Трон и Цепи.
Кацуки
Если бы кто-то сказал мне тогда, что свадьба станет частью моей судьбы — я бы вырвал у него язык.
Я не верил в «браки по расчёту». Я не верил в судьбу. Я верил в силу. В волю. В кулак, если надо. В голос, который можно поднять. В меч, который можно вытащить.
А жениться?
На девчонке?
В пять лет?
На незнакомке с глазами цвета метели и смехом, похожим на раскат грома?
Тогда я понял одну простую вещь.
Иногда судьба не просит разрешения.
Она просто хватает тебя за шиворот... и ставит перед алтарём.
⸻
Мраморный пол под ногами блестел, как лёд. Кажется, даже отражал моё недовольное лицо.
Я шагал, как учили: уверенно, плечи ровно, подбородок чуть выше. Справа — мать. Императрица Мицуки. Рядом — отец, Император Масару. У него было выражение лица, будто он сейчас ведёт нас на охоту, а не на встречу с высшей знатью.
— Поправь ворот, — буркнула мать, не глядя. Я фыркнул, но послушался.
Двери тронного зала раскрылись, будто челюсти зверя. Там уже ждали.
У северян было лицо войны.
Не в том смысле, что они угрожали — просто они были как вырезанные из скал.
Эрцгерцог Вольфрам фон Айншторм стоял прямо, словно воткнут в землю, как древний меч. Широкоплечий, с белыми, как мороз, волосами, в чернильном мундире с меховой накидкой.
Рядом — его жена, Лейса фон Айншторм, в тёмно-синем платье, с тяжёлой короной-диадемой из серебра и льда. И — между ними, почти спрятавшись за широкой ладонью отца, — маленькая девочка.
Глаза.
Первое, что я запомнил — её глаза.
Алмазно-серые, холодные, но не пустые. Такие глаза бывают у волков. Не щенков — вожаков.
Волосы — серебро с пеплом. Лента — слишком туго затянута. Платье слишком блестящее. Её звали...
— Изабель фон Айншторм, — сказал Эрцгерцог, чуть кивнув.
— Моё дитя, — добавила Эрцгерцогиня, улыбаясь тем, кто умеет улыбаться не ртом, а только бровями.
Малышка не кивнула. Она просто... посмотрела.
На меня. Прямо.
Не отвела взгляда.
Это злило. И пугало. И... будоражило.
Император подошёл ближе. Я шагал с ним. Мать оставалась чуть позади. Шаги эхом отдавались в черепе.
Отец остановился перед северянами.
— День добрый, Вольфрам. Лейса. — Его голос был как колокол — глухой, могучий. — Рад видеть, что вы добрались без происшествий.
— Снега отступили, путь был ясен, — ответил Эрцгерцог.
— Тогда к делу.
И он опустил руку мне на плечо. Я вздрогнул. Не от боли. От ощущения, что сейчас что-то изменится. Навсегда.
— Кацуки. Изабель.
Дети подняли головы. Я — напрягся. Она — прищурилась.
— Вы оба — наследники Империи. Юг и Север. Пламя и Лёд. Сила и Сталь.
— ...что?.. — вырвалось у меня.
— В будущем вы поженитесь и станете Императором и Императрицей. Уже всё предрешено. Судьбу не переписать.
Молчание.
Мир будто на миг выдохнул.
А потом я — заорал.
— ЧЕГО?!
Я отшатнулся. Посмотрел на Изабель, на родителей, на потолок — будто искал выход. Мать схватила меня за руку, но я вырвался.
— ЭТО — ШУТКА?! — Я ткнул пальцем в эту молчаливую, надменную куклу в синем.
— А это — кто?! Я не собираюсь жениться ни на ком!
— А я и не просила! — рявкнула она.
Голос у неё был хрипловатый. Неприятно правдивый. Как будто всё, что она говорила — выжжено.
— Я тоже не хочу! Тем более — на таком грубияне!
— Да пошла ты!
— Сам иди!
И прежде чем кто-либо успел вмешаться — она пнула меня в колено. Я дёрнулся — и дал ей подзатыльник. Она бросилась на меня, завизжала, я схватил её за воротник, мы повалились прямо на мраморный пол, катались, орали, рычали — и где-то в этом хаосе мне вдруг стало...
весело.
Она не ныла. Она не визжала как избалованная герцогинька. Она била, как волчица.
И я бил в ответ.
Когда нас, наконец, разняли маги с барьерами, отец лишь вздохнул.
— Ну вот, — сказал он. — Уже дерутся, как настоящие супруги.
А потом посмотрел на меня с такой уверенностью, что я похолодел:
— Запомни этот день, Кацуки. С него начинается Империя.