Часть 47
Один. Всего один крестраж остался между Волан-де-Мортом и смертной уязвимостью, между ним и окончательной, бесповоротной гибелью. Но этот последний осколок его искалеченной души был не древним артефактом, спрятанным в сокровищнице или забытом в пыли веков. Это было живое существо. Нагайна. Гигантская змея, всегда находящаяся рядом с хозяином, его живой, извивающийся щит и смертоносное оружие, его последняя, отчаянная линия обороны. Уничтожить её, не вступая в прямой, неизбежный, окончательный бой с самим Тёмным Лордом, казалось задачей невыполнимой, почти безнадёжной.
В гостиной на площади Гриммо царила атмосфера умственного истощения, изматывающей, лихорадочной работы на пределе сил. Стол, когда-то такой аккуратный, был завален картами, сложными схемами, запутанными записями о повадках магических змей, о способах телепортации живых существ и всем, что могло бы хоть как-то намекнуть на уязвимое место этой твари. Все взгляды были прикованы к единственной цели.
— Мы не можем просто ворваться к нему, — мрачно констатировал Кингсли Шеклболт, его суровое лицо было ещё более хмурым, чем обычно. Он изучал схемы возможных мест расположения штаба Волан-де-Морта, испещрённые пометками. — Даже с нашей силой и элементами неожиданности, это чистое, неоправданное самоубийство. Он окружён Пожирателями, ловушками и самой Нагайни, которая чувствует малейшую угрозу.
— Приманка, — предложил Рон, его лицо было бледным от усталости, под глазами залегли тени. — Надо чем-то её выманить. Что змеи любят? Тепло? Специальную еду? Каких-нибудь магических грызунов?
— Она не обычная змея, — холодно возразила Сецуна, скрестив руки на груди. — Это не просто рептилия. Это сосуд для фрагмента души, обладающий интеллектом, магической защитой и силой. Её инстинкты искажены и полностью подчинены воле Волан-де-Морта. Её нельзя выманить обычной, примитивной приманкой.
— Значит, нужно что-то, что заинтересует его, — сказала Гермиона, грызя кончик пера, её глаза были воспалены от бессонницы. — Что-то, ради чего он сам ослабит бдительность или прикажет змее отойти. Что он ценит больше всего на свете?
— Власть. Бессмертие. И… я, — тихо, но отчётливо произнёс Гарри. Все взгляды мгновенно устремились на него. Он стоял у окна, его лицо было бледным, но спокойным. — Он одержим мной. Идеей убить меня собственной рукой. Это его навязчивая, безумная идея. Если бы он узнал, где я, уязвимый и один… Возможно, он появился бы лично, и змея была бы с ним. Но это опять ведёт к прямой, открытой конфронтации.
— Необязательно, — вдруг сказала Ами, поднимая голову от своих бесконечных расчётов. Её глаза, обычно такие спокойные, горели азартом. — Если мы создадим иллюзию, идеальную, неотличимую ловушку. Место, где он почувствует Гарри, но которое будет заряжено не на телепортацию нас, а на телепортацию змеи. В тот самый момент, когда он сконцентрируется на цели, сфокусирует всё своё внимание на ней… мы выхватываем змею из реальности и мгновенно телепортируем её в заранее подготовленную, изолированную камеру с нулевой магией и… ну, с тем, что может её уничтожить.
— Василисковые клыки, — тут же сказала Харука. — У нас они есть. Или наш меч. Мы создаём чистое, стерильное поле, куда телепортируем змею, и тут же наносим удар, пока она дезориентирована, пока она не поняла, что произошло.
План был безумно сложным, почти невероятным. Он требовал безупречной, ювелирной координации, огромной, колоссальной магической мощности для создания убедительной иллюзии Гарри, и мгновенной, точечной телепортации живого, защищённого мощнейшей магией существа. Но это был план. Единственный.
И именно в этот момент, когда они начали прорабатывать детали, когда, казалось, забрезжила слабая, призрачная надежда, их настигла новая, леденящая душу новость.
Маленькое, зачарованное зеркальце для связи, которое они выдали Луне Лавгуд и ещё нескольким проверенным, надёжным ученикам Хогвартса, внезапно активировалось, засветившись тревожным, пульсирующим светом. В его мутной глубине появилось взволнованное, испуганное лицо однокурсника из Гриффиндора.
— Алло? Слышно? — прошептал он, оглядываясь. — Тут что-то не так. Директор… профессор Снейп. Его нет уже два дня.
— Что значит «нет»? — резко спросила Харука, выхватывая зеркальце.
— Он не появлялся на ужине, не проводил занятий. На его уроках теперь профессор Амикус Кэрроу, этот… садист. Говорят, Снейп срочно уехал по вызову Тёмного Лорда. Но обычно он всегда оставляет распоряжения, возвращается быстро… а тут тишина. Полная. И Кэрроу что-то слишком доволен собой. Будто ждёт повышения.
Гарри почувствовал, как ледяная, мертвящая рука сжала его сердце.
— Попробуйте связаться с ним через парное зеркальце, — приказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Харука немедленно попыталась. Зеркальная поверхность, которую она держала в руке, оставалась тёмной, глухой и мёртвой. Они пробовали снова и снова, меняя частоту, посылая сигналы — ничего. Абсолютная тишина.
— Он отключил связь или… его разбили, — мрачно, с ледяной уверенностью сказала Сецуна. — Он вышел из игры. Добровольно или нет.
— Не может быть, — прошептал Сириус, и его лицо, обычно такое насмешливое, исказила странная, незнакомая смесь старой, застарелой ненависти и нового, пугающего, липкого беспокойства. — Он слишком хитер. Он знал все риски. Если он исчез…
— Значит, его раскрыли, — закончил за него Мамору, и в его спокойных глазах была глубокая, всепоглощающая тревога. — Или он выполнил ту часть своей миссии, после которой продолжать игру стало невозможным. В любом случае, мы потеряли глаза и уши внутри. И, возможно, единственного человека, кто знал все последние, самые тёмные планы Волан-де-Морта.
Тихая, удушающая, липкая паника начала разливаться по комнате, сковывая волю. План с Нагайной, и без того висящий на волоске, на тончайшей нити, теперь казался абсурдной, безумной фантазией без внутренней поддержки, без последней, самой важной детали. А исчезновение Снейпа открывало перед ними пропасть самых страшных, самых невыносимых предположений.
Гарри отвернулся от всех и подошёл к окну, глядя на мрачную, заколдованную, пустую улицу. Он не хотел верить в худшее. В предательство. Но голос разума, холодный и безжалостный, твердил: Снейп был мастером обмана, он обманывал всех всю свою жизнь. Что, если его преданность Дамблдору была лишь частью более глубокой, более тёмной, более изощрённой игры? Что, если, уничтожив диадему, они выполнили его непонятную, скрытую цель, и теперь он просто… ушёл в тень, исчез, выполнив свою истинную, неизвестную им миссию?
Но тогда зачем он спас его в Хогвартсе? Зачем беззвучно приказал сидеть тихо на башне? Зачем, рискуя жизнью, помог уничтожить крестражи? Зачем смотрел на пепел диадемы с удовлетворением?
— «Иногда храбрость — это не громко кричать правду в лицо лжецам. Иногда храбрость — это пережить их ложь, сохранив свою правду внутри, и готовиться к настоящей битве, которая ждёт впереди».
Слова профессора МакГонагалл, сказанные тогда, в её строгом кабинете, вдруг всплыли в памяти Гарри с леденящей ясностью. Снейп жил этой ложью. Вся его жизнь, с того самого рокового дня, когда он выбрал сторону, была ложью, искусно сплетённой паутиной обмана, на которой он балансировал на лезвии ножа. И если он исчез, это могло значить только одно: его правда, какой бы она ни была, какой бы ценой он её ни нёс, наконец прорвалась наружу. С фатальными, необратимимы последствиями.
— Что бы ни случилось, — тихо, но так, чтобы услышали все, кто замер в гостиной, сказал Гарри, оборачиваясь к ним. Его лицо было бледным, но спокойным, голос не дрожал. — Это меняет одно. Мы больше не можем полагаться на информацию изнутри. Мы в слепую. И наш план с Нагайни… он был рискованным и с нашим шпионом. Без него это чистое, неоправданное самоубийство.
— Значит, нужен новый план, — сказала Харука, и в её голосе, только что полном тревоги, не было и тени пораженчества. Только стальная, непоколебимая решимость, та самая, что заставляла её бросаться на амбразуру, когда речь шла о защите близких. — Или нужно изменить старый. Кардинально.
Гермиона, до этого сидевшая, уткнувшись в карту, медленно подняла голову, и в её глазах, воспалённых от бессонницы и напряжения, блеснула знакомая, живая искра — искра осенения, которая всегда предвещала выход из самого безнадёжного тупика.
— А если… — начала она, и её голос, сначала тихий, набирал силу, — мы не будем выманивать змею? Что, если заставить Волан-де-Морта принести её к нам? В место, которое мы выберем сами. В место, где вся его чудовищная мощь будет означать не силу, а слабость. Где он будет играть по нашим правилам.
— Он никогда не пойдёт в очевидную ловушку, — возразил Рон, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Если приманка будет достаточно ценна, — медленно, с расстановкой сказал Гарри, начиная понимать, к чему клонит Гермиона. — Если он будет думать, что это он заманил меня в ловушку. Что он всё контролирует. Что это его величайший триумф.
— Последняя битва, — прошептала Усаги, впервые за долгое, очень долгое время заговорившая не как весёлая, беззаботная девушка, которая всегда была рядом, а как принцесса, как будущая королева, понимающая тяжесть ответственности. — Он хочет её. Он жаждет её. И он хочет, чтобы она была зрелищной. Чтобы унизить тебя и всех нас публично, на глазах у всего мира. Чтобы доказать свою абсолютную, неоспоримую власть. Мы можем… предложить ему место. Такое, от которого он не сможет отказаться.
— Но где? — спросил Кингсли, его голос был глух. — Где наша сила будет максимальной, а его — ограниченной? Где у нас будет преимущество?
Все задумались, глядя на карту, на схемы, на бесконечные списки возможных локаций. И тогда с лестницы, ведущей на верхние этажи, раздался тихий, но отчётливый, спокойный голос, который, казалось, доносился из другого мира:
— Там, где началось его падение. И где упал его величайший враг.
Все обернулись. На нижних ступенях лестницы, прислонившись к перилам, стояла Полумна Лавгуд. Её огромные, мечтательные глаза были необычно серьёзны, а в руках она держала свежий, только что вышедший номер «Придиры», странной газеты, которую издавал её отец. На первой полосе, под крупным, броским заголовком, была статья о «проклятых местах силы, где магия становится судьбой», и одна из иллюстраций, нарисованная рукой её отца, показывала руины дома в Годриковой Впадине, окутанные призрачным, зелёным светом.
— Хогвартс, — сказала Полумна, и её голос был тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень. — Он считает его своим. Он хочет завоевать его окончательно, стереть последнюю память о своём поражении. И там, на том самом месте, где он когда-то потерпел своё первое, самое страшное поражение… на вершине Астрономической башни, где пал Альбус Дамблдор… там он захочет одержать свою величайшую, самую зрелищную победу. Потому что для него это будет поэтично. И потому что он верит, что это место теперь пропитано его силой, его страхом, а не нашей.
В комнате повисла глубокая, давящая тишина. Это было безумие. Это было гениально. Это было страшно до колик.
— Мы объявляем ему вызов, — сказал Гарри, и его голос приобрёл ту самую холодную, неумолимую, железную твёрдость, которой его учили воины, которую он видел в Харуке, в Сецуне, в Усаги, когда речь шла о защите мира. — Мы говорим, что я прячусь в Хогвартсе. Что я пытаюсь восстановить сопротивление. Мы делаем утечки, провоцируем, распускаем слухи. И когда он придёт со всей своей силой, со всеми своими Пожирателями, включая Нагайни, чтобы раздавить нас… мы будем готовы. Не для того, чтобы выманить змею. Для того, чтобы уничтожить и её, и его. В одном, последнем, решающем сражении. На нашей территории, которую он, в своём высокомерии, ошибочно считает своей.
Это был не план. Это была ставка. Ставка на всё, что у них было. На их способность подготовить древний замок к обороне, на их силы, на их веру друг в друга, на ту хрупкую, призрачную надежду, которая теплилась в их сердцах. И на ту тень, что осталась в прошлом, на ту неизвестность, что зияла на месте Северуса Снейпа, — будь он предателем или жертвой, он уже не мог повлиять на исход. Исход теперь зависел только от них. И время, холодное и неумолимое, начинало свой последний, обратный отсчёт.
***
План созрел, превратившись из абстрактной, почти безумной идеи в неумолимую, неотвратимую реальность. Хогвартс. Они вернутся в Хогвартс. Не для того, чтобы прятаться, зализывать раны и ждать, когда их найдут. А чтобы забрать его обратно. Чтобы вынудить Волан-де-Морта прийти туда на последнюю битву, принести Нагайни прямо к ним в логово, на их поле, по их правилам.
Проникнуть в школу, превращённую в неприступную крепость под контролем Пожирателей смерти, было чудом тактики, маскировки и чистой, отчаянной дерзости. Используя все тайные ходы, Карту Мародёров, сложнейшую магию воинов по созданию неотличимых иллюзий и короткие, подавленные порталы, которые на грани провала удерживала Ами, группа сопротивления просочилась внутрь, словно вода в мельчайшие, незаметные трещины древнего камня.
То, что они увидели, было пародией на их дом, на место, где они выросли. Вместо тёплого, живого света факелов в коридорах теперь светились зловещие, мертвенные зелёные шары, отбрасывающие длинные, искажённые тени. Портреты были пусты или закрашены чёрной, глухой краской, их обитатели либо сбежали, либо были уничтожены. Повсюду, на каждом шагу, висели новые правила, написанные мелкими, острыми буквами, которые, казалось, были выведены кровью на грубом пергаменте: «Запрещено собираться группами более двух», «Дисциплина превыше всего», «Ложь о Тёмном Лорде карается немедленно и безоговорочно». Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным липким, всепроникающим страхом и жестокостью.
Гарри, Рон, Гермиона, воины и члены Ордена разделились, чтобы скоординировать действия с теми преподавателями и учениками, кто ещё оставался верен свету, кто не сломался. Но по пути в условленное место сбора — Залу Древней Риторики, давно заброшенную и потому безопасную, Гарри стал свидетелем сцены, от которой кровь застыла в жилах.
В одном из широких, пустых коридоров, тускло освещённых зелёным светом, Амикус Кэрроу, его лицо искажено садистской, торжествующей усмешкой, стоял перед профессором МакГонагалл. Она держалась с ледяным, непоколебимым достоинством, которое было сильнее любого страха, но её мантия была разорвана в нескольких местах, очки съехали набок, а на щеке алела свежая, глубокая царапина.
— …и поэтому, старуха, тебе следует показывать больше уважения к новой, законной администрации, — шипел Кэрроу, наклоняясь к самому её лицу. — Или тебе нужен ещё один, более убедительный урок?
Он наклонился и плюнул ей прямо в лицо.
Тихий, подавленный, почти беззвучный вскрик вырвался у кого-то из спрятавшихся за углом студентов. МакГонагалл даже не моргнула, лишь её губы побелели, а глаза, казалось, стали ещё более пронзительными. Но Гарри уже двигался. Разум, вся его осторожность, все предостережения отступили, уступив место чистой, белой, всепоглощающей ярости. Он выскочил из-под мантии-невидимки прежде, чем кто-либо успел его остановить.
— Круцио! — Его голос прогремел, как выстрел, в тишине коридора.
Красный, смертоносный луч ударил Амикуса прямо в грудь. Его глаза, полные самоуверенности, округлились от неожиданности и боли, прежде чем остекленеть. Он замер на месте, словно марионетка с разом оборванными нитями, и тяжело, безжизненно рухнул на каменный пол, извиваясь в конвульсиях.
В наступившей мёртвой, звенящей тишине Гарри тяжело дышал, сжимая палочку так, что побелели костяшки. Он посмотрел на профессора МакГонагалл. Она вытерла лицо краем порванной мантии, её взгляд, устремлённый на него, был неоднозначным — в нём была и глубокая, искренняя благодарность, и резкий, немой, почти отчаянный укор за его безрассудство.
— Поттер, — прошептала она, и в её голосе смешались гнев и облегчение. — Вы…
Но было уже поздно. Тревога, резкая, пронзительная, поднялась по всему замку. Засвистели сигнальные заклинания, зазвучали крики, тяжёлый топот множества ног. Их обнаружили.
— Вперёд! — скомандовала появившаяся рядом Харука, хватая Гарри за рукав и увлекая за собой. — Тебя теперь ищут по всей школе! Иди к цели, не останавливайся!
Разделение было частью плана. Пока Орден и воины поднимали студентов и преподавателей на открытое сопротивление, создавая хаос и отвлекая основные силы Пожирателей, Гарри должен был двигаться к самому сердцу тьмы — туда, где мог быть сосредоточен Волан-де-Морт или его последний крестраж. Инстинкт, тот самый, что тянул его по шраму, вёл не в Большой зал и не в Выручай-комнату. Он вёл его в кабинет директора. Там должен быть Снейп. Или ответы.
Кабинет был пуст. Стол был завален бумагами нового, жестокого порядка, приказы, доносы, списки подозрительных. Но атмосфера была… вымершей. Безжизненной. И тут Гарри почувствовал это. Острую, колющую, выжигающую боль в шраме, но смешанную с чем-то другим, незнакомым. Не с яростью Волан-де-Морта, не с его торжеством. А с холодной, отчаянной, ледяной решимостью и… страданием, которое было до боли знакомо. Оно тянуло его вниз, в подземелья, к Озёрному краю, к самой воде.
Не думая, не разбирая дороги, Гарри бросился туда. Он бежал по пустынным, тёмным коридорам, обходя редкие стычки, где воины и студенты уже давали отпор ошеломлённым, растерянным Пожирателям. Звуки битвы гремели где-то выше, в Большом зале, но здесь, внизу, у чёрной, безмолвной воды, царила зловещая, давящая тишина.
И он увидел их. На берегу чёрного озера, под сенью старых, склонившихся к воде плакучих ив, стояли две фигуры. Высокий, похожий на скелет в чёрном, с красными, немигающими глазами-щелями — Волан-де-Морт. И перед ним на коленях, с окровавленным, изуродованным лицом и порванной мантией, — Северус Снейп. Его глаза, полные боли и странного, нечеловеческого спокойствия, были устремлены куда-то вдаль, мимо своего палача, мимо всего.
— …ты думал, я не знаю? — шипел Волан-де-Морт, его голос был ледяным и полным насмешки, от которой стыла кровь. — Ты думал, тёплые, жалкие чувства к мёртвой грязнокровке скроют от меня твою ложь? Ты всегда принадлежал мне, Снейп. С самого первого твоего вздоха. Ты служил Дамблдору, потому что я приказал. И сейчас ты выполнишь свою последнюю, самую важную службу. Ты отдашь свою жизнь, чтобы укрепить мою связь с палочкой, которая по праву должна быть моей.
Гарри понял. Пожиратели исчезли не просто так. Волан-де-Морт отозвал их, очищая поле для личной мести и тёмного, древнего ритуала. Он верил, что для полного, неоспоримого обладания Бузинной палочкой нужно убить её предыдущего хозяина. А Снейп, по его мнению, убив Дамблдора, стал им.
— Нагайна, — мягко, почти ласково позвал Тёмный Лород.
Из складок его чёрной мантии, из самой тьмы, бесшумно выползла огромная, толстая змея. Её чешуя отливала холодным, нефритово-зелёным блеском, а узкие, вертикальные зрачки были полны древней, нечеловеческой злобы. Она подплыла к Снейпу, подняв голову, её раздвоенный язык трепетал, готовясь к смертельному укусу.
В этот момент из тени старых ив, словно материализовавшись из самого лунного света, пробивающегося сквозь тучи, вышли две фигуры. Усаги Цукино и принцесса Какю. Их лица были серьёзны, сосредоточены, а в руках Усаги уже светился её Лунный кристалл, пульсируя мягким, живым светом, а Какю держала наготове свой жезл, сверкающий чистым, розовым сиянием.
— Сила легендарного серебряного кристалла, исцели! — воскликнула Усаги, и от её кристалла, от её сердца, хлынул поток чистого, серебристого, всепроникающего света.
Он ударил не в змею, не в Волан-де-Морта. Он ударил прямо в глубокую, сочащуюся кровью рану на шее Снейпа, которую уже успела нанести клыками Нагайны. Свет обволок его, сжигая яд, сшивая разорванную плоть, изгоняя прочь магию смерти.
Змея, ослеплённая святостью этого света, с шипением отпрянула, её голова заметалась. Волан-де-Морт взревел от ярости и непонимания, поднимая палочку, но Какю уже создала вокруг них с Усаги и Снейпа прозрачный, переливающийся розовый купол щита, отразивший первый, самый жестокий удар.
— Тебе не нужна больше смерть, профессор, — тихо сказала Усаги, опускаясь на колени рядом с потрясённым, застывшим Снейпом. Её голос был полон твёрдого, непоколебимого сострадания принцессы, которая видела боль и знала цену жертве. — Ты отдал достаточно. Твой обет исполнен. Долг оплачен. Ты свободен. Свободен жить без этой вины.
Снейп смотрел на неё, его чёрные глаза, всегда такие холодные и непроницаемые, были широко раскрыты, в них бушевала буря непонимания, боли и… первой, слабой, робкой искры чего-то, что не было ни ненавистью, ни отчаянием. Он кашлянул, с трудом поднимаясь, опираясь на руку Усаги. Рана на его шее была лишь бледным, едва заметным шрамом.
Волан-де-Морт, увидев это, издал звук, похожий на шипение гигантской, разъярённой змеи.
— Смерть не имеет власти здесь? — прошипел он, его красные глаза сузились. — Неважно. Палочка всё равно почувствовала убийство. А сейчас… сейчас она почувствует нечто иное.
И тут его взгляд, скользнув за розовый щит Какю, упал на край леса, где, затаив дыхание, стоял Гарри. Их глаза встретились. И в этот миг по связи их шрамов, по самой ткани их противостояния, прокатилась не голосом, а самой волей, леденящей и абсолютной, обращённой не только к Гарри, но, казалось, ко всем, у кого был хоть намёк на магический дар:
— «ГАРРИ ПОТТЕР. ТВОЁ ВРЕМЯ ИСТЕКЛО. Я ЖДУ ТЕБЯ В ЗАМКЕ. ПРИДИ И УМРИ. ПРИДИ И ПОЛОЖИ КОНЕЦ ЭТОМУ ФАРСУ. ИЛИ Я СТАНУ УБИВАТЬ ЗДЕСЬ КАЖДОГО ПО ОДНОМУ, НАЧИНАЯ С ТВОИХ ДРУЗЕЙ, ПОКА ТЫ НЕ ВЫЛЕЗЕШЬ ИЗ СВОЕЙ НОРЫ».
Эхо этой ментальной команды, этого ледяного, безжалостного приказа прокатилось по камням Хогвартса, заставляя вздрагивать даже тех, кто не был волшебником. Это был ультиматум. Вызов на дуэль. Публичный, зрелищный и беспощадный.
Щит Какю дрогнул под новым шквалом проклятий Волан-де-Морта, который, отвлечённый на Гарри, обрушил на них всю свою накопившуюся ярость. Усаги помогла Снейпу встать, и они, вместе с Какю, отступили под защиту усиленного щита, готовясь к отпору.
Гарри не двигался с места. Страх был. Огромный, всепоглощающий, леденящий. Но сильнее его было что-то другое. Спокойствие. Та самая холодная, выкованная в боях и потерях, в долгих тренировках и тихих медитациях решимость, которую в него вложили и Дамблдор, и его приёмные родители, и все, кто верил в него. Он видел ожившие огни в окнах замка — там, наверху, шла битва, его друзья сражались и умирали. Он видел Волан-де-Морта, его последний крестраж, шипящую Нагайни, извивающуюся у его ног.
Он не собирался сдаваться. И не собирался идти умирать по чужому, жестокому приказу. Он шёл сражаться. За свою жизнь. За жизнь всех, кто был в этом замке. За Снейпа, который, оказывается, заслуживал шанса на свободу. За МакГонагалл, за каждого ученика, за каждого члена Ордена. За Харуку, Мичиру, Сецуну, Хотару, за всех Воинов, которые сделали его своим, которые научили его, что сила — это не разрушать, а защищать.
Последняя битва не просто настала. Она уже шла. Она кипела в стенах Хогвартса, и её исход зависел от него. И Гарри Поттер — избранный, сын воительниц, ученик, друг, защитник — поднял свою палочку, сделал глубокий, последний вдох и шагнул из тени навстречу тьме. Чтобы положить ей конец. Здесь и сейчас.
Продолжение следует…