Я все сдержал. Почти.
Кацуки
Я шёл по садовой дорожке, как будто мне выдали орден.
Ну а что?
Я обещал.
Обещал отцу.
"Промолчи хоть раз," — говорил он.
"Покажи, что ты умнее."
"Ты будущий Император, а не уличный котёнок, шипящий на каждое «псс»."
Ладно.
Сегодня я буду величественным.
Хоть мне и пять лет, и в душе у меня вулкан.
Изабель сидела у фонтана. Принцесса с глазами ястреба. Всё в ней раздражало: как она держит спину, как поворачивает голову, как говорит слово "глупо" — особенно в мою сторону.
И вот она меня заметила.
Отложила книгу. Прищурилась.
— А. Ты жив.
— Естественно.
— Мама сказала, ты сегодня не будешь устраивать цирк.
— Правильно.
— Значит, ты просто будешь... тихим клоуном?
Я вдохнул.
Не ведись. Не ведись. ТЫ. НЕ. ВЕДЁШЬСЯ.
Я сел на лавку рядом. Не слишком близко. Чтобы не испачкаться её колкостями.
— И что ты молчишь? Забыл слова? Или всё-таки понял, что я всегда права?
— Молчу, потому что не хочу начинать спор.
— Значит, ты знаешь, что проиграешь.
— ...
— Кацуки... у тебя лицо, как у печёного баклажана. Сжавшегося от обиды.
БАХ.
Я взорвался.
Ну не буквально. Но эмоционально — точно.
— У ТЕБЯ ВОЛОСЫ, КАК У ВЕНТИЛЯТОРА ПОДО ЛЬДОМ, А СМЕХ КАК У ЧАЙКИ, КОТОРУЮ УТОПИЛИ!
— ЧТО?!
— А КНИГА ТВОЯ — НАОБОРОТ!
— ЭТО БЫЛО НАРОЧНО!!
— ТЫ ВСЁ ДЕЛАЕШЬ НАРОЧНО!
— ПРАВИЛЬНО!
— АААААААА!
И снова мы летим в клумбу. Снова визг. Снова тычки, удары, я ору, она царапается, и, кажется, кто-то нас сейчас точно увидит.
И, конечно, нас увидели.
⸻
Позже. Кабинет Императрицы. Вечер.
Я сидел на ковре.
Передо мной — фигурки рыцарей. Один был с молнией, как у Денки. Один — с каменной бронёй, как Эйджиро. Один — огненный, мой. Один — со снежным мечом. Я его не брал.
Слева сидел Масару.
Справа — Мицуки.
Я строил крепость.
Они — пили чай. И говорили.
Про меня.
— Он снова с ней сцепился, — сказал отец.
— Конечно, сцепился. У него язык — как у меня в девятнадцать. Только я тогда дралась уже со взрослыми.
— А он с северными эрцледи.
— Так это хуже. Она с виду кукла, а внутри — катапульта.
Я ткнул рыцаря в крепость.
— Я пытался промолчать, — буркнул я.
— Мы знаем, малыш, — кивнула Мицуки. — Ты герой.
— Она назвала меня баклажаном!
— Ну, такое себе оскорбление, — фыркнул отец.
— А ты бы молчал?!
— Я?
Он задумался.
— Нет, — ответили они с Мицуки одновременно.
— Значит, я всё-таки твой сын, — сказал я, глядя на Масару.
Мицуки рассмеялась.
— Не льсти себе. Этот взгляд с детства — мой. И упрямство — моё. И как ты разбрасываешь вещи — это всё я!
— А как он разбивает посуду?
— Моё.
— А когда вопит, что прав?
— Моё.
— А когда целует шлем перед тем, как в бой — моё.
— Он пять лет, Масару. Он не целует шлем!
— А должен. Это ритуал.
Я встал, гордо, рыцаря в руку.
— Я не ваш! Я собственный!
— Вот, — сказала Мицуки. — Видишь? Это я.
— Нет, это я, — сказал Масару.
— Он просто обаятельное бедствие.
— Наше.
Я хмыкнул и с размаху врезал фигуркой по крепости.
Победа.
— Ха! Я победил северных!
— Ну всё, завтра война, — вздохнула Мицуки.
— Готовь палатку и переговоры, — кивнул Масару.
— Только не забудьте: я больше не молчу, — сказал я.
Они переглянулись.
— Мы уже поняли, Кацуки. Мы уже давно поняли.