Часть 3
Прошло несколько лет.
Гарри стоял перед большим зеркалом в прихожей особняка и не узнавал себя. Из зеркала на него смотрел совсем другой мальчик — не тот затравленный, худой, похожий на воробышка ребёнок, который когда-то, дрожа от страха, вцепился в руку Сецуны и шагнул в неизвестность.
Теперь это был крепкий, загорелый мальчишка с ясными зелёными глазами, в которых вместо вечной настороженности и печали сияли тепло, любопытство и озорные искорки. Очки всё ещё были на нём — от них никуда не деться, — но лицо округлилось, исчезла болезненная бледность, а на щеках появился здоровый румянец. Волосы, всё такие же непослушные, торчали в разные стороны, но теперь это выглядело не признаком запущенности, а забавной деталью обаятельного мальчишки.
— Гарри! Завтракать! — донеслось из кухни.
Голос Мичиру. Такой же мягкий и мелодичный, как всегда, но теперь в нём звучала та особенная, материнская нотка, от которой у Гарри каждый раз теплело в груди.
— Иду, мама Мичиру! — крикнул он в ответ и, в последний раз взглянув на себя в зеркало, улыбнулся.
Да, он изменился. Очень сильно. И дело было не только в том, что он наконец-то начал нормально есть (спасибо Макото, чьи пирожки могли кого угодно поставить на ноги). И не в том, что у него появилась своя комната — светлая, уютная, залитая солнцем, с кроватью, на которой можно было лежать звёздочкой, раскинув руки, и никто не кричал, что он занимает слишком много места.
Самым трудным, самым главным и самым удивительным испытанием для него стал язык.
Японский.
Гарри до сих пор помнил тот первый день, когда Мичиру принесла ему тонкую тетрадку в клетку и показала первые знаки. Они казались ему тогда настоящей тайнописью, замысловатыми узорами, которые невозможно запомнить. Катакана и хирагана — два алфавита, которые надо было выучить, прежде чем даже подступиться к иероглифам.
Первые недели были сущим адом. Гарри сидел за столом, сжимая в вспотевшей ладошке ручку, и смотрел на «あ», «い», «う» совершенно пустыми глазами. Они плыли перед ним, менялись местами, складывались в нечитаемые комбинации. Он путал «つ» с «し», забывал, как пишется «ん», и однажды, совершенно отчаявшись, уткнулся лбом в тетрадку и разрыдался.
— Я никогда не выучу это! — всхлипывал он, размазывая слёзы по щекам. — Я тупой! Дядя Вернон всегда говорил, что я тупой и никчёмный, и он был прав! Я никогда не смогу! Никогда!
Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Просто вдруг почувствовал, как чьи-то тёплые руки обнимают его со спины, а мягкий, пахнущий морем и цветами голос шепчет на ухо:
— Тише, тише, маленький мой. Ты не тупой. Ты просто устал. И тебе страшно. Но всё будет хорошо.
Мичиру.
Она не стала его ругать или заставлять продолжать. Она просто сидела рядом, гладила по голове и ждала, пока выплачутся все слёзы, что копились годами. А потом, когда Гарри затих, уткнувшись носом в её плечо, она мягко взяла его руку в свою и обвела дрожащие линии «あ» в тетради.
— Смотри, Гарри. Этот знак похож на улитку, правда? Видишь завиток? А этот, «い», — как два друга, которые стоят рядом и держатся за руки. Давай попробуем ещё раз. Вместе. Я рядом.
И они попробовали. И ещё раз. И ещё.
Сецуна занималась с ним иероглифами. Она могла сидеть рядом часами, пока он корпел над «愛» — «любовь», который оказался самым сложным. Она не торопила, не повышала голос, только изредка поправляла движение кисти:
— Важно не скорость, Гарри. Важна точность. И чувство. Каждый иероглиф — это не просто знак. Это история. Смотри: здесь сердце, закрытое крышей, а внизу — ноги, которые идут к этому сердцу. Почувствуй его. Тогда запомнишь навсегда.
И Гарри чувствовал. Старался изо всех сил.
Харука взяла на себя разговорную речь. Она была строже, чем Мичиру, и могла заставить повторять одно и то же слово раз двадцать, пока произношение не становилось идеальным. Но с Гарри её строгость куда-то исчезала, сменяясь терпеливой настойчивостью и мягкими шутками.
— Нет-нет, Гарри, не «хоси», а «хо-ши», — говорила она, растягивая слоги и чуть трепля его по вихрастой макушке. — Смотри: «хоси» — это «хочу», а ты-то хотел сказать «звезда», да? Если перепутаешь, получится, что ты хочешь съесть небо. А небо, знаешь ли, не очень вкусное. Попробуем ещё раз.
Гарри смеялся и пробовал снова. И снова. И снова. Пока однажды у него не получилось идеально:
— Хо-ши!
— Молодец! — Харука довольно улыбнулась и взлохматила ему волосы. — А теперь идём есть. Мичиру напекла чего-то вкусного, и если мы не поторопимся, Хотару съест всё сама.
К обучению подключились и остальные. Это было похоже на какой-то весёлый, безумный, но невероятно тёплый марафон.
Усаги приходила раз в неделю и превращала уроки в игру. Она рисовала карточки с картинками, придумывала забавные истории про иероглифы, и Гарри, сам того не замечая, запоминал новые слова. Когда он ошибался, Усаги не ругалась, а смеялась вместе с ним и говорила: «Ничего страшного! Я сама в школе вечно всё путаю, и ничего, жива пока!»
Ами приносила книги. Много книг. Адаптированные рассказы, комиксы, детские энциклопедии. Она терпеливо объясняла грамматику, раскладывая предложения на части, как механизм часов.
— Видишь, Гарри? Здесь частица «は» указывает на тему, а «が» — на субъект действия. Это сложно, но если понять логику, станет легче.
Гарри слушал, кивал и старался понять логику. Иногда получалось, иногда нет, но Ами никогда не теряла терпения.
Рей требовала дисциплины. Её уроки были самыми строгими: «Никаких поблажек! Ты должен учиться серьёзно!» Но после каждого занятия она тайком, чтобы никто не видел, подсовывала ему маленькие рисовые колобки или сладкое печенье и шептала:
— Ты молодец. Стараешься. Я горжусь тобой. Но если скажешь кому-то, что я это сказала, — убью. Понял?
Гарри понял. И улыбался до ушей.
Макото угощала его после каждой успешной контрольной. Её выпечка была легендарной: пирожки с яблоками, булочки с корицей, печенье с шоколадной крошкой. Гарри быстро понял, что лучший способ мотивации — это обещание Макото испечь что-то новое, если он выучит очередной десяток иероглифов.
— Еда, приготовленная с любовью, лечит душу, Гарри, — говорила она, ставя перед ним тарелку с дымящимися пирожками. — Ешь и помни: ты любим.
Минако… Минако была отдельной историей. Она приходила на уроки, садилась рядом, открывала учебник… и через пять минут они уже хихикали над какой-нибудь глупостью. Она путала слова, придумывала нелепые примеры, и Гарри смеялся так, что начинал икать. Но именно Минако помогла ему перестать бояться ошибок.
— Ошибаться — это нормально! — заявляла она, размахивая ручкой. — Главное — делать это красиво и с улыбкой! Ну подумаешь, скажешь не то слово, посмеёмся — и дальше пойдём!
Даже парни со звёзд подключились. Сейя, Тайки и Ятен приходили и устраивали языковые дуэли: они говорили с Гарри то на японском, то на английском, а иногда вставляли слова на своём родном языке, просто чтобы посмотреть на его реакцию. Это было весело и невероятно полезно — Гарри учился переключаться между языками, не теряясь.
— Эй, мелкий! — кричал Сейя с порога. — Как там по-японски «космический корабль»? А по-английски? А на нашем, звёздном, — «квариус»! Запоминай, пригодится, когда полетишь к нам в гости!
Мамору был настоящим наставником. Он не просто объяснял правила — он учил Гарри чувствовать язык, его музыку, его ритм.
— Язык — это не просто набор слов, Гарри, — говорил он, поправляя ему ударение. — Это способ думать. Когда ты говоришь по-японски, ты начинаешь думать иначе. Позволь себе это. Не переводи в голове с английского — просто чувствуй.
А принцесса Какю… Она приходила реже других, но каждый её визит был особенным. Она садилась в кресло у окна, брала книгу японских сказок и читала вслух. Её голос, тихий и мелодичный, лился, как ручей, и Гарри, закрыв глаза, просто слушал, впитывая правильное, чистое звучание слов. Иногда она останавливалась и спрашивала:
— Ты понимаешь, о чём эта история, Гарри?
И он кивал. Понимал. Уже почти всё.
И вот однажды, через три года после того, как он впервые ступил на японскую землю, случилось то, что Харука потом назвала «лингвистическим чудом».
Гарри носился по двору с Хотару. Они играли в салки, и сестрёнка, которая была быстрее и ловчее, уворачивалась от него с лёгкостью. Гарри, запыхавшись, остановился и крикнул:
— Ох, Хотару-нээсан, подожди! Дай передохнуть хоть минуточку! У тебя что, батарейки вечные?!
И вдруг замер.
Он сказал это на японском. Не думая. Не переводя в уме с английского. Просто сказал — легко, естественно, как дышит.
Хотару обернулась и расхохоталась.
— Батарейки? Ха-ха-ха! Гарри, ты чего? Я же человек, а не робот!
Гарри стоял, открыв рот, и пытался осознать, что только что произошло. А потом до него дошло. Дошло окончательно и бесповоротно.
Он заговорил. Сам. Не думая. На японском.
Из окна за этой сценой наблюдала Харука. Она стояла, скрестив руки на груди, и на её лице расплывалась довольная, гордая улыбка.
— Мичиру! — крикнула она в глубину дома. — Иди скорее сюда! Наш мальчик только что сделал это!
Через минуту в окно выглядывали уже все: Мичиру, сияющая, как морская гладь в солнечный день, Сецуна с тёплой, чуть влажной улыбкой на глазах, и даже Хотару, которая вбежала в дом и теперь прижималась к Мичиру, счастливо хихикая.
— Гарри! — позвала Мичиру. — Иди к нам!
Он прибежал, взъерошенный, раскрасневшийся от беготни, и замер, увидев их лица. На них было столько любви и гордости, что у него защипало в глазах.
— Я… — начал он по-английски, но Мичиру мягко покачала головой.
— По-японски, Гарри. Ты ведь теперь можешь.
Гарри сглотнул, набрал полную грудь воздуха и сказал, глядя в эти любимые лица:
— Ваташи ва… ими манен… годзэн аригато годзаимас.
Я… всегда… огромное спасибо.
Он запнулся, подбирая слова, но смысл передал. И этого было достаточно.
Мичиру шагнула вперёд и обняла его, прижимая к себе так крепко, словно боялась, что он снова исчезнет. Харука подошла и, как всегда, взлохматила ему волосы, но в этот раз её рука задержалась на его макушке чуть дольше, и в глазах блестело что-то подозрительно влажное. Сецуна просто стояла рядом и улыбалась — той редкой, тёплой улыбкой, которую Гарри так полюбил за эти годы. А Хотару… Хотару просто повисла у него на шее, обнимая изо всех своих маленьких сил.
— Ты справился, братик, — прошептала она. — Я всегда знала, что ты справишься.
Теперь Гарри свободно говорил, читал и писал по-японски. Он мог поддержать разговор, прочитать вывеску в городе, написать письмо (иероглифами!) и даже пошутить так, чтобы все смеялись.
Но главное было не в этом. Главное было в том, что в тот самый момент, во дворе, запыхавшийся и счастливый, он понял одну очень простую вещь:
Он наконец-то чувствовал себя дома.
Не потому, что выучил язык. А потому, что люди, которые учили его этому языку, стали его настоящей семьёй. Семьёй, где не ругают за ошибки, а помогают их исправить. Где любят не за успехи, а просто так. Где всегда ждут за столом с тёплым ужином и тёплыми объятиями.
Гарри Поттер, мальчик, который выжил в чулане под лестницей, наконец-то научился просто жить. И быть счастливым.
***
Гарри было уже девять.
Целых пять лет прошло с того дня, как он впервые переступил порог особняка аутеров, дрожащий и напуганный, сжимающий руку Сецуны так, будто от этого зависела его жизнь. Теперь всё было иначе.
Он вырос. Не только физически — хотя и физически тоже: из тощего, похожего на воробышка мальчишки он превратился в крепкого, ладного ребёнка с разворотом плеч, которым Харука втайне гордилась. Главное — он вырос внутренне. Исчезла вечная настороженность во взгляде, исчезла привычка вжимать голову в плечи при каждом громком звуке, исчезло ощущение, что он здесь временный, что его вот-вот вышвырнут обратно в холодный чулан.
Теперь Гарри носился по дому, хохоча во всё горло, спорил с Харукой до хрипоты (и частенько выигрывал в этих спорах, потому что упрямства ему было не занимать), помогал Хотару с её бесконечными книгами и экспериментами, и с удовольствием возился на кухне с Макото, когда та приходила в гости.
Японский язык стал для него почти родным. Иногда, просыпаясь утром, он ловил себя на том, что думает на нём. Сны тоже часто снились на японском. И это было удивительно — чувствовать, как чужой когда-то язык становится частью тебя, твоей плотью и кровью.
Казалось, жизнь наконец-то обрела ту самую нормальность, о которой он раньше и мечтать не мог. Ту, где есть завтрак с тёплыми тостами и смехом, где после обеда можно пойти гулять с сестрой, где вечером тебя ждёт уютная комната и кто-то обязательно зайдёт пожелать спокойной ночи.
Но в один совершенно обычный, ничем не примечательный день произошло нечто, что перечеркнуло всю эту безоблачную нормальность.
День выдался солнечным. Гарри носился по двору с Хотару, пытаясь отобрать у неё мяч, но сестрёнка, несмотря на свою хрупкость, была удивительно юркой. Он запыхался, откинул со лба влажную чёлку и крикнул:
— Хотару-нээсан, так нечестно! Ты жульничаешь!
Хотару засмеялась и показала ему язык.
А Харука, наблюдавшая за ними из окна гостиной с чашкой кофе в руках, вдруг замерла.
Она увидела это мельком, всего на секунду, но этого хватило, чтобы по спине пробежал холодок. Когда Гарри откинул волосы, солнечный луч упал прямо на его шрам — и тот… сверкнул. Чуть ярче обычного. Словно на мгновение в нём зажглась крошечная искра.
— Мичиру, — позвала Харука, не оборачиваясь. Голос её звучал ровно, но Мичиру, знавшая её как никто, сразу уловила напряжение. — Подойди-ка сюда.
Через минуту в гостиной собрались все. Сецуна спустилась сверху, почувствовав неладное ещё до того, как Харука открыла рот. Хотару, увидев серьёзные лица старших, притихла и взяла Гарри за руку. Мальчик насторожился, чувствуя, как атмосфера в комнате неуловимо меняется.
— Гарри, — осторожно начала Сецуна, присаживаясь на корточки перед ним, чтобы быть на одном уровне. Её глаза, тёмные и глубокие, смотрели на него с привычной мягкостью, но в этой мягкости пряталась тревога. — Этот шрам у тебя на лбу… Ты знаешь, откуда он взялся?
Гарри инстинктивно поднял руку и коснулся пальцами молниеобразного шрама. Он привык к нему, почти не замечал, как не замечают родинку или веснушку. Но сейчас, под пристальными взглядами четырёх пар глаз, шрам вдруг показался ему каким-то… другим.
— Тётя и дядя говорили, — начал он, и голос его дрогнул от старой, заученной боли, — что мои родители погибли в автокатастрофе. Тогда я и получил этот шрам. Это всё, что я знаю.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Никто не решался заговорить первым, но воины обменялись быстрыми, многозначительными взглядами. Они чувствовали — все, как одна, — что в этой истории слишком много нестыковок. Слишком много дыр.
Слишком много странной магии вокруг этого ребёнка.
— Мы должны проверить, — твёрдо сказала Мичиру, и в её мягком обычно голосе прозвучала сталь.
Луна, которая всё это время сидела на подоконнике, внимательно наблюдая за происходящим, бесшумно спрыгнула на пол и вышла вперёд. Её глаза были серьёзны как никогда.
— Я могу попробовать, — сказала она. — Если Гарри не боится.
Мальчик посмотрел на неё. Луна стала ему почти такой же семьёй, как и остальные. Он доверял ей. И всё же сейчас в её глазах было что-то, отчего внутри шевельнулся холодок.
— Я не боюсь, — твёрдо сказал Гарри, хотя голос чуть дрогнул. — Делай, что нужно.
Луна подошла ближе. Золотой полумесяц на её лбу, который Гарри видел тысячу раз, вдруг начал мягко пульсировать, разгораясь всё ярче. А потом из него вышел тонкий, почти невесомый луч света. Он скользнул по воздуху, коснулся шрама на лбу Гарри и…
Мальчик вздрогнул всем телом.
Это было похоже на укол. Но не иголкой — чем-то другим, холодным и одновременно обжигающим. Что-то внутри него отозвалось на этот свет, дрогнуло, словно проснулось после долгой спячки. Гарри стиснул зубы, но не отшатнулся.
Хотару, стоявшая рядом, почувствовала его дрожь и сжала его ладонь крепче. Её фиалковые глаза расширились от тревоги, но она молчала, не желая мешать.
Луна сосредоточилась. Её хвост нервно дёрнулся раз, другой. Глаза расширились, в них появилось то, чего никто из присутствующих никогда не видел — страх. Настоящий, леденящий страх.
Свет погас так же внезапно, как и загорелся. Луна отступила на шаг, тяжело дыша, словно пробежала марафон.
— Этот шрам… — Её голос дрогнул, срываясь на хрип. — Он не обычный. Совсем не обычный. В нём… в нём заключено нечто потустороннее. Что-то… тёмное. Очень тёмное и очень древнее.
Гробовая тишина рухнула на комнату, как тяжёлая плита. Гарри почувствовал, как кровь отливает от лица. Тёмное? В нём? Что это значит?
Он инстинктивно прикрыл шрам ладонью, словно пытаясь защититься от этих слов. Хотару шагнула к нему, встала плечом к плечу, словно маленький, но отчаянный страж.
— Что значит «тёмное»? — Голос Харуки прозвучал резко, как хлыст. В нём не было страха, только готовность к бою. — Конкретнее, Луна.
Луна покачала головой, и в её глазах стояла неподдельная мука.
— Я не могу сказать точно. Это магия, чуждая всему, с чем мы сталкивались. Она не лунная, не земная, не звёздная. Она… другая. Древняя. И она привязана к этому шраму, вплетена в него, как нить в ткань. Это не просто след от раны, Харука. Это… сосуд. Внутри него скрыта сила. Огромная, опасная и, кажется… — Она замолчала, подбирая слова, —…живая.
— Живая? — переспросил Гарри, и его голос прозвучал тонко и жалобно, как у совсем маленького. — Во мне что-то живое? И тёмное?
Сецуна, до этого молчавшая, поднялась и подошла к нему. Её лицо было спокойно, как всегда, но в глазах бушевала буря.
— Луна права в одном: это не просто шрам. Я чувствовала это с самого первого дня, когда прикоснулась к тебе, Гарри. Но тогда я не придала значения — мало ли какие магические следы могут быть на ребёнке из другого мира. Теперь же… — Она перевела взгляд на остальных. — Мы должны узнать правду. Всю правду. О его прошлом. О его родителях. Об этом мире, откуда он пришёл.
Мичиру опустилась на колени рядом с Гарри и обняла его за плечи, притягивая к себе. Её объятия пахли морем и цветами, и мальчик невольно прижался к ней, ища защиты.
— Не бойся, маленький, — прошептала она ему на ухо. — Что бы там ни было, что бы ни скрывалось в этом шраме, мы рядом. Мы всегда будем рядом. Ты не один.
Гарри смотрел на неё снизу вверх, и страх в его глазах понемногу отступал, сменяясь благодарностью. Он знал — они не бросят. Они свои. Они семья.
Но вопросы остались. И теперь каждый из воинов понимал: правда о шраме Гарри — это не просто любопытный факт его биографии. Это ключ. Ключ к его будущему, к его силе, к угрозе, которая, возможно, таится где-то там, в другом мире, о котором они ничего не знают.
Харука подошла и положила руку на плечо Гарри, сжав чуть сильнее обычного.
— Значит, так, мелкий. Будем разбираться. Медленно, осторожно, но обязательно разберёмся. А пока — забей. Иди ешь, спи, играй, живи. А мы пока подумаем, как подступиться к этой тайне.
Гарри кивнул, вытирая непрошеные слёзы.
Хотару сжала его ладонь и прошептала:
— Пойдём, братик. Я покажу тебе новую книжку. Там такие картинки красивые…
И они ушли, оставив взрослых в гостиной.
А в гостиной повисло тяжёлое молчание.
— Нам нужно больше информации, — первой нарушила тишину Сецуна. — О его мире. О магии, которая там существует. О том, что за тёмная сила могла оставить такой след на ребёнке.
— Я займусь исследованиями, — тут же отозвалась Ами, которую уже вызвали по телефону и которая слушала весь разговор на громкой связи. — Подниму всё, что есть в наших базах данных по параллельным мирам и тёмным энергиям.
— А я свяжусь с Какю, — добавила Мичиру. — У неё доступ к звёздным архивам, возможно, там есть что-то полезное.
Луна, всё ещё тяжело дышавшая, подняла голову.
— Я чувствую… — сказала она тихо. — Эта тёмная сила… она не просто спит. Она ждёт. И когда-нибудь она может проснуться.
Харука усмехнулась, но в её усмешке не было веселья.
— Что ж, — сказала она, глядя в окно, туда, где во дворе Гарри и Хотару уже рассматривали какого-то жучка, забыв о страхах. — Значит, мы будем ждать вместе с ним. И когда это нечто проснётся — мы встретим его во всеоружии. Потому что этот мальчик теперь наш. И мы за него — порвём любого.
Сецуна кивнула, и в её глазах мелькнула та самая холодная решимость хранительницы времени, перед которой отступали целые эпохи.
— Мы узнаем правду, Гарри, — прошептала она одними губами. — Чего бы это ни стоило.
***
Решение приняли сразу и единогласно: Гарри нужно освободить от тьмы, что таится в его шраме.
Никто не сомневался ни секунды. Ни Харука, готовая ринуться в бой хоть сейчас, ни Мичиру, с её мягкой, но непоколебимой решимостью, ни Сецуна, видевшая слишком много тёмных судеб, чтобы допустить ещё одну. Даже Усаги, обычно колеблющаяся и сомневающаяся, на этот раз была твёрда как сталь.
— Этот мальчик — часть нашей семьи, — сказала она, и в её глазах загорелся тот самый свет, который превращал вечную плаксу в истинную принцессу. — Он заслуживает чистой судьбы. Без чужих тёмных теней за спиной. Мы обязаны ему помочь.
И вот, спустя несколько дней тщательной подготовки, когда Сецуна выверила все временные потоки, Ами рассчитала энергетические затраты, а Рей провела очистительные ритуалы в храме, они отправились на Луну.
Гарри шагал по серебристому песку, сжимая ладонь Хотару. Его маленькие пальцы были чуть влажными от волнения, но он не отпускал сестру. Ему было всего девять, но за три года, проведённые в семье воинов, он привык к чудесам так, как другие дети привыкают к мороженому или прогулкам в парке.
Он знал: его приёмные родители и сестра — легендарные защитники Земли. Он видел, как Харука одним движением руки призывала ветер, как Мичиру заставляла воду танцевать в воздухе, как Сецуна останавливала время, чтобы подхватить упавшую вазу. Он гордился этим. Гордился так сильно, что иногда сердце заходилось от счастья.
Поэтому, когда перед ним распахнулись врата Лунного дворца, Гарри лишь тихо ахнул, прижав свободную руку к груди.
Это было невероятно.
Белые стены, сложенные из лунного камня, сияли мягким, перламутровым светом. Высокий купол, усеянный тысячами мерцающих огоньков, отражал звёздное небо так точно, что казалось, будто они идут не по дворцу, а по самому космосу. Воздух здесь был чистым и свежим, пахнущим почему-то не пылью, а цветущим садом после дождя.
— Красиво… — прошептал Гарри, забыв закрыть рот.
— Это ещё что, — усмехнулась Харука, идя рядом. — Вот увидишь главный зал. Там даже у меня дух захватывает, а я, знаешь ли, не из впечатлительных.
Их провели в особый зал — круглый, с высокими мраморными колоннами, уходящими прямо в звёздную высь. Пол здесь был выложен чёрным и белым камнем, образующим замысловатый узор, который переливался и пульсировал мягким серебряным светом. В центре зала, прямо под куполом, на невысоком алтаре покоился серебряный кристалл — сердце всей лунной магии. Он тихо мерцал, словно дышал, и Гарри показалось, что кристалл смотрит на него. Изучает. Оценивает.
— Это место создано для великих ритуалов, — тихо объяснила Сецуна, положив руку ему на плечо. — Здесь сама Луна помогает очищению. Здесь магия течёт чище, чем где-либо во Вселенной.
— Гарри, — позвала Усаги, и её голос в этом зале звучал особенно торжественно. — Встань, пожалуйста, в центр круга.
Мальчик посмотрел на Хотару. Та ободряюще улыбнулась и чуть сжала его ладонь перед тем, как отпустить.
— Всё будет хорошо, братик. Я рядом.
Гарри глубоко вздохнул и шагнул вперёд. Под его ногами узор вспыхнул ярче, словно приветствуя его. Он дошёл до самого центра, туда, где лучи узора сходились в единую точку, и замер.
Вокруг него начали выстраиваться воины.
Сейлор Мун встала напротив него, её золотистые волосы мягко струились в невесомости. Рядом с ней — Такседо Маск, спокойный и надёжный, как скала. По кругу расположились Меркурий, Марс, Юпитер, Венера. Напротив Гарри встали Уран, Нептун, Плутон и Сатурн. Чуть поодаль — принцесса Какю, загадочная и прекрасная, как сама ночь, и трое воинов Звёзд: Воин, Целитель и Творец, на лицах которых не было и тени привычной весёлости — только сосредоточенность и решимость.
Луна и Артемис заняли места у алтаря, их глаза светились в темноте, как два пары драгоценных камней.
— Начинаем, — тихо, но твёрдо произнесла Сецуна.
В зале воцарилась абсолютная тишина. Даже сердце Гарри, колотившееся где-то в горле, казалось, билось беззвучно.
Воины подняли руки. Каждый — свою, и в каждой ладони загорелся свет.
Сейлор Мун — тёплый, золотистый.
Меркурий — прохладный, голубой.
Марс — алый, как пламя.
Юпитер — зелёный, как весенняя листва.
Венера — оранжевый, солнечный.
Уран — тёмно-синий, стремительный.
Нептун — аквамариновый, глубокий.
Плутон — тёмно-гранатовый, таинственный.
Сатурн — фиолетовый, молчаливый и величественный.
Такседо Маск — золотисто-алый, как закат.
Принцесса Какю — серебристый, звёздный.
Воин, Целитель, Творец — ярко-голубой, как ясное небо.
Разные по цвету, по звучанию, по вибрации, эти лучи света соединились в единый поток, устремившись к Серебряному Кристаллу. И кристалл отозвался.
Он засиял так ослепительно, что Гарри пришлось зажмуриться. Кристалл поднялся в воздух, медленно вращаясь, и его свечение становилось всё ярче, всё мощнее, пока не заполнило собой весь зал. А потом из него вырвался тонкий, сфокусированный луч — и ударил прямо в шрам на лбу Гарри.
Мальчик закричал.
Это была не боль, нет — что-то другое. Ощущение, будто из самой глубины его существа что-то вырывают наружу. Что-то, что приросло к нему, срослось с ним, стало частью его ещё до того, как он научился помнить себя. Его тело задрожало мелкой дрожью, кулаки сжались так, что побелели костяшки, но он стоял. Стоял, стиснув зубы, не позволяя себе упасть.
— Гарри! — крикнула Хотару, подавшись вперёд, но Мичиру мягко удержала её.
— Нельзя, милая. Нельзя прерывать поток. Он должен справиться сам.
Из шрама на лбу Гарри медленно, словно нехотя, начала выползать тьма.
Сначала это была просто тень, едва заметная дымка. Но она сгущалась, уплотнялась, обретала форму. Чёрный, маслянистый сгусток энергии, который извивался и корчился, будто живое существо, попавшее в капкан. Он шипел, трещал, пытался вырваться из золотого света кристалла, уйти обратно в мальчика, спрятаться в нём, как в надёжном убежище.
— Держите поток! — выкрикнула Рей, и в её голосе звенела сталь. Её алый свет вспыхнул ярче, врезаясь в тьму.
— Не дайте ей уйти! — поддержала Харука, и её жёлтый луч стал плотнее, жёстче.
Свет кристалла усилился до предела. Он буквально затопил зал, и тьма, не выдержав этого натиска, издала последний, полный ненависти рык — и оторвалась от Гарри.
Мальчик покачнулся, но устоял.
Сецуна не теряла ни секунды. Её гранатовый жезл взметнулся вверх, и вокруг чёрного сгустка мгновенно сомкнулась прозрачная, но невероятно прочная гранатовая сфера. Тьма заметалась внутри, завыла, забилась о стены своей тюрьмы, пытаясь вырваться, но сила Хранительницы Времени была несокрушима.
— Всё кончено, — тихо сказала Сецуна, и по её движению сфера исчезла, унося с собой тёмную сущность в тайное хранилище, где Луна и Артемис смогут изучить её без малейшего риска для окружающих.
А Гарри… Гарри покачнулся ещё раз, глаза его закатились, и он начал падать. Но упасть не успел — Хотару и Мичиру подхватили его с двух сторон, мягко опуская на прохладный мраморный пол.
— Он в порядке, — быстро сказала Хотару, прижав пальцы к его шее, проверяя пульс. — Просто истощён. Силы покинули его. Но сердце бьётся ровно, дыхание чистое. Он справился.
Аутеры переглянулись. В их взглядах читалось облегчение, смешанное с тревогой и… удивлением.
— Вы видели? — тихо спросила Мичиру, глядя на лежащего мальчика. — Когда тьма отделилась… его тело засветилось. Своим собственным светом.
— Я видел, — кивнул Мамору, подходя ближе. — Это не просто остаточная магия. Это сила. Настоящая, большая сила, которая дремала в нём, заблокированная тьмой.
Ами, до этого молча наблюдавшая за показателями на своём планшете, подняла голову. Её глаза за очками расширились.
— Я только что провела замеры, — сказала она, и голос её дрогнул от волнения. — Энергетический фон Гарри… он колоссальный. Его тело излучает магию такой плотности, какая не встречается у обычных людей. Он… он маг. Настоящий, сильный маг. И теперь, когда блокирующая тьма ушла, его сила начнёт пробуждаться.
— Значит, всё только начинается, — задумчиво произнесла Сецуна, глядя на мальчика с особым выражением. В её глазах смешались тревога за будущее и гордость за то, каким он растёт. — Наш Гарри… он особенный. Даже особеннее, чем мы думали.
Усаги опустилась на колени рядом с Гарри и осторожно погладила его по влажным, слипшимся волосам.
— Бедный мой малыш, — прошептала она. — Сколько же ты вынес. Но теперь всё позади. Ты чист. Ты свободен. И мы всегда будем рядом.
Хотару, не отходившая от брата, взяла его безвольную руку в свои ладошки и прижала к щеке.
— Спи, братик, — прошептала она. — Тебе нужно набраться сил. А когда проснёшься… мы будем ждать. Всегда.
Луна, спрыгнув с алтаря, подошла к лежащему мальчику и внимательно посмотрела на его лицо. Шрам на лбу всё ещё был виден, но теперь он казался просто шрамом — обычным следом от давней раны. Вся тьма, все тени ушли из него.
— Теперь он действительно свободен, — тихо сказала Луна. — Но вопросы остались. Кто он? Откуда у него такая сила? И что за тёмный маг оставил на нём свой след?
— Мы узнаем, — твёрдо ответила Харука. — Обязательно узнаем. Но не сегодня. Сегодня наш мальчик заслужил отдых.
Она подошла и, несмотря на свою всегдашнюю суровость, осторожно, почти нежно, поправила сползшие с носа Гарри очки.
— Спи, мелкий. Завтра начнётся новая жизнь.
В зале воцарилась тишина. Серебряный кристалл мягко пульсировал на алтаре, словно убаюкивая. Воины расходились, оставляя Гарри под присмотром самых близких.
А мальчику снился сон. Странный, но удивительно тёплый сон. Ему снилось, что он парит в бескрайнем небе, свободный, лёгкий, как птица. А внизу его ждут улыбающиеся лица — Харука, Мичиру, Сецуна, Хотару, и ещё много-много других, таких родных и любимых.
И он знал: когда проснётся, они будут рядом. Всегда.
Продолжение следует…