вечер был особенным, он был первым после долгой разлуки с её мужем, султаном Драко, и ожидание его возвращения в её объятия было словно туманное обещание, которое она хранила в своём сердце.

Но едва она устроилась на своём диване, как в комнату тихо вошла служанка — юная девушка с глазами, полными того покорного молчания, которое принято в гаремах, и с невидимой тяжестью, что висела на её устах.

— Валиде-султан Нарцисса устраивает пиршество этой ночью, госпожа, — сказала служанка Айше, её голос был ровным, но в нём ощущалась некая нерешительность, как если бы она знала, что её слова принесут боль, — Праздник в честь султана, с танцами наложниц...

Она замолчала, ожидая реакции.

Астория застыла. Её взгляд, как замерший поток воды, на мгновение потерял всякую теплоту. В её душе что-то затрепетало, как птица, которой не хватает воздуха, чтобы взлететь, и её сердце на мгновение сжалось, как невидимая рука, зажавшая в себе всю её боль. Тот долгожданный момент, когда она должна была вернуться к своему мужу, который, подобно истосковавшемуся путнику, наконец возвращался к ней, ускользал, как зловещая тень, скрытая за барьером светящегося месяца.

Она медленно поднялась с дивана, её движения были холодными, как металлы, и, несмотря на всю её внешнюю сдержанность, внутри её вспыхнуло негодование. Как могла эта ночная встреча быть омрачена, когда её душа была готова раствориться в его объятиях, когда её тело так жаждало его близости?

— Пиршество Нарциссы...— повторила она, скользя по комнате, её шаги были полны тяжёлой решимости, но в них было и нечто такое, что скрывало под собой глубокую неудовлетворённость. Как же её муж мог позволить такое? Как могла она, Валиде-султан, нарушить их единство, когда, казалось бы, всё было готово для того, чтобы вернуть их отношениям утраченное тепло?

На её губах появилась едва заметная усмешка, горькая, как зрелый фрукт, который уже слишком долго висел на ветке. Она уже давно привыкла к тому, что в этом мире для неё не было места простому счастью. Здесь, в этих покоях, всё было игрой, и даже самые интимные моменты могли быть отняты в одно мгновение. Но это не уменьшало её страдания.

Она знала, что для Драко она была важной, но его внимание — как драгоценная река — иногда могло течь в другую сторону.

Взгляд Астории потух, но в нём не исчезла стойкость, присущая женщине, которая научилась жить среди таких невидимых невзгод. Она не позволила себе больше проявлять слабость, потому что знала, как легко могли бы истолковать её уязвимость.

— Хорошо, — её голос прозвучал тихо, но решительно. Она расправила плечи, и, несмотря на внутреннее напряжение, её фигура снова приобрела тот властный силуэт, который стал её вторым «я». Она не позволила себе сдаться.

— Я не пойду, — повторила она, как командующий, который отдаёт приказ войску. Но внутри неё оставалась рана, которая болезненно пульсировала на каждом шаге, как напоминание о том, что её мечты об этом вечере не сбудутся.

Служанка кивнула, её лицо оставалось непроницаемым, но в её глазах Астория прочла сочувствие, которое лишь усилило её собственную боль.

Тёмная ночь опустилась на Топкапы, и звёзды, казалось, исчезли за облаками, скрывшись от взора в тени, как скрывается от мира тайная боль. Астория сидела в своих покоях, её тёмные глаза, не мигая, устремлены в пустоту, в угол комнаты, где гасло пламя свечи. В её душе царил хаос — болезненное ощущение одиночества, как резкая боль, что проникает в сердце, несмотря на внешнюю неподвижность.

Всё, что она хотела, — это быть рядом с Драко. Но этот вечер отнял у неё всё: её мечты, её надежды, её любящее сердце. Пиршество, которое устроила Нарцисса, всё разрушило, оставив её в комнате, полной гнева и разочарования. Она не могла скрыть того, что охватывало её душу. Пламя в камине мерцало, как её собственные чувства — едва ли не поглощённые в тусклый огонь.

Но вот дверь мягко скрипнула, и в комнату вошла Нарцисса, как холодная буря, в свете ночных ламп, её платье струилось за ней, как чёрное море, а глаза, пронзающие темноту, искали её. С каждым её шагом, как будто сам воздух становился более тяжёлым, более обременённым тем, что ждало их в разговоре.

— Астория, — её голос, спокойный, но резкий, отозвался эхом в этой тишине.

— Как ты? — спросила она, подходя к креслу, где Астория сидела, словно выжженная теми же лучами, что и её горе.

Астория не ответила сразу. Её взгляд был отрешённым, словно она пыталась взглянуть на свою боль издалека, чтобы понять, как она могла её обмануть. Но нет — невозможно было скрыть то, что сокрушало её изнутри. Сдерживаясь, она наконец посмотрела на Нарциссу, и в её голосе проскользнула едва сдерживаемая ярость.

— Вы пришли сюда, чтобы сказать мне, что это просто обычаи? — её слова вырвались, как укус, остриё которого срезало всю её боль и оставило горечь, — вы пришли сюда, чтобы сказать, что мне нужно смириться, как с этим?— она махнула рукой в сторону пустой постели, где не было Драко.

— Моя ночь, моя встреча с ним, ускользнула, и вы говорите мне, что это... обычай?

Нарцисса остановилась, её взгляд был таким же холодным, как ночной воздух, и в её глазах сверкнуло то, что казалось немым осуждением, но скрытым за ним было не что иное, как опыт. Она сделала шаг вперёд, и её голос, как мягкий шёпот, окутал комнату, словно обнимая её, но от этого было только холоднее.

— Да, Астория, — сказала она, как будто эти слова были уроком, давшимся ей с трудом. — Это обычаи. Ты не можешь изменить этого, и не должна пытаться. Ты — Хасеки-султан, и твоё место здесь, среди того, что должно быть. Ты не можешь быть той, кто просто просит — ты должна быть той, кто приказывает. Ты не можешь быть слабой.

Астория встала, её плечи сжались, а внутри неё что-то треснуло. Как могла Нарцисса говорить с ней так? Как она могла не понять, что для неё это было не просто разочарование, а катастрофа? Для неё это была не просто ночь — это была часть её жизни, ускользнувшая в ночную тень.

— Смириться? — её голос стал острее, как лезвие ножа, которое она едва сдерживала, чтобы не поглотить всё вокруг, — смириться с тем, что он — мой муж, и я не могу быть с ним, когда это нужно мне?

Её слова звучали с тем же жаром, что и нестерпимая боль.

Нарцисса подошла ближе, её движения были плавными и уверенными. Она взглянула на Асторию — взгляд этот был одновременно строгим и сочувствующим, но без капли сожаления.

— Ты должна быть выше этого, Астория,— сказала она, её слова мягко коснулись её души, как ледяной дождь.

— Ты не можешь позволить себе слабость. Ты — жена султана.Ты должна быть сильной ради себя, ради султана и всего, что ты представляешь. Ты знала, на что шла, когда выходила замуж.

Астория молчала. Она не знала, что сказать. Каждое её слово было, как удар по её собственной душе, и она понимала — Нарцисса права. Всё было по обычаю, всё было предначертано. Она не могла изменить это, не могла перестать быть тем, кем она была. Но в этот момент, в тени разочарования, она чувствовала, как её собственная сила начинает таять.

Нарцисса, увидев её молчание, снова сказала, но её голос был уже мягче, почти утешительный:

— Ты должна смириться, Астория. Иногда всё, что нам остаётся — это терпение.

Астория, тяжело вздохнув, взглянула на неё, и в её взгляде было всё — и обида, и принятие, и слабость, скрытая под маской силы.

—Смириться, — повторила она, как молитву, обращённую к самой себе.

Вечер был пропитан атмосферой величия и таинственности, как если бы сам воздух дрожал от предвкушения, когда звезды, словно драгоценные камни, сияли в безбрежном небесном океане. В залах дворца Топкапы царила тишина, которая, казалось, уже наполнялась ожиданием. Мраморные полы, уставленные золотыми подсвечниками, отражали огонь свечей, которые бросали на стены тени, словно живые существа, танцующие в паре с каждым дыханием ветра. Всё было готово. Праздник султана, пир для его величества и самых близких, был торжественно готов к своему началу.

Гермиона, как и другие девушки гарема, стояла в стороне, её сердце колотилось, как барабан, в ожидании, когда её имя будет произнесено. Эти бесконечно долгие минуты, наполненные тревогой и возбуждением, казались целой вечностью. Она вновь и вновь проверяла, как сидит её платье, осыпанное золотыми нитями, и как туго зажаты туфельки на её ногах. Волосы были собраны в изысканную прическу, украшенную редкими жемчужинами, которые в тусклом свете освещали её лицо, придавая ей таинственное сияние.

Когда начали звучать первые аккорды музыки — мелодичные и загадочные, в их звуках скрывался отголосок древней восточной силы — Гермиона почувствовала, как напряжение внутри неё растает. Она сделала шаг вперёд, её глаза встретились с глазами других девушек, и они, как по знаку, начали двигаться, словно одна душа, сливаясь в едином танце.

Танец был магией, в каждом движении скрывалась история, в каждом изгибе тела — заклинание, которое могло пленить любого, кто был рядом. Гермиона танцевала, её движения были плавными и грациозными, словно она была создана для этого, словно сама музыка выливалась из её сердца. Она кружилась в вихре танца, её платье, лёгкое и воздушное, обвивалось вокруг её тела, переливаясь всеми оттенками золотого и белого, отражая свет факелов.

В каждом её движении было что-то, что не могло оставить равнодушным зрителя. Как застывшие камни в храмах, её глаза оставались устремлёнными в одну точку, туда, где сидел султан. Его взгляд был тёмным и глубоким, как море в час разгар бури, но в нём не было простого любопытства. Нет, это было нечто иное — это был взгляд, который проникал в самые глубины её души, вытаскивая на поверхность самые скрытые её желания и страхи.

Султан Драко, сидящий на своём высоком троне, смотрел на неё с тем ослепительным спокойствием, которое всегда его отличало. Его взгляд не спускался с неё, как если бы все танцующие девушки были лишь тенью, а сама Гермиона была центром его мира, его вселенной, его невидимой власти, которой он обладал даже без слов. В его глазах она была одновременно пленницей и свободной женщиной, заключённой в танце, который был столь же красив, как и разрушителен.

Каждое её движение, каждый изгиб её тела, от отражения которого золотистые лучи свечей пронзали тьму, был пропитан невообразимой чувственностью. Драко, не отрываясь, наблюдал за каждым её шагом, за каждым её движением, как за каким-то загадочным, но необходимым действом, которое могло сломить всё, если бы оно коснулось его души. Он видел, как её губы, слегка приоткрытые в дыхании, словно невольно произносят его имя, и её глаза, полные таинственной глубины, как будто были зеркалом, в котором отражались все его скрытые желания.

Гермиона продолжала танцевать, её ноги касались пола с почти невесомой лёгкостью, как если бы она была частью этой музыки, частью этого вечера. Она не слышала ничто вокруг — всё, что существовало, это её собственное тело, которое двигалось в такт волнующей мелодии, и этот взгляд султана, который, казалось, проникал в её самые потаённые уголки.

Её танец завершился, и в воздухе повисла тяжёлая тишина, как если бы мир остановился. Гермиона стояла, как статуя, в центре зала, её дыхание слегка сбивалось, её грудь вздымалась от волнения. В этот момент её взгляд встретился с его — взгляд султана, который был одновременно требовательным и одобрительным, глубоким и властным. Он не сказал ни слова, но его глаза ясно говорили: «Ты моя».

Потоки музыки, исчезнувшие с последним аккордом, оставили в воздухе лишь лёгкую дрожь, словно сама атмосфера знала, что этот момент стал поворотным.

Гермиона, подобно застывшей звезде, пришла в гарем не как подданная, а как загадка, которую необходимо было разгадать. И в этом великом океане лиц и судеб, где каждая женщина была просто частью дворцового механизма, она поначалу оставалась как чуждое тело, отчуждённое от всего, что её окружало. Но в один из тех дней, когда свет дневного солнца пробивался сквозь роскошные резные окна и касался серебристых узоров на полу, она встретила Джинни.

Джинни была, как огонь, неуловимый и яркий, горящий страстью, не признавшей ни цепей, ни ограничений. Она была одной из тех, кого не сломить ни тягостными обычаями, ни темными волнами гаремной жизни. В её глазах была особая искорка — словно её свет был изначально рожден из самого сердца самой ночи, полной необъяснимых сил и желаний.

Их встреча была случайной, как бы невзначайной, но в том, как Джинни взглянула на Гермиону, было что-то вроде молчаливого признания, что эта встреча не будет случайной. Она подошла к Гермионе, пока та сидела у окна, поглощённая раздумьями о своей участи, и её голос — тихий, но сильный — проник в душу Гермионы, как весенний дождь, постепенно наполняющий землю.

— Ты не похожа на других, — сказала Джинни с лёгкой улыбкой, которой не нуждалась ни в чём. Её слова были простыми, но в них скрывалась неподдельная искренность, как если бы она не пыталась ничего скрыть. — Я заметила, ты не такая, как все.

Гермиона подняла взгляд и встретила её глаза. В их глубине, как в загадочной зеркальной воде, плескались удивительные тайны. Её ответ был тихим, но в нём звучала благодарность.

— И ты тоже... не такая, как все.

С того момента между ними возникла связь, не столько словесная, сколько невидимая, но не менее крепкая. Джинни не пыталась быть кем-то, кем её хотели видеть. Она была собой — свободной, непокорной, и именно в этом Гермиона нашла нечто родное. А Джинни, в свою очередь, начала чувствовать, что Гермиона, несмотря на свою отстранённость и угрюмость, скрывает в себе нечто важное, неуловимое — свою силу, свой свет.

С каждым днём они становились всё ближе, и разговоры их становились всё более откровенными. Джинни научила Гермиону улыбаться, не скрывая того, что она есть. Научила, что в этом месте, полном золота и красоты, где жизнь кажется не более чем игрой судьбы, всегда можно найти моменты, когда можно быть настоящим собой.

Однажды вечером, когда золотистый свет ламп был особенно мягким, а воздух в покоях гарема наполнялся ароматом жасмина, Джинни рассказала Гермионе свою историю — о том, как она оказалась здесь, как пыталась найти свой путь, не поддаваясь оковам этого места.

— Я пришла сюда с мечтой, — сказала Джинни, смотря в глаза Гермионе, словно в её зеркале можно было увидеть своё отражение. — Но со временем эта мечта растаяла, и я поняла, что моя сила не в том, чтобы быть частью этого мира, а в том, чтобы быть свободной внутри него.

Гермиона слушала, и её душа отзывалась на каждое слово Джинни, словно тот скрытый огонь, который всегда был в её глубине, теперь мог вырваться наружу.

С того дня их дружба стала тем оплотом, который позволял им выжить в этом мире, полном интриг и разочарований. Джинни и Гермиона больше не были просто частью гарема. Они были друг для друга островами в этом океане, в котором обе женщины могли быть самими собой, несмотря на все ограничения и невидимые стены, воздвигнутые вокруг них.

В покоях султана Драко стояла тишина, но не та, что обычно царит в покоях власти — эта была тишина ожидания, которая наполняла воздух предчувствием. Окна были затворены, чтобы свет, проникающий из дальних уголков дворца, не нарушал покой, но сам дворец продолжал звучать — невидимыми, но ощутимыми звуками, как волнение моря перед бурей.

Драко сидел на своём престоле, его осанка была величественна и непоколебима, как статуя, вырезанная из чистого мрамора. Лицо, всегда полное спокойного достоинства, теперь скрывало что-то большее — невыразимое внутреннее напряжение. Он смотрел в пустоту, как если бы сам весь дворец был его отражением. Внутри его души бурлили мысли, и лишь одна мысль не покидала его сознание — Гермиона.

Его голос, когда он заговорил, был как холодный поток реки, течущий среди камней, чёткий и ясный, но с едва ощутимой тенью, скрывающей за собой глубокие чувства, которые он не желал проявлять.

— Блейз, — произнёс он, взглянув на великого визиря, стоящего перед ним. Блейз был человеком, который знал своего султана, знал его мысли и желания, и даже не задавал вопросов. Он всегда оставался в тени, и его присутствие было столь же мощным, как и молчание, в котором он действовал.

— Ты слышал о ней. О той девице, что с каждым днём становится более дерзкой, чем когда-либо. Гермиона. — Султан снова прикрыл глаза, в его голосе звучала смесь интереса и скрытого возбуждения. — Я хочу, чтобы ты пригласил её ко мне. Ночь эта будет иной.

Блейз не шевельнулся, его лицо оставалось непроницаемым, как всегда, но глаза его, всегда полные интуиции, засветились пониманием. Он знал, что речь не шла о простом желании султана — это было нечто большее, скрытое за холодной уверенностью его слов.

— Султан, — тихо произнёс он, в его голосе не было сомнений, лишь глубокая преданность. — Ты желаешь её в своих покоях, и я исполню твою волю. Но знай, эта девица не подобна другим. Она непокорна, и ты, возможно, не сможешь её легко подчинить.

Драко медленно поднялся с трона, его глаза были полны того же непостижимого света, который иногда можно увидеть в глазу ночной звезды. Он шагнул вперёд, и, словно бы сам воздух становился тягучим от тяжести его слов.

— Я не ищу подчинения, Блейз. Я ищу... нечто иное. Тот, кто может стоять передо мной с такой дерзостью и не исчезать в тени, достоин моей встречи. Она будет моей тайной, и этой ночью, как и всегда, я буду решать, что будет дальше.

Великолепие его слов висело в воздухе, как меч, готовый нанести удар. Осторожный взгляд Блейза встретился с его глазами, и они оба понимали — ночь, о которой говорил султан, не будет просто ночным развлечением. Это было обещание, которое изменит всё. Блейз, зная свой долг, сделал лёгкий поклон.

— Я исполню твою волю, султан. Она будет у тебя.

Драко вернулся к своему трону, сидя в своём могучем великолепии, как сам правитель всего, что окружало его. Он знал, что это приглашение будет не просто жестом, а началом чего-то великого. И сам этот момент, казалось, был порождён самой судьбой, решившей вновь вмешаться в его жизнь.

В ту ночь воздух в дворце Топкапы был необычайно насыщен загадочным ожиданием, как если бы сам дворец вдыхал глубокий, взволнованный вдох перед тем, как обрушить на мир свои тайны. Золотые стены, украшенные изысканными узорами, казались живыми, полными шепота и тени, когда вечерние огни тонко и мерцая ложились на их поверхность, освещая величие и роскошь. В этих стенах был слышен шаг, не похожий на другие — шаг Гермионы.

Её вызвали. Султан сам, с холодной и невыразимой уверенностью, отправил к ней своего вельможу. Зов султана был, как запретный плод, который, будучи столь близким, всё же оставался недостижимым. И вот теперь он сам простёр свой взгляд на неё, как могущественный маг, который силой своей воли принудил её стать частью этой величественной игры.

Когда в её покои вошла служанка, одетая в строгий мраморный наряд, её лицо было исполнено такого значимого спокойствия, которое могло бы означать только одно — её ждала важная миссия. Она с поклоном сообщила:

— Султан хочет видеть тебя этой ночью.

Гермиона на миг замерла, как если бы каждое её внутреннее «я» пыталось отмахнуться от этого тяжёлого осознания. Но тут же, будто по волшебству, пришло понимание — её время пришло. Она была вызвана, и её шаги теперь должны были быть частью того, чего она до сих пор не могла понять, но без чего не могла бы обойтись.

Её начали готовить. В этом было что-то совершенно неизбежное, но тем не менее величественное. Первым делом её погрузили в тёплую ванну, в которой пахло запахом роз и лаванды, и кожа её, гладкая и нежная, поглощала эту роскошь, как если бы она была частью самого дворца. Вода, тёплая и густая, как мед, обволакивала её тело, унося её мысли в мир забытых мечт и внезапных откровений.

Служанки осторожно мыли её, не позволяя ни одной капле падать на пол, словно каждое прикосновение к её телу было частью ритуала — не просто очищение, а подготовка к чему-то великому.

Когда её тело было омыто, когда она была полностью готова к этому моменту, они начали наносить на неё масла, смешанные с экстрактами редких цветов. От них её кожа расцвела как нежный бутон, который только что распустился под светом утренней звезды. Вокруг неё пахло роскошью, и в её глазах отразился этот мир, от которого не было пути назад.

Её волосы были собраны в сложную прическу, их тёмные пряди заплетались в узоры, которые тянулись, как сама судьба. Каждое движение было продумано до мельчайших деталей, как если бы они не просто создавали её внешний облик, а воссоздавали её сущность, её место в этом мире.

Наконец, когда её образ был завершён, ей надели бордовое платье — ткань, изысканная и роскошная, переливающаяся светом, словно сам вечер. Его глубокий оттенок был напоминающим цвет рубина, а драпировка платья подчеркивала её осанку, придавая её фигуре ту изысканную грацию, о которой она даже не подозревала.

Её вели по «Золотому пути» — величественному коридору, усыпанному лепестками роз и подсвеченному мерцающими огнями, которые отражались в её глазу, как звезды, пытаясь догнать её шаги. Пол был покрыт мягким ковром, словно под ногтями оставались следы невидимого, но важного пути. Каждое движение, каждый шаг в этом коридоре был настолько важен, что воздух вокруг казался напитанным как тихой угрозой, так и волнующим предвкушением.

Но вдруг, как будто сама тишина этого золотого пути была нарушена, она почувствовала взгляд. В тени стояла служанка Астории, Айше — та, кто служила при дворе как её скрытая тень. Увидев её, служанка, несмотря на свои обеты молчания и верности, не смогла сдержать того чувства, которое переполнило её — тревогу и злость, скрытую за строгими чертами её лица. В её глазах мелькнуло что-то похожее на предательство, на беспокойство за свою госпожу.

Она, не сдержавшись, развернулась и поспешила уйти в сторону — её шаги были быстрыми и без лишних раздумий, как если бы она решала, как поступить. Она знала, что должна была сообщить Астории об этом вызове. И несмотря на свою роль, она не могла оставить всё без изменений.

Служанка Астории поспешно выбежала из зала, ее ноги несли её с неумолимой стремительностью. К ним, словно не видя преграды, скользила мысль о том, как только что увиденная сцена изменит облик дворца и её госпожи, Астории.

Гермиона стояла в узком коридоре, её сердце билось, как бешеное, в ожидании того момента, когда она, наконец, окажется перед султаном Драко. Всё было готово: её платье, роскошное и утончённое, мерцало в свете свечей, глаза полны решимости и волнения, волосы, в которых плавали оттенки огня, были причёсанны в сложную прическу, отражающую её новую роль. Она уже шагала по золотому пути, и всё вокруг казалось ей одновременно слишком чуждым и слишком близким. Как будто на мгновение весь мир замедлил свой бег, и она была на грани чего-то важного, чего-то, что определит её дальнейшую судьбу.

Но вот, буквально в несколько шагов от дверей покоев султана, Гермиону неожиданно остановили. В руках одной из служанок было едва ли не болезненно зажато её плечо, сдерживая её шаг. И это движение было неумолимо — остановить её прямо на пути, перед тем, как она должна была войти в покои, где её, наконец, ждал Драко.

— Стой, — шептала служанка, — не сейчас. Султану не до тебя.

Гермиона отшатнулась, не в силах понять, что происходит. Сердце, которое уже готово было рвануться, стало каменным в груди, а мысли её заполнились растерянностью. Она оглядела служанку, её губы тронула сдержанная тревога.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, не скрывая удивления, — Я должна встретиться с султаном.

Служанка взглянула на неё с лёгким сожалением, словно знающая, что обрушит на неё бурю непонимания.

— Извините, но султан в этот момент занят. Ваша встреча с ним отложена. Его законная жена пришла.

Слова служанки разорвали тишину, повисшую между ними, как тяжёлое молоко, замершее в воздухе. Гермиона замерла. Всё её тело, от кончиков пальцев до макушки, поглотила волна недоумения, которая не давала силы двигаться. Она лишь стояла, ошеломлённая, не в силах поверить, что её шаги, её действия, её весь мир, который она выстраивала с таким напряжением, вдруг были сбиты с курса, как корабль, неожиданно застигнутый штормом.

— Но... — Гермиона попыталась хоть как-то прийти в себя. Она почувствовала, как её слова превращаются в неуверенный шёпот, едва достигающий её собственного слуха. — Я была подготовлена, я... Я прошла этот путь.

Служанка посмотрела на неё с печалью, затем вздохнула и жестом указала назад — туда, где начался тот самый «золотой путь», теперь как будто вернувшийся к ней с неопределённой угрозой.

— Придётся вернуться, — проговорила она мягко, но твёрдо. — Султан занят. Сегодня его жена рядом.

Гермиона в свою очередь сжала кулаки, ощущая, как внутри неё взрывается поток эмоций. Ожидание, напряжение, всё, что она строила в своей голове, теперь было выбито, и она стояла здесь, как фигура, заблудившаяся в этом царственном дворце, с каким-то нелепым осознанием того, что её место в этом мире ещё не пришло.

Медленно, почти механически, она развернулась и пошла обратно, чувствуя, как её ноги становятся тяжёлыми, как если бы сама земля под ногами стала иной, наполненной преградами и несбывшимися мечтами. Каждый шаг казался ей теперь всё более неуместным, как будто она теряла часть себя на пути, который ещё недавно был ей столь важен и столь ясным.

В её груди продолжала гореть невыразимая тревога, и мысленно она повторяла себе, что всё это — лишь временная задержка, что всё ещё впереди. Но, несмотря на это, её недоумение не исчезало. Почему? Почему её шаги вдруг стали такими ненужными, а она — ничем иным, как случайной тенью в этом великолепном дворце?

Двери, обитые багряным бархатом и золотыми звёздами, распахнулись беззвучно, как рассечённая вуаль, и в покои султана ступила Астория — законная жена, мать его сына, гордая, как тонко выгнутый миндальный лист. Парча её шёлков шуршала, будто змеиное шипение, а в глазах, подведённых сурьмой, пылал не огонь, но лёд.

Драко, возлежавший на кушетке, обложенный подушками цвета тёмного граната, на миг застыл. Лицо его, до того лениво-холодное, переменилось так резко, что в воздухе словно дрогнуло невидимое полотно. Бледные губы чуть разжались — в удивлении ли, в разочаровании — не мог сказать ни один из немых слуг, притулившихся в тенях. Глаза его, серые, как шторм над Босфором, мгновенно померкли, лишённые того живого блеска, что разгорался в них при одной только мысли о дерзкой наложнице с медовыми волосами.

— Астория... — выдохнул он с натянутой учтивостью, что резала его горло, как уздечка с шипами.

Астория склонила голову, но в движении этом было не покорство — а вызов. Она знала. Она слышала.

И он знал, что она знает.

Драко выпрямился, сжав подлокотники трона-кушетки так сильно, что суставы побелели, как мраморные колонны дворца. В эту ночь он ждал не её. В эту ночь он жаждал огня — нахальной, невозможной девицы, что возмутила его кровь и мысли. А вместо этого — обычаи, долг, жена, привезённая из Манисы.

Тяжёлая тишина разлилась между ними, густая, как тёплый мёд, но с привкусом горечи.

И только где-то за портьерами томно курились благовония, и розовые лепестки, рассыпанные по коврам, казались каплями крови той ночи, что не случилась.

Астория подошла ближе, медленно, словно кошка, крадущаяся по мозаичным плитам этого золотого плена. Её тонкие пальцы, обвитые нитями жемчуга, скользнули по локтю султана, как иней по стеклу. Улыбка коснулась её уст — выученная, безупречная, такая, какой обучали дочерей знатных родов с юных лет в гаремах западных санджаков.

— Повелитель мой, ты выглядишь усталым... — её голос был сладок, как сахарный сироп, но под этой тягучестью крылась сталь.

Драко не ответил сразу. Он смотрел сквозь неё — за её плечами видел распахнутые дали, где должна была стоять она, другая, — не жемчужная Астория, а та, что была колючей, как шип розы, и манила именно этим ядом.

Султан опустил веки, как ставни, чтобы не выдать бури в глазах.

— Я занят государственными делами, — отрезал он сухо, и это была ложь, такая грубая, что даже воздух в покоях натянулся, как струна.

Астория услышала эту ложь, до последней её скользкой капли. Кровь прилила к щекам, затуманенные гневом глаза вспыхнули. Но она была воспитана во дворцах, где женщины убивают не кинжалом, а терпением. Она придушила рывок злости под тончайшей вуалью своей улыбки.

— Тогда позволь мне утешить тебя, о свет моих очей, — произнесла она и склонилась чуть ниже, к его руке, как того требовал устав брачных ночей.

Драко вздохнул — тяжело, как раненый зверь. Он не мог унизить Асторию публично — в этом дворце стены имели уши, а его мать, Валиде-султан Нарцисса, соблюдала закон и порядок гарема так, будто стерегла сами устои трона. Он позволил Астории коснуться его, позволил ей устроиться рядом, но внутри его всё клокотало, как раскалённое олово под тонким золотым слоем.

Его руки остались холодны. Его губы — молчаливы.

А в груди бушевал невидимый шторм.

Он помнил. Он знал, кто должен был прийти этой ночью.

И даже шёпоты Астории, сыпавшиеся ему на ухо, были лишь ядовитым шелестом среди этой яростной пустоты.

Астория изогнула белую шею, как лебедь в омуте — изящно, грациозно, как учили, но внутри её грудь горела огнём, от которого не спасали ни прохладные мраморные стены, ни шелковые подушки, ни даже гордость. Она прижалась чуть ближе, тонкими пальцами скользнула по рукаву Драко, как бы невзначай, но каждый её жест был продуман до удара сердца.

Её улыбка оставалась непоколебимой — ровной, мягкой, такой, какую носили на лицах все достойные женщины Османского Дома. Но за этой маской, за этой шелковой завесой копилась тёмная туча, густая, как чернила кальмара в морской бездне. Она знала. Знала, что не её ждал султан этой ночью. Знала, что его взгляд был обращён мимо неё, туда, где должно было возникнуть другое лицо — дерзкое, нахальное, чуждое этим покоям, но потому и желанное.

Астория продолжала шептать мягкие слова — как подношения богам, как благовония, растёртые в пыль,  но эти слова уже ничего не значили ни для неё, ни для него. Она чувствовала это телом, чувствовала, как он каменеет под её прикосновениями, как его дыхание не учащается, а становится ещё более медленным — признаком не желания, а раздражённого терпения.

В груди Астории поднимался ревнивый вихрь. Её сердце сжималось когтями, не только из-за оскорбления, нанесённого её чести как законной супруге, но и от той унизительной ясности, с которой её оттеснили. Нарцисса могла говорить, что таковы обычаи, что наложницы служат удовольствию повелителя, но Астория была не наложницей. Она была женой, матерью его сына, дочерью древнего рода, а её выставили как излишек, как надоевшую драгоценность, отложенную в шкатулку.

И потому её внутренняя ярость, густела, как виноградный сок под южным солнцем, готовясь забродить в яд. Она не позволяла себе заплакать — слёзы были слабостью, а слабость губила женщин во дворце быстрее кинжала янычара. Она знала: её война не криком, не упрёком,её война будет в терпении, в коварстве, в тончайших нитях влияния, которые она сплетёт вокруг трона так туго, что ни одна чужая девица, ни одна дерзкая наложница не посмеет более наступить ей на горло.

— Повелитель, — сказала она чуть тише, прикасаясь к его груди, где билось сердце султана. — Я так долго ждала этой ночи... В Манисе каждый вечер я молилась за этот миг.

И только дрожь в её голосе — едва слышная, едва уловимая — выдала трещину в безупречном мраморе её лица.

А Драко молчал. Молчал — и этим молчанием рубил её гордость на части. Его глаза были пусты, как выжженная степь, и это жгло её сильнее, чем любой упрёк.

Султан Драко стоял у окна своих покоев, когда первый, едва уловимый вечерний свет коснулся его золотых доспехов, в которых он по-прежнему оставался, как светлый воин, сражающийся с теми, кто пытался разорвать его мир. Его лицо было спокойным, но глаза — яркими, как огонь, скрывающий в себе бурю. В этот момент он был не просто султаном, но и человеком, раздираемым собственными противоречиями, уязвлённым безжалостным решением, которое ему пришлось принять.

В дверях появился Блейз, его верный визирь и правая рука, лицо которого не выражало ни волнения, ни страха, но в этом скрывалась неуязвимость, сродни каменному облику. Блейз вошёл с лёгкой, почти неуловимой походкой, его взгляд встречался с глазами султана без страха, но с явной тенью уважения, как к человеку, который обладает невообразимой силой.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — голос Драко был тихим, но наполненным таким гневом, что Блейзу казалось, будто воздух в покоях становится наэлектризованным. В его словах не было места для сомнений или оправданий. — Ты привёл её сюда, вместо неё! Вместо той, кого я сам хотел.

Блейз стоял, словно статуя, и выслушивал свой приговор. Он не спешил отвечать, зная, что сейчас любое слово могло лишь усугубить положение.

— Астория... — продолжил Драко, делая акцент на имени своей законной жены, и его голос стал пронзительным, как остриё клинка. — Это была не просто ошибка, Блейз. Ты допустил её вместо Гермионы! Ты заставил меня стоять перед ней и смотреть, как всё, что я хотел, исчезает в пустоте.

Блейз не осмелился вмешаться. Он знал, что в данный момент вся его власть, вся его роль заключалась в том, чтобы выслушать гнев султана, даже если это был обрушившийся на него шторм.

— Ты видел её лицо, когда я вернулся к Астории, — продолжал Драко, и его глаза вспыхнули от ярости. — Ты видел, как она смотрела на меня, как будто сама была порушена? Это не та женщина, которой мне нужно было видеть здесь, в этих стенах! Ты должен был это знать!

Драко шагнул вперёд, не позволяя себе упасть в слабость, но внутренне ощущая тяжесть своего собственного разочарования.

— Почему ты не понял? — его голос стал низким, холодным, как нож, — Почему ты не увидел, что это был её момент, её шанс? Вместо этого ты привёл её — пустую, безжизненную, и я... я почти почувствовал, как этот гарем будет поглощать её.

Блейз, хоть и стоял неподвижно, почувствовал, как по его позвоночнику прошёл холодный, железный холод. Он знал, что на этот раз не сможет уйти от ответственности, но его разум был полон расчётов, которые он, возможно, не должен был делать. Он молчал, потому что понимал, что не найдётся оправдания.

Драко замолчал, его взгляд стал холодным, как камень, и было видно, что он размышляет о том, как это всё исправить. Но его слова, как острия мечей, не отпускали Блейза:

— Ты допустил не просто ошибку, Блейз. Ты нарушил мои ожидания. Ты поставил меня перед выбором, в который я не должен был попасть.

Султан шагнул к своему визирю, его лицо оставалось непреклонным, а в сердце — как будто закрылся последний, неуловимый клапан.

— Ты не заслуживаешь доверия, — тихо произнёс он, как бы сам себе. — Но я всё равно доверю тебе ещё один шанс. Но знай, если ты снова ошибёшься, на этот раз не будет прощения.

Он отпустил его взгляд, и Блейз, не осмеливаясь больше говорить, молча покинул покои султана, чувствуя, как на его плечи ложится тяжесть наказания, которое ему предстояло понести.

Утро начиналось не с радостного пробуждения, а с государственных дел.

В сердце дворца, где под сводами, украшенными таинственными фресками, неумолимо мерцали огни ламп, султан Драко сидел в своём троне, подобно холодному светилу, окружённый тяжёлым полумраком, в котором все разговоры и дела казались едва слышными. Его лицо, по-прежнему юное, но уже скованное решимостью, отражало всё бремя, которое возложила на него власть.

Государственные дела, которые перед ним раскрывались, как древние свитки, казались ему чем-то иным, чем просто обязанностью. Это было нечто большее — испытание, которое могло навсегда определить его правление, его наследие. И каждый из бумаг, что вызывал у него раздражение или восхищение, стал не просто строками, а живыми существами, взращёнными в тени короны.

В этот день он занимался делами войны, пусть и скрытыми под мирными словами. Великий визирь Блейз, его правая рука, стоял перед ним, склонив голову, готовый выслушать каждое слово, каждый приказ, который султан мог бы отдать. На столе перед Драко лежали карты, покрытые пометками и стрелками, как отражения тревожных событий, что происходят на восточных границах.

— Мы не можем позволить себе быть слабыми, — произнёс Драко, взгляд его был холоден, как ледяной ветер, пронизывающий камни замка. — Враг рядом, и если мы не дадим им понять, что наша сила не ослабла, они захватят не только земли, но и наши души.

Блейз молча кивнул, чувствуя вес этих слов, ощущая всю тяжесть ответственности, что лежала на его господине. Он развернул один из свитков, в котором содержалась информация о перемещении войск, о возможных союзниках и врагах.

— Мы можем укрепить нашу армию, но на это потребуется время, — сказал Блейз сдержанно. — Должны ли мы ждать или атаковать, султан?

Драко некоторое время молчал, вперив взгляд в раскалённую угрюмую тень, которая ползла по стенам. В его глазах не было ни капли сомнения. Он был готов. Его руки, привыкшие к оружию, теперь держали только перо, но каждая линия на этих картах могла привести к трагедии или великой победе.

— Не ждём, — сказал он, и его голос был твёрд, как удар молота по стали. — Мы не встанем на колени перед врагом. Наша армия уже движется на восток, и как бы ни была велика их сила, нам не пристало бояться. Дай приказ — завтра утром мы начнём движение.

Он откинулся на спинку своего трона, позволяя своим мыслям плыть в разные стороны, не забывая при этом о другой важной сфере правления. В голове Драко промелькнуло воспоминание о том, как он, ещё юный, учился быть султаном, когда был вынужден скрывать свои чувства и желания под маской беспощадной власти.

— Также мне нужно, чтобы ты отправил дипломатов на юг, — продолжил он, не обращая внимания на размышления Блейза, — наши союзники с Сулейманом должны подтвердить поддержку. Его армия готова взять на себя часть ударов. Но я не доверяю ему полностью. Пусть сделают клятву, пусть подтвердят свою верность.

Государственные дела не знали пощады. Каждое движение султана было просчитано, каждое слово — тщательно взвешено. Не было места слабости или сомнению. Даже его самые близкие советники порой казались лишь тенью на фоне его воли.

И всё же, несмотря на это, в самые тяжёлые моменты он часто находил свою тень в зеркале, когда следил за собой, когда оказывался один в тени своих размышлений. Это был вопрос, который мучил его: в самом ли деле он был султаном, или эта роль — всего лишь костюм, который он надел, чтобы носить бремя власти, что каждый день становилось всё тяжелее и тяжелей?

Но эти размышления оставались в тени. Дела требовали решения, а решение требовало мужества.