Я твоя проблема теперь.
Кацуки
Я сидел в кресле, как наказанный генерал.
Нога в перевязке.
Рубашка измята.
На шее — след от укуса. Не моего.
А ещё — чернильное пятно за ухом, которое не отмылось даже кислотой.
Спасибо Изабель.
Очередная дуэль, очередная катастрофа.
Очередной приезд отца в Академию с разочарованием в глазах, как у измученного бога.
Теперь я сидел в их покоях.
Комната пахла ладаном, сухофруктами и отцовским раздражением.
Мать лежала на диване, в ногах — кот, у головы — бокал вина.
Отец ходил по комнате, как тигр по клетке.
— Мицуки.
— Ммм? — не поднимая глаз.
— Мы должны... подумать.
— О чём на этот раз? О том, как ты хотел детей послушных?
— Я серьёзно.
— О, наконец.
Он остановился.
Вздохнул.
Рассмотрел меня, как будто хотел найти хоть один угол во мне без синяка. Не нашёл.
— Может... может, мы перенесём свадьбу?
— Какую?
— Их.
— Кацуки и Изабель?
— Да.
— Перенести?
— Ну... лет на сто.
— Чтобы они успели повзрослеть?
— Чтобы они успели выдохнуть друг друга. Или хотя бы не убить.
— Поздно. — Мицуки усмехнулась. — Они уже выбрали.
— Да ничего они не выбрали! Это ещё дети.
— Дети, которые дерутся друг за друга. И друг с другом. И в итоге всегда стоят рядом.
— Они же бьются! Как голодные гарпии!
— Кацуки, — сказала она, повернувшись ко мне, — ты с ней каждый день, и всё ещё не сбежал.
— Потому что некуда.
— Потому что ты не хочешь.
— ...
— Вот и всё.
Отец упал в кресло рядом.
Сквозь зубы:
— Я воевал в Северной кампании.
— Да.
— Я пережил заговор Валтенской знати.
— Верно.
— Я вручал Орден Солнца предателю, зная, что он предатель.
— Да.
— И всё равно...
— Да-да. — Мицуки отхлебнула. — Это хуже.
— Это хуже.
— Потому что они — твои.
— Потому что они — одинаковые.
— Потому что... — я буркнул наконец, — мы как огонь и лёд.
— И никто из вас не тает. — Мицуки кивнула.
— Вы оба горите. — отец смотрел в потолок. — И сжигаете всё вокруг.
— И знаете что? — добавила мать. — Это значит, что вы правы друг для друга.
— ...
— Так что нет, Масару. Свадьбу мы не переносим.
— Ага.
— Пусть горят.
⸻
Я хотел встать и уйти.
Я уже поднялся, но...
Отец вдруг сказал:
— Кацуки.
— Что?
— Она тебе... действительно важна?
Я замер.
Плечи напряглись.
Не обернулся.
Только сказал:
— Она бесит.
— Ага.
— Но...
— М?
— Если её нет рядом — мне скучно.
Тишина.
Мать тихо рассмеялась.
Отец выдохнул.
— Значит, пусть горит, — повторил он. — Но чтоб с короной на голове.
— И мечом в руке, — добавила мать.
Я ушёл.
И, впервые за долгое время, не злился на неё.
Меня наказали.
Снова.
Даже не за драку — за то, что после драки я сказал, что она того стоила.
— «Следующие два дня в изоляции. Без тренировок. Без дуэлей. Без Изабель.»
Вот это последнее было особенно подло.
Я сидел у окна. Смотрел, как фонари Академии догорают, как звёзды всплывают из-за башен.
На столе стоял пустой поднос — еда была отвратительная, но я всё равно сожрал всё, как зверь.
Потому что злость жжёт изнутри, и её надо чем-то затыкать.
Хоть булкой. Хоть гвоздями.
Дверь скрипнула.
Я не обернулся.
— Закрыто.
— Угу. А я всё равно вошла.
Голос.
Её голос.
Я вздохнул.
— У тебя самой наказание.
— А у меня карта от кладовки.
— Похитительница пирожков?
— Спасительница голодающих.
Я наконец обернулся.
Она стояла в дверях, босиком. В длинной рубашке, с заплетённой косой через плечо.
В руках — тарелка.
На ней — горячий пирожок.
И никакой надменности. Только тень улыбки, как след когтя на стекле.
— На. Ты же опять не ел.
— Я ел.
— Это была не еда. Это была оскорблённая каша.
Я взял пирожок.
Горячий, с хрустящей корочкой.
— Ты рисковала ради этого?
— Ради тишины. Я устала слушать, как ты орёшь из своей комнаты.
— Я не орал.
— Тогда у тебя стены визжали.
Она села рядом.
Прямо на подоконник, подогнув ноги.
Тихо.
Как будто всё остальное в мире — далеко.
Я ел. Она смотрела в окно.
— Кацуки.
— М.
— Ненавижу тебя.
— Окей.
— Но без тебя... скучно.
Я чуть не подавился.
Повернулся.
Она не смотрела на меня. Просто смотрела в тьму.
Я сказал:
— Я знаю. Поэтому потерпи. Я ещё хуже стану.
Она хмыкнула.
— Не сомневаюсь.
— Привыкай.
— Уже.
— Надолго.
— Всю жизнь, видимо.
— Кошмар.
— Твоя вина.
Мы замолчали.
Потом она зевнула.
Протянулась.
— У тебя тут уютно.
— Тебя накажут.
— Уже.
— Опять.
— Как и тебя. Мы квиты.
Она посмотрела на постель.
Потом на меня.
— Я останусь.
— Что?
— Я устала. Переходить коридор в темноте — скучно.
— ...Ты будешь храпеть.
— А ты — скрипишь зубами.
— Не скриплю.
— Скрипишь.
Она уже укладывалась на бок, забрав у меня половину подушки.
— Ты холодная.
— А ты горячий, как печь. Выравниваемся.
Я лёг рядом.
И через минуту она уже дышала медленно. Ровно.
Словно всё в порядке.
Словно мир не ждал от нас трона, короны, войны и побед.
А я лежал.
Слушал.
И думал:
Если без неё — скучно...
то с ней — будет жарко.
Навсегда.
Просыпаться было странно.
Я чувствовал тепло.
Рядом.
На подушке.
На одеяле.
На моей шее.
Изабель.
Растянулась поперёк всей койки, как дракон на сокровищах.
Одна нога на мне.
Рука — у меня под спиной.
Волосы — в глазах.
Дышит ровно. Храпит чуть-чуть.
Но не всерьёз, а как бы назло.
Я пытался повернуться.
— Шевелись.
— Ммммр...
— Твоя нога тяжёлая.
— Угу.
— Ты...
— Заткнись, Кацуки. Сплю.
— Это МОЯ кровать.
— Была. Теперь общая.
Я закатил глаза и уткнулся в подушку.
Чёрт бы побрал это утро.
Но, честно? Было тепло. И немного спокойно.
Слишком тихо, чтобы долго продолжалось.
И правильно.
Потому что через три секунды:
БАМ.
Дверь распахнулась.
— КАЦУКИ, ПОРА...
Мицуки.
Во всей своей королевской славе.
С посохом, с платком на плече и с лицом, полным подозрения.
Она остановилась.
Моргнула.
Снова моргнула.
И сказала:
— ...Вы что, спите вдвоём?
Изабель приподнялась.
Открыла один глаз.
Осталась лежать на подушке, как сфинкс после бури.
Зевнула.
И лениво, как будто это обычный вторник, произнесла:
— Да. Мы спали вместе. Что дальше?
— ...
— Вон он храпит, как медведь.
— ...
— Хотите — забирайте его. Я устала.
Тишина.
Сакральная, шоковая тишина.
Где даже стены вроде бы сказали: "Да ну нафиг..."
Я застонал и натянул подушку на голову.
— Ага. Я твоя проблема теперь.
Изабель кивнула:
— Именно. И ты невыносимый.
Мицуки упёрлась руками в бока.
— Это что вообще за королевский цирк?
— Самый обычный, — буркнул я. — Только без билетов.
— Вы оба...
— Мы оба спали. Всё. Просто спали.
— Он храпел.
— Она била меня локтем во сне.
— Ты пёрнул.
— Ты врёшь!
— Докажи.
Мицуки закрыла лицо ладонью.
— Я родила одного ребёнка. Но ощущение, что их тут двое.
— Ну... скоро, возможно, официально двое.
— Кацуки!
— Что? Ты сама это утверждала! "Пусть горят". Вот мы и горим. Тепло тут. Пирожок был вкусный.
— Вы сговорились.
— Нет.
— Никогда. — добавила Изабель, зевая.
— Мы просто... — я потянулся, — лучше дерёмся, когда выспались.
Мицуки отвернулась к двери, выдохнула, пробормотала что-то вроде:
— ...Господи, дай мне сил, или второго вина...
И ушла.
Дверь захлопнулась.
Мы остались вдвоём.
Опять.
Тишина.
— Кацуки.
— М?
— Ты реально пёрнул?
— НЕТ!
— Жалко. Хотела использовать это против тебя на дуэли.
— Ты монстр.
— А ты мой.
Пауза.
Я хмыкнул.
— Я твоя проблема теперь.
— Я знаю. Но зато — не скучно.