Дитя внешнего круга

Первые дни в Токио для Рона и Гермионы были похожи на попадание в самый захватыивающий и одновременно самый запутанный квест, какой только можно было вообразить. Всё здесь было иным: звуки — от мелодичных звонков на переходах до тихой, почти медитативной музыки, льющейся из уличных динамиков; запахи — одуряющий аромат жареных осьминожков такояки с одной улочки соседствовал с тонким, едва уловимым запахом ладана из крошечного храма, затерявшегося между неоновых вывесок; ощущения — безумная, но на удивление упорядоченная суета мегаполиса, где миллионы людей двигались, как единый организм, не сталкиваясь и не создавая хаоса.

Они гуляли по неоновым кварталам, где огромные экраны, уходящие в небо, показывали аниме-персонажей, рекламирующих всё, от автомобилей до зубной пасты, и замирали в благоговейной тишине древних садов, где каждый камень, каждый изгиб ручья, каждое дерево были выверены с такой тщательностью, что казались не природой, а воплощённой медитацией.

Изначально они воспринимали всё это как захватывающий, головокружительный аттракцион. Рон, вооружившись палочками для еды, вёл с ними настоящую битву, пытаясь укротить упрямые кусочки суши, которые норовили выскользнуть и упасть обратно в тарелку. Гермиона, с горящими глазами, фотографировала буквально всё подряд: от ультрасовременных туалетов с подогревом сидений и звуками водопада до древних, выщербленных временем каменных фонарей в саду храма.

Но вскоре они начали замечать тонкости, которые ускользнули от них в первые дни восторга. Как Харука и Мамору почти незаметно, но с идеальной точностью кланялись, встречая знакомых соседей, — угол наклона, продолжительность, даже положение рук имели значение. Как Мичиру аккуратно, почти ритуально, переставляла тапочки при переходе из комнаты в комнату, следя, чтобы они всегда были развёрнуты к выходу. Как даже шумная, неугомонная Усаги вдруг становилась сдержанной, тихой и почтительной, переступая порог святилища или разговаривая с пожилым продавцом.

Япония, они поняли, жила по невидимой, но очень прочной, всепроникающей сети правил, жестов и ожиданий. Правил, которые не написаны на стенах, но которые чувствует каждый, кто здесь родился.

Однажды вечером, когда они сидели за чаем в гостиной, обсуждая прошедший день, Сецуна, Ами и Тайки, заметив их лёгкое замешательство, молча поставили перед Роном и Гермионой по три аккуратных, тонких книги на английском языке. На обложках значилось: «Основы японского этикета для гостей», «Невербальная коммуникация: жесты, которые стоит знать» и «Традиции и современность в повседневной жизни Токио».

— Для более глубокого понимания контекста, — сухо пояснила Сецуна, отпивая чай. В её голосе не было насмешки, только спокойная, мудрая констатация факта.

— Это поможет избежать… неловких ситуаций, — добавила Ами с мягкой, ободряющей улыбкой, поправляя очки.

— И выжить, — с лёгкой, но вполне серьёзной усмешкой заключил Тайки, повторяя, видимо, чью-то старую шутку, которая здесь, видимо, была не шуткой вовсе.

Гермиона схватила книги с тем же энтузиазмом и благоговением, с каким обычно бралась за новые, самые сложные учебники. Для неё это был не просто список правил — это был ключ к разгадке целой цивилизации, её скрытая логика, её код. Она погрузилась в чтение с головой и уже на следующее утро, за завтраком, зачитывала вслух поразительные, шокирующие факты.

— Оказывается, нельзя, категорически нельзя воткнуть палочки для еды вертикально в рис! — восклицала она, глядя на свою тарелку с рисовой кашей с ужасом, будто та могла в любой момент взорваться. — Это символ смерти! Так делают только во время похоронных обрядов!

Рон, который в тот момент как раз собирался почесать голову палочками, замер и медленно опустил руку.

— И передавать что-то палочками другому человеку — тоже ужасная примета! — продолжала Гермиона, листая страницы. — А этот жест, «иди сюда», который мы делаем ладонью вверх… — Она показала, — здесь так подзывают только собак! Для человека это глубочайшее оскорбление!

— Так а как тогда подзывать человека? — спросил Рон, с ужасом осознавая, сколько раз он уже мог оскорбить прохожих, просто пытаясь подозвать Гарри в толпе.

— Ладонью вниз, — продемонстрировала Гермиона. — Как будто ты гладишь воздух.

Рон поначалу отмахивался от всех этих тонкостей.

— Да ладно, Гермиона, мы же гости, — заявил он с лёгкой беспечностью, махая рукой. — Нам всё простят. Ты видела, как я вчера чуть не уронил ту огромную вазу в магазинчике сувениров? Продавец даже бровью не повёл, только улыбнулся.

Но «прощение» длилось недолго.

На следующий день, на оживлённой, многолюдной улице, Рон, простудившись из-за кондиционера, громко, с чувством, высморкался в носовой платок. И тут же поймал на себе несколько шокированных, почти испуганных взглядов прохожих. Одна пожилая леди даже прижала руку к груди и ускорила шаг.

— Что я сделал не так? — прошептал он Гарри, чувствуя, как уши начинают гореть.

— Здесь так не делают, — тихо объяснил Гарри. — Это считается очень грубым. Нужно отойти в туалет или хотя бы в безлюдное место.

Чуть позже, пытаясь купить сувениры для семьи, Рон протянул деньги прямо в руки продавцу — по привычке, как делал в «Флориш и Блоттс». Продавец, вежливый мужчина средних лет, мягко, но твёрдо отступил на шаг и указал на маленький, изящный пластиковый поднос у кассы. Рон, красный как помидор, положил деньги на поднос, и продавец, взяв их оттуда, с поклоном отсчитал сдачу.

Кульминацией стал вечер, когда они играли в видеоигры с Хотару. Рон, увлечённый гонками, виртуозно обогнал соперника на последнем повороте и, вскочив с дивана, громко крикнул: «ДА!» — и радостно поднял руку с выставленным вверх большим пальцем.

Харука, наблюдавшая за этим из кресла с чашкой чая, фыркнула и не удержалась от комментария:

— Эй, Рон, осторожнее с пальцем. Здесь этот жест означает «мужчина», а не «всё круто». Ты сейчас сообщил нам, что ты мужчина. Что, в общем-то, и так было очевидно.

Рон застыл с поднятой рукой, осознавая, что только что, в пылу игрового восторга, «сообщил» всей комнате свой пол.

— А как тогда показать, что круто? — выдавил он.

— Для одобрения лучше так, — Харука показала знак «V» двумя пальцами, и Хотару, хихикая, подтвердила, что да, именно так.

Рон опустился на диван, чувствуя, как жар стыда заливает всё лицо. Он осознал, что его естественное, открытое, прямое поведение, которое в Британии было просто частью характера, здесь, в этом мире невидимых правил и уважения к чужому пространству, могло случайно обидеть или поставить в неловкое положение этих невероятно гостеприимных людей.

В тот же вечер он, с тяжёлым, но решительным вздохом, взял книгу «Основы этикета» и углубился в её изучение, как в самую сложную книгу по зельеварению.

— Ты права, — мрачно признался он Гермионе, когда они остались одни в гостевой комнате. — Тут без инструкции действительно не выжить. Как они сами во всём этом не путаются? У них что, специальный чип в голове?

— Просто они этому учились с детства, — ответила Гермиона, не отрываясь от своей книги. — Это часть их. Как для нас — история Хогвартса или правила квиддича. Просто мы никогда не думали, что правила могут быть… везде.

Гарри, наблюдавший за этими метаморфозами, сидел в углу и тихо улыбался. Он прошёл через это много лет назад — те же сомнения, ту же неловкость, то же желание всё бросить и вернуться к привычному. Но он помнил, как терпеливо Мичиру объясняла ему разницу между поклонами, как Сецуна поправляла его осанку, как Харука, смеясь, показывала, что «этот жест означает вовсе не то, что ты думаешь». Теперь он с лёгкостью переключался между британской непосредственностью и японской сдержанностью, чувствуя себя как дома в обоих мирах, которые так долго казались ему чужими.

Постепенно, с книгами в головах и бесконечной помощью терпеливых, мудрых друзей, Рон и Гермиона начали встраиваться в этот новый для них ритм. Они научились правильно кланяться при встрече и прощании, перестали громко разговаривать в метро и узнали, что на комплимент здесь нужно обязательно скромно отвернуться и сказать что-то вроде «всё ещё учусь» или «вы слишком добры».

Япония перестала быть для них просто экзотическим, суетливым, немного пугающим фоном. Она начала открываться им как сложный, красивый, уважительный мир, в котором есть своя, глубокая и стройная внутренняя логика. И, как ни странно, эти правила, вместо того чтобы сковывать их, дали им странное, новое ощущение уверенности. Они больше не были просто растерянными туристами, которые тыкались во все углы. Они стали гостями, которые стараются. Которые уважают. Которые хотят понять.

Для семьи Гарри, наблюдавшей за этим, это было лучшим комплиментом, чем любые слова. Рон и Гермиона не просто принимали их мир — они учились жить в нём.

— Ты видел, как Рон поклонился бабушке из соседнего дома? — шепнула Мичиру Харуке однажды вечером. — Почти идеально.

— А Гермиона вчера в магазине всё делала правильно, — усмехнулась Харука в ответ. — Даже японцы не всегда так умеют.

Они переглянулись и улыбнулись. Хорошие друзья у их мальчика.

***

С течением недель Рон и Гермиона не просто адаптировались к жизни в Токио — они по-настоящему, глубоко влились в огромную, шумную, невероятную семью Гарри. И у каждого из его самых близких в их сердцах сложилось своё, яркое, неповторимое впечатление.

***

Харука Тено.

Для ребят Харука быстро стала олицетворением неукротимой, почти стихийной свободы. Её энергия была заразительной — когда она входила в комнату, казалось, даже воздух начинал двигаться быстрее. Её уверенность была абсолютной, без малейшего намёка на показную браваду.

— Она похожа на ветер, — сказал как-то Рон, наблюдая, как она со смехом влетает в дом после утренней пробежки, растрёпанная, раскрасневшаяся, с глазами, горящими жизнью. — Не поймаешь, не предскажешь, но когда она дует в спину — чувствуешь, что можешь лететь.

Узнав, что она профессиональная мотогонщица, они испытали настоящий, оглушительный шок. Гермиона сначала не поверила, пока Харука, заметив их сомнения, с ленивой, довольной улыбкой не пригласила их в свой гараж. Это было не просто помещение для машин — это был храм скорости. Сверкающие хромом мотоциклы, ровные ряды трофеев на самодельных полках, огромные фотографии с подиумов, где Харука, вся в блеске конфетти, поднимала над головой кубки.

— Это… всё ваше? — выдохнул Рон, разглядывая золотую статуэтку с гравировкой «Чемпион мира».

— Наше, — небрежно бросила Харука, поглаживая бак одного из мотоциклов. — Это, например, мой первый гонорар. А это призовые за сезон, когда я решила, что хватит гонять по трекам, пора подумать о будущем.

А когда она небрежно упомянула, что именно на её гоночные гонорары и умные инвестиции был куплен этот просторный, светлый особняк в одном из самых престижных районов Токио, их уважение переросло в нечто, очень похожее на благоговейный трепет. Она была не просто крутой — она была успешной, независимой и невероятно щедрой женщиной, которая построила дом для своей необычной, собранной из осколков семьи.

— Она не просто гонщица, — прошептала Гермиона Рону позже. — Она архитектор собственной жизни.

***

Мичиру Кайо.

Если Харука была ветром, то Мичиру была океаном. Спокойная, улыбчивая, с невероятным, почти сверхъестественным чувством гармонии, она умела одним своим присутствием гасить любые конфликты и разгонять любые тревоги.

Гермиона особенно сблизилась с ней. Однажды вечером, когда они зашли в гостиную, чтобы взять книгу, они застали Мичиру одну. Она сидела у открытого окна, и в комнате разливалась музыка. Скрипка плакала и смеялась, стонала и ликовала, и это было так пронзительно красиво, что у Гермионы неожиданно защипало в глазах. Она не знала этого произведения, но оно говорило с ней на языке, понятном без слов — о любви, о потере, о надежде.

— Когда ты играешь, — призналась она позже, сидя с Мичиру в саду и попивая зелёный чай, — я чувствую, будто плыву. Всё внутри успокаивается и выстраивается в идеальный порядок. Как будто музыка стирает все лишние мысли.

Мичиру, улыбнувшись той своей особенной, тёплой улыбкой, положила руку ей на плечо.

— Музыка — это дыхание мира, Гермиона. Если ты умеешь её слушать, она всегда приведёт тебя к ответу.

Она стала для них тихой, надёжной гаванью, источником мудрости и нежной заботы, которая проявлялась в идеально заваренном чае, в вовремя сказанном ободряющем слове, в умении разрешить любой спор одним тихим, но невероятно весомым аргументом.

***

Сецуна Мейо.

Сецуна вызывала у Гермионы почтительное, граничащее с лёгким мистическим трепетом восхищение. Её знания казались безграничными, её советы — всегда попадали в самую суть проблемы, а её спокойствие было таким абсолютным, что, казалось, могло успокоить бурю.

— Мне кажется, она знает то, чего не должна, — как-то шепнула Гермиона Рону, когда они вышли из комнаты, где Сецуна только что дала им несколько советов по изучению сложных разделов трансфигурации. — Она говорит о последствиях, как будто уже видела, чем всё закончится. Как будто… она уже прожила эти ситуации.

Сецуна редко говорила лишнее, но каждое её слово было взвешено и значимо. Она научила Рона нескольким сложным, изящным приёмам фехтования, от которых он пришёл в полный восторг и потом ещё неделю оттачивал их в саду. А Гермионе она однажды, без лишних слов, протянула пару древних, пожелтевших манускриптов по теории магии, которых, она точно знала, не было даже в запретной секции библиотеки Хогвартса.

— Прочитай, — сказала она. — Здесь есть ответы на вопросы, которые ты ещё не научилась задавать.

***

Хотару Томоэ.

Хотару была, пожалуй, самой загадочной для них. С одной стороны — обычная, жизнерадостная, немного застенчивая девочка, увлечённая книгами, растениями и обожающая своего старшего брата Гарри. Она смеялась над шутками, краснела от комплиментов и увлечённо рассказывала о том, как ухаживает за садом.

С другой — в её глазах, особенно когда она задумывалась или слушала разговоры взрослых, мелькала глубина, не по годам мудрая и спокойная. Однажды за ужином разговор зашёл о цикличности жизни и природе смерти, и Хотару, спокойно, с терминологией учёного-биолога, начала рассуждать о том, как энергия не исчезает, а лишь трансформируется, и о том, что конец — это всегда новое начало.

— Это как с растениями в саду, — говорила она, аккуратно нарезая овощи в своей тарелке. — Они умирают зимой, но их семена сохраняют жизнь, чтобы весной всё началось заново. Смерть — это не конец, а переход. Возможность нового пути.

Рон поперхнулся тыквенным соком и закашлялся, а Гермиона замерла с вилкой в воздухе, глядя на девочку, которая, казалось, только что описала космологическую теорию с той же лёгкостью, с какой обычно говорит о погоде.

— Ребёнок быстро учится, — мягко парировала Мичиру, но в её глазах читалось что-то большее — понимание, гордость, и лёгкая, едва заметная грусть.

Для Рона и Гермионы было странно и немного жутковато слышать такие вещи от ребёнка, но они уже привыкли принимать эту семью со всеми её удивительными, необъяснимыми странностями.

***

Но самым большим культурным шоком, превзошедшим даже сложные правила этикета и неожиданные бытовые традиции, стало для них постепенное осознание природы отношений двух женщин, вырастивших Гарри. Выросшие в волшебном мире, который в этом отношении был столь же консервативен, как и магловская Британия, они никогда открыто не сталкивались с такими парами.

Сначала они не замечали. Или, может быть, их мозг отказывался замечать очевидное, встраивая увиденное в привычные рамки «близкой дружбы». Но это «близкая дружба» включала в себя слишком много нежных касаний, слишком много долгих, полных понимания взглядов, слишком много моментов, когда Харука небрежно, но с такой собственнической нежностью обнимала Мичиру за талию или целовала её в щёку при встрече.

Видеть всё это поначалу было смущающе и немного растерянно. Рон отводил глаза, Гермиона старательно делала вид, что изучает книгу. Они не знали, как реагировать, как себя вести, говорить об этом или делать вид, что ничего не происходит.

Но больше всего их поразило не само это открытие, а абсолютная, безоговорочная нормальность происходящего. Никто в доме — ни Харука, ни Мичиру, ни тем более Гарри или Хотару — не делали из этого тайны, не прятались. Они просто были парой. Самой обычной, самой крепкой парой. И все вокруг — Усаги, Макото, Рей, Ами, все остальные — относились к этому именно так. Без лишних вопросов, без удивлённых взглядов, без неловких пауз.

— Они известны, — как-то невзначай сказала Минако, показывая им старый номер модного журнала со статьёй о талантливой художнице Мичиру Кайо и её музe-гонщике Харуке Тено. — Все в мире искусства и гонок знают, что они вместе. И все восхищаются ими. Несмотря на, или, может быть, благодаря.

Постепенно, день за днём, смущение начало отступать. Оно сменилось сначала осторожным принятием, а затем — глубочайшим, искренним уважением. Они видели, какая между ними любовь — спокойная, надёжная, прошедшая через испытания временем. Какая поддержка — молчаливая, но абсолютная. Какая сила — не ломающая, а созидающая.

— Знаешь, — сказал как-то Рон, глядя, как Харука, вернувшаяся с тренировки, усталая, но счастливая, опускается на диван, а Мичиру, не говоря ни слова, подаёт ей чай и садится рядом, кладя голову ей на плечо. — Мне кажется, я начинаю понимать.

— Что? — спросила Гермиона.

— Что любовь может выглядеть по-разному. Но настоящая любовь всегда чувствуется. Её не спрячешь, как бы ни старался.

Гермиона посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то новое, что-то, чего Рон не мог прочитать.

— Ты прав, — сказала она тихо. — Не спрячешь.

Это была не «странность», не отклонение от нормы. Это была просто ещё одна грань этой удивительной, невероятной семьи — семьи, которая ломала все их прежние представления о мире и показывала, что дом и любовь могут быть бесконечно разными, бесконечно сложными, и от этого становиться только крепче, только глубже, только настоящее.

И Гарри, выросший в этой атмосфере безусловной, ничего не требующей, абсолютной любви и принятия, казался им теперь не тем несчастным сиротой, которого они встретили на первом курсе, не мальчиком, которого пожалели чужие люди. Он был одним из самых счастливых, самых защищённых людей на свете. Потому что его дом был построен не на крови и не на долге, а на любви. Самой настоящей, самой сильной.

***

Если родители и сестра Гарри стали для Рона и Гермионы новым, невероятным понятием о семье — тёплой, принимающей, построенной на любви, а не на крови, — то его «тётушки» — Усаги, Ами, Рей, Макото и Минако — открыли им целую вселенную женской дружбы, поддержки и совершенно разных, но удивительно гармонично сочетающихся характеров.

***

Усаги Цукино.

Усаги с первой встречи захватила их вихрем своей энергии. Она была как живое воплощение радости — громкая, смешливая, способная заговорить о чём угодно, от вкуса нового мороженого до теории происхождения Вселенной (пусть и с весьма своеобразными, но от этого не менее увлекательными выводами). Для Рона и Гермионы, привыкших к британской сдержанности, она была «лучом света в тёмном царстве», как выразился Рон после одного особенно шумного и весёлого вечера, когда Усаги устроила импровизированную караоке-битву с Минако.

Однако они быстро заметили, что за этой безудержной, почти детской веселостью скрывается что-то ещё. Они видели, как её взгляд иногда становился необычайно серьёзным и дальновидным, особенно когда она смотрела на Гарри или своих подруг, и в такие моменты она казалась не просто девушкой-подростком, а кем-то гораздо старше, мудрее, словно за её голубыми глазами скрывались тысячи прожитых жизней.

А главная загадка, которая не давала им покоя, крутилась вокруг маленькой чёрной кошки с золотым полумесяцем на лбу, которая, казалось, никогда не покидала Усаги. Она сидела у неё на коленях, спала на её подушке, а иногда Рон с Гермионой были в этом уверены, они видели, как кошка смотрит на Усаги с выражением, которое у людей называлось бы «бесконечная преданность».

— Это Луна, — представляла её Усаги, и кошка, словно в подтверждение, мурлыкала и тёрлась о её руку.

— Она… очень похожа на Артемиса, — заметил как-то Рон, присматриваясь к кошке с растущим любопытством. — Только… наоборот. Чёрная и белая. Как негатив.

— Они пара, — просто объяснил Гарри, улыбаясь. — Можно сказать, муж и жена. И очень близкие друзья.

Это добавляло Усаги ещё больше загадочности. Какая обычная девушка носит с собой говорящую (они были почти уверены, что кошки как-то общаются между собой) кошку, которая состоит в паре с котом их лучшего друга? Ответов не было, а спрашивать прямо казалось неудобным — в этой семье было столько странностей, что к ним уже начинали привыкать.

***

Ами Мизуно.

Если Усаги была сердцем их круга, то Ами, несомненно, была его мозгом. Гермиона нашла в ней родственную душу почти мгновенно. Ами могла поддержать разговор на любую научную тему — от квантовой физики до древней истории, причём её знания были не просто заучены из учебников, а глубоко проанализированы и прочувствованы. У неё был собственный, невероятно логичный и стройный взгляд на мир.

— Она соображает быстрее компьютера, — в изумлении сказала как-то Гермиона, после того как Ами за пару минут решила сложнейшую математическую головоломку, над которой они бились с Роном полчаса. — Как у тебя это получается?

— Просто нужно видеть структуру, — скромно ответила Ами, поправляя очки. — Любую задачу можно разложить на составляющие. Как заклинание. Как… как формулу.

Все в компании, включая Гарри, с уважением и любовью называли Ами «мозгом команды». Рон и Гермиона снова переглянулись при этих словах — какая ещё «команда»? — но вопрос повис в воздухе, добавив ещё один штрих к общей, всё более густой таинственности.

***

Рей Хино.

Знакомство с Рей стало для них погружением в мир духовного и мистического, о существовании которого они, выросшие в рациональной магии Хогвартса, даже не подозревали. Узнав, что она — мико, жрица синтоистского храма, они были поражены. Рей обладала спокойной, почти царственной уверенностью и проницательным, глубоким взглядом, от которого, казалось, нельзя было укрыться. Она словно видела человека насквозь.

Они стали свидетелями того, как она гадает на священных табличках омикудзи, истолковывая выпавшие знаки с пугающей точностью, или как подолгу, часами, смотрит на огонь в храмовом очаге, её лицо становясь безмятежным и отстранённым, словно она видела что-то, скрытое от обычных глаз.

— Огонь показывает многое, — как-то загадочно сказала она, встретившись взглядом с изумлённой Гермионой. — Тени прошлого и отсветы возможного будущего. Он не лжёт.

А её ручные вороны, Фобос и Деймос, которые всегда были где-то рядом — каркали с веток деревьев, сидели на крыше, а иногда, к изумлению Рона и Гермионы, усаживались Рей на плечи, как на насест, — делали её образ совершенно завершённым. Рей была для них живым, загадочным напоминанием о том, что мир полон не только научных, но и глубоко духовных, необъяснимых тайн.

***

Макото Кино.

Макото покорила их с первого же дня. Точнее, с первого же её домашнего пирога. Высокая, сильная, с добрыми, тёплыми глазами, она оказалась невероятно мягкой, заботливой и гостеприимной. Её кулинарный талант был поистине магическим в самом прямом смысле этого слова: каждое утро в доме начиналось с умопомрачительного аромата свежей выпечки, а после долгих, утомительных прогулок по городу их всегда ждал какой-нибудь новый, невероятный десерт или сытное, наваристое рагу.

— Она не готовит, она творит! — объявил Рон, замирая в благоговейном восторге перед очередным шоколадным фонданом, который таял во рту, оставляя послевкусие счастья.

Макото всегда улыбалась их похвалам, немного смущаясь и отводя взгляд. Она была той тихой, но невероятно прочной, надёжной опорой, на которой, казалось, держалось уютное тепло их общего дома. Когда Рон случайно порезал палец, помогая на кухне, Макото мгновенно оказалась рядом, перевязала рану и, несмотря на его протесты, не пускала к ножам до самого вечера, угощая пирожными и рассказывая смешные истории из детства.

***

Минако Айно.

Минако была такой же яркой, живой и жизнерадостной, как Усаги, но её энергия, в отличие от рассеянной энергии подруги, была направлена в одно, чётко определённое русло — к мечте. Узнав, что она уже несколько лет участвует в конкурсах и кастингах, чтобы стать профессиональным айдолом, Рон и Гермиона были очарованы её целеустремлённостью.

Минако могла спонтанно запеть посреди комнаты, отточенно, с профессиональной грацией отработать танцевальное движение или с горящими, почти безумными глазами рассказать о закулисных интригах мира шоу-бизнеса. Её оптимизм и вера в себя были заразительны.

— Я стану звездой! — заявила она им однажды с такой уверенностью, что оставалось только верить. — Я чувствую. Это моя судьба.

Она показала им другую, современную, гламурную, устремлённую вперёд грань Японии, далёкую от тихих храмов и древних садов. И они смотрели на неё, слушали её мечты и чувствовали, что у неё действительно всё получится. Потому что Минако была из тех, кто не умеет проигрывать.

Каждая из этих девушек была уникальна, непохожа на других, но вместе они образовывали невероятно крепкое, живое, дышащее целое. И Рон с Гермионой, наблюдая, как они легко общаются, мгновенно понимают друг друга с полуслова, подшучивают и мгновенно, как единый организм, объединяются, если кому-то нужна помощь, всё больше понимали: «команда» — это не случайное, пустое слово. За весёлыми посиделками, совместной готовкой, гаданиями на огне и громкими мечтами о сцене здесь скрывалось что-то большее. Что-то, что связывало их всех с Гарри и его необычной семьёй не просто узами дружбы, а чем-то гораздо более глубоким, значимым и, возможно, опасным. Но пока что, сидя в уютной гостиной, слушая, как Минако поёт под аккомпанемент Мичиру, а Усаги спорит с Рей о том, какой вкус у нового мороженого лучше, они были просто рады быть частью этого солнечного, шумного и невероятно вкусно пахнущего круга.

***

Круг «родственников» Гарри, как выяснилось, был ещё шире и разнообразнее. Помимо яркого, ослепительного созвездия девушек, Рону и Гермионе представили и молодых людей, которые оказались не менее интересными, загадочными и неожиданными личностями.

***

Мамору Чиба.

Мамору произвёл на них впечатление идеального баланса. Он был спокоен, учтив, обладал тонким, но незлобивым чувством юмора, которое проявлялось в точных, вовремя сказанных, почти афористичных фразах. В нём чувствовалась взрослая, почти отцовская ответственность, особенно когда он был рядом с младшими или давал Гарри какой-нибудь практичный, взвешенный совет.

Поэтому настоящим, оглушительным шоком для Рона и Гермионы стало известие, что он — жених Усаги. Они смотрели на неё — вечную, непоседливую, взрывную девочку-подростка, которая могла в любой момент начать есть мороженое прямо из ведёрка или громко заплакать над глупым фильмом, — и на него, казавшегося таким взрослым, собранным, серьёзным, и никак не могли связать эти два образа воедино.

— Но… вам же… — осторожно начала Гермиона, пытаясь подобрать слова, чтобы не показаться бестактной.

— Нам ещё нет восемнадцати, — с лёгкой, понимающей улыбкой закончил за неё Мамору, словно читая её мысли. — Свадьбу планируем, когда достигнем совершеннолетия. А пока… — Он бросил ласковый, полный нежности взгляд на Усаги, которая в этот момент что-то громко и увлечённо рассказывала Хотару, жестикулируя так, что чуть не опрокинула вазу, — мы просто растем вместе. Учимся друг у друга. Ждём.

Эта глубокая, серьёзная, не по годам зрелая привязанность, несмотря на их юный возраст, заставила Рона и Гермиону задуматься о том, насколько по-разному могут складываться отношения в этой невероятной, ломающей все шаблоны семье. И что такое «растем вместе», возможно, значит для них гораздо больше, чем просто красивые слова.

***

Сейя, Тайки, Ятен.

Если Мамору был олицетворением земной надежности и спокойной уверенности, то Сейя, Тайки и Ятен казались сошедшими прямо со страниц глянцевого журнала, посвящённого современной поп-культуре. Узнав, что они — участники невероятно популярной музыкальной группы «Три звезды», о которой даже в магической Британии ходили смутные, но громкие слухи, Рон и Гермиона были потрясены до глубины души.

Они и раньше слышали это название вскользь, но теперь звёзды мирового масштаба оказались на расстоянии рукопожатия, в гостиной их друзей. Парни были обаятельны, стильны, безупречно одеты и, что удивительнее всего, совершенно естественны и просты в общении. Они могли часами, увлечённо говорить о музыке, о тонкостях исполнения, о любимых композиторах, а однажды, к восторгу всех, устроили небольшой, импровизированный акустический концерт прямо в гостиной. Для Рона и Гермионы, выросших на волшебном радио и пластинках, их живая, чистая музыка стала настоящим, оглушительным откровением.

— Мы можем достать для вас билеты, если хотите, — как-то небрежно, будто речь шла о походе в кино, предложил Сейя. — На закрытые выступления. Для друзей.

Это «для друзей» прозвучало особенно значимо, особенно тепло. Они были знаменитыми, но здесь, в этом уютном доме, они были просто Сейя, Тайки и Ятен — чуть отстранённые, немногословные, но доброжелательные и надёжные парни из круга Гарри. Ничто, конечно, не намекало им на их истинную, звёздную природу посланников далёкой планеты. Для британских гостей они навсегда остались талантливыми, успешными музыкантами с невероятными связями в мире шоу-бизнеса.

***

Принцесса Какю.

Последней в этом удивительном, долгом параде знакомств стала девушка по имени Какю. Она представилась просто как подруга «Трёх звёзд» и давняя знакомая всей компании. У неё было странное, красивое, почти музыкальное имя, спокойные, плавные манеры и необычайно проницательный, тёплый, словно освещающий изнутри взгляд.

Она говорила мало, но всегда к месту, а её интуиция порой поражала их до глубины души. Как-то раз, совершенно неожиданно, она мягко посоветовала Гермионе проверить застёжку на сумке, и та, к своему ужасу, обнаружила, что та вот-вот сломается, и все её драгоценные книги и записи могут выпасть на пол. В другой раз она тихо сказала Рону, что ему стоит сегодня быть осторожнее с острыми предметами, и вечером, открывая банку с газировкой, он едва не порезался, и только её предупреждение заставило его быть внимательнее.

Никто не представил её как принцессу. Для Рона и Гермионы она была просто Какю — немного загадочной, не от мира сего, очень доброй и невероятно чуткой девушкой, чьё присутствие, казалось, добавляло любой комнате спокойствия, гармонии и лёгкого, необъяснимого света. Мысль о том, что она может быть настоящей, правящей принцессой из другого, далёкого мира, даже не приходила им в голову — после всех уже пережитых шокирующих открытий это показалось бы уже слишком даже для этого удивительного, постоянно удивляющего дома.

***

Таким образом, огромный, пёстрый пазл окружения Гарри сложился для них в единую, удивительную картину. Каждый человек в ней был яркой, неповторимой индивидуальностью, но вместе они создавали то самое, ни с чем не сравнимое чувство безоговорочной защиты, абсолютной принадлежности и глубокой, всепоглощающей любви, которое Рон и Гермиона теперь ясно видели в своём друге.

Они понимали, почему Гарри, прошедший через такое, остался светлым и открытым. Он вырос в окружении людей, для которых любовь была не просто словом, а самой основой, тканью их жизни. И это было, пожалуй, самое главное открытие этого лета.

***

Токио открывался Рону и Гермионе не только как город контрастов — между древними храмами и футуристическими небоскрёбами, между тихими садами и оглушительной неоновой суетой, — но и как место, где реальность причудливо, почти невероятно переплеталась с городскими легендами, мифами и поп-культурой.

Помимо храмов, садов и небоскрёбов, их повсюду, куда бы они ни пошли, преследовали… плакаты. Яркие, красочные, стилизованные под аниме и мангу, они висели на стенах, на рекламных щитах, на боках автобусов, на футболках прохожих. На них были изображены девушки и юноши в изящных, но явно боевых костюмах в стиле «Сейлор-фуку» — белые топы, мини-юбки, банты и перчатки. У каждой фигуры был узнаваемый символ: Луны, Меркурия, Марса, Юпитера, Венеры, Урана, Нептуна, Плутона, Сатурна. Были и другие, с символами, которых они не знали, — стилизованные звёзды, кометы, какие-то незнакомые планеты.

— Кто это? — спросил Рон, указывая на огромный, подсвеченный баннер над оживлённым перекрёстком Сибуи, где сияющая фигура с лунным серпом в руке и развевающимися золотистыми волосами парила над силуэтом города, залитого светом.

— А, это Сейлор воины! — с неподдельным, заразительным энтузиазмом ответила Минако, которая в тот день была их гидом по городу. Её глаза загорелись, она даже остановилась и посмотрела на баннер с явным удовольствием. — Защитницы Токио! Они появляются, когда городу угрожает опасность, чтобы сражаться со злом и несправедливостью!

— Как супергерои? — уточнила Гермиона, с интересом разглядывая плакат с Сейлор Марс, чьи огненные стрелы выглядели на удивление реалистично, почти фотографически, а чёрные волосы развевались на невидимом ветру.

— Да, типа того! — засмеялась Минако, и в её смехе было что-то… личное, что ли, что заставило Гермиону на мгновение нахмуриться. — Но наши, местные! Не приезжие из-за океана. Они настоящие герои! Многие им поклоняются.

Чем больше они гуляли по городу, тем чаще они видели этих персонажей. На рекламе газировки, на которой Сейлор Мун держала бутылку, подмигивая зрителю. В виде фигурок, аккуратно выставленных в витринах магазинов игрушек, от простых до коллекционных, стоимостью в целое состояние. На футболках у прохожих всех возрастов — от школьников до пожилых дам. Легенда о Сейлор воинах была здесь повсюду, неотъемлемой, живой частью поп-культуры и городского фольклора.

Большинство людей, судя по обрывкам разговоров, которые они слышали в кафе и метро, считали их мифом, красивой, вдохновляющей историей для подрастающего поколения — вроде сказаний о рыцарях Круглого стола. Но некоторые — особенно подростки и молодые люди — говорили о них с непоколебимой, почти религиозной верой, как о чём-то реальном, существующем здесь и сейчас.

И тут воспоминание острой, пронзительной иглой кольнуло Гермиону. Она резко повернулась к Гарри, который шёл рядом, делая вид, что рассматривает витрину.

— Гарри, та девушка… которая встретила нас на вокзале и… телепортировала нас, помнишь? — спросила она, понизив голос почти до шёпота. — Она же представилась… как Сейлор Мун? — Она показала на плакат с лунной воительницей, вокруг которой вились серебряные ленты. — Это одна из них?

Гарри немного замялся, быстро обменявшись коротким, многозначительным взглядом с Минако. Гермиона заметила этот взгляд. Она вообще многое стала замечать в последнее время.

— Э… да, — ответил он, подбирая слова. — Можно сказать так. Она… помогает. Вся эта компания… они часто помогают. Когда нужно.

— Но она же была реальной, — настаивал Рон, тоже понижая голос до заговорщического шёпота и оглядываясь, будто за ними могли следить. — Мы её видели. Она нас перенесла через полгорода без палочки, без заклинаний, даже без звука! Значит, они и правда существуют? Эти Сейлор воины — не просто легенда?

— В Токио много необычного, — уклончиво, но с лёгкой, загадочной улыбкой сказала Минако. — Легенды иногда оказываются правдой. Просто не все готовы в это поверить. И, может быть, не всем это нужно знать.

Для Рона и Гермионы это было одновременно захватывающе, странно и… немного тревожно. Они жили в мире волшебства, который тщательно, до маниакальности скрывался от магловского мира. Существовал целый Статут секретности, Министерство магии следило за его соблюдением, и за раскрытие тайны можно было угодить в Азкабан. А здесь, в этом огромном, суматошном, сверхсовременном Токио, сверхъестественное, казалось, было выставлено напоказ, превращено в товар, в бренд, в часть массовой культуры. Люди носили футболки с изображением своих защитников, покупали фигурки, рисовали комиксы. Истина была у всех на виду, но никто, казалось, не воспринимал её всерьёз.

Они даже купили пару фигурок на память — Сейлор Меркурий и Сейлор Марс, потому что те своими короткими стрижками и серьёзными выражениями лиц напомнили им Ами и Рей. Гермиона спрятала их на дно своей сумки, чувствуя себя немного глупо, но в то же время с какой-то странной, необъяснимой нежностью. Ирония этой покупки была от них пока скрыта за плотной завесой незнания.

Они проводили вечера с Усаги, которая, запихивая в рот третью порцию мороженого, могла всерьёз рассуждать о судьбе и предназначении. Болтали о еде с Макото, которая знала десятки рецептов соусов и могла часами обсуждать их достоинства. Слушали рассуждения Ами о квантовой запутанности и её связи с магией. Наблюдали за тихими, сосредоточенными медитациями Рей перед огнём. Восхищались тем, как Харука и Мичиру, совершенно разные, дополняли друг друга в каждом жесте. Общались с Мамору, который всегда знал, как найти выход из любой ситуации, и с «Тремя звёздами», которые иногда исчезали на несколько дней, а потом возвращались с новыми историями о гастролях.

Но связь между этими живыми, тёплыми, смеющимися, спорящими из-за еды людьми и яркими, сияющими, героическими фигурами на плакатах их мозг отказывался проводить. Слишком нереально. Слишком… сказочно. Защитницы Вселенной в матросках, сражающиеся с монстрами и спасающие планеты, не могли быть теми же самыми людьми, что учили Рона правильно держать палочки для еды, сердились, когда он путал соевый соус с уксусом, и пели для них трогательные акустические баллады в гостиной при свете свечей.

Это были просто совпадения. Городские мифы, которые эксплуатирует реклама. И, возможно, какие-то особые, очень специфические магические способности у некоторых их новых знакомых — вроде той самой невероятной телепортации, которую они наблюдали. В конце концов, мир полон чудес. В Хогвартсе они видели и не такое.

Таким образом, правда висела у них прямо перед носом, яркая, очевидная, как неоновый знак в ночи Сибуи. Но они смотрели на неё сквозь призму своего воспитания, своего опыта, своих привычных, уютных представлений о мире, отфильтровывая всё, что не вписывалось в привычную картину. Они знали о волшебниках, о философском камне, о василиске, о Тёмном Лорде. Но идея о том, что их весёлая, крикливая, вечно голодная подруга Усаги — это легендарная Сейлор Мун, защитница Луны и всего доброго во Вселенной, казалась им куда более фантастичной, чем любая магия Хогвартса.

— Мне кажется, ты слишком много думаешь, — сказал Рон, когда они уже подходили к дому, и Гермиона в сотый раз за день задумчиво посмотрела на плакат с Сейлор Мун.

— Может быть, — вздохнула она, встряхивая головой, словно пытаясь выбросить из неё навязчивые мысли. — Но это всё очень странно. Слишком много совпадений.

— В этом доме всё странно, — философски заметил Рон, толкая калитку. — Я уже решил просто наслаждаться и не пытаться всё понять.

Они вошли в сад, где их уже ждал Гарри, машущий им с крыльца. И на секунду, когда солнечный луч упал на его лицо, Гермионе показалось, что за его спиной мелькнула тень с золотым полумесяцем. Но она моргнула, и видение исчезло.

Правда ждала своего часа. Тихо, терпеливо, прячась за улыбками, совместными ужинами и безмятежностью тёплого, бесконечно длинного лета.

Продолжение следует…