𝐈𝐭'𝐬 𝐭𝐨𝐨 𝐥𝐚𝐭𝐞 𝐭𝐨 𝐚𝐬𝐤 𝐟𝐨𝐫 𝐟𝐨𝐫𝐠𝐢𝐯𝐞𝐧𝐞𝐬𝐬

Больничная палата.

Потолок казался бесконечно высоким. Серый, с тусклым светом от лампы, он будто давил сверху. В воздухе стоял резкий запах антисептика и чего-то кислого, почти мёртвого. Одеяло кололось, как наждачная бумага, а кожа под ним - липкая от пота. Несси лежала неподвижно, словно приклеенная к матрасу. Каждое дыхание давалось с усилием. Шевелиться было тяжело - тело будто не слушалось.

Сознание то всплывало, то тонуло. Фразы за дверью, голоса... она слышала их, но понимала обрывками. Как будто находилась под водой, а мир снаружи говорил на другом языке.

За тонкой стенкой палаты в коридоре - крик.

- Это ваша ошибка! - голос мамы дрожал от ярости и ужаса. - Вы! Это вы виноваты! Вы перепутали пациентов! Это вы выписали не того ребёнка!

- Пожалуйста, успокойтесь, - пытался перебить врач. - Мы... приносим глубочайшие извинения...

- Как вы могли? - в разговор включился отчим. Его голос был низкий, тяжёлый, гневно срывался. - Как можно было не сверить документы?! Как можно было выписать ребёнка с ТРЕТЬЕЙ стадией, оставив здорового пацана в стационаре?!

- У мальчика была всего первая стадия, он стабилен, его должны были выписать... - голос мамы снова дрогнул. - А вы забрали... мою дочь... как будто она - чемодан...

- Мы... понимаем, как вы себя чувствуете, - снова врач. Уже другой. Голос официально-спокойный, выученный. - Мы готовы предложить компенсацию. Любую помощь. Мы...

- Помощь?! - мама сорвалась на крик. - Какая помощь, если она умирает?! Если вы... если вы сказали, что больше НИЧЕГО нельзя сделать?!

Несси в это время смотрела в потолок. Она не могла ни плакать, ни двигаться. Словно её разум задерживался в теле, которое отказывалось быть живым. Её ресницы дрожали от напряжения, как будто любое движение давалось через силу. Сердце билось медленно, словно что-то внутри уже знало - назад дороги нет.

Она слышала последнее:

- Простите... Это уже четвёртая стадия. Метастазы... Мы не заметили их вовремя. Мы думали, что лечим мальчика с первой стадией, а вас... вас не обследовали повторно. Теперь... лечение не подействует. Мы не можем остановить процесс. Даже экспериментальные протоколы - бесполезны. Нам очень жаль...

Прошло неизвестно сколько времени. Несси не могла различить день и ночь. Всё слилось в одну тянущуюся пустоту.

В палату заглянула медсестра. На лице - натянутая, служебная улыбка, но в глазах - страх и сочувствие.

- Несси, ты... ты сегодня домой. Тебя выписывают.

Голос мягкий, как будто с ней говорит не человек, а кто-то, боящийся сломать её окончательно.

Несси с трудом повернула голову, прищурилась, глядя в сторону. Сердце сжалось, появилась крохотная искра:

- Я... выписываюсь? - её голос прозвучал сухо, глухо. - Всё... всё хорошо?.. Где мама?

Медсестра подошла ближе. Присела на край кровати. Помолчала. Потом села рядом. Несси ощутила на руке её прохладную ладонь.

- Несси... - прошептала она. - Мы... мы тебя не лечили. Мы думали, что лечим мальчика. Случилась... ошибка. Слишком поздно всё обнаружили. Теперь лечение невозможно. Я очень... очень сожалею.

Несси не пошевелилась. Даже не моргнула. Слова словно не попадали внутрь. Не оставались. Просто пролетали мимо, как ветер. Только одна мысль застряла в голове: меня выписывают, потому что... умирать надо дома.

Она не плакала. Она не закричала. Просто осталась лежать, глядя в потолок, с пустыми глазами.

- Что...? - выдохнула она, еле слышно. - Как...?

Комната. Поздний вечер.

Несси сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Плед сполз с плеч. Руки - бессильно лежали на коленях. Волосы свисали перед лицом, скрывая его почти полностью. Она не плакала. Не кричала. Просто... сидела.

Комната казалась чужой. Всё раздражало: мягкая подушка, знакомый запах от штор, даже собственные вещи, стоящие на полке. Всё казалось бессмысленным. Бесполезным. Мёртвым. Как будто она уже где-то по ту сторону, а тело просто... не догнало.

За стеной - слышались голоса. Невнятные сначала. Потом громче.

Мама.

- Алло, здравствуйте. Да, я понимаю, поздно... - голос дрожал, перескакивал с шёпота на крик. - Но у нас критический случай! Нам отказали, она умирает! Это ошибка больницы!

Пауза.

- Нет, прошу, не перебрасывайте на приёмное... - голос срывался, в нём нарастал отчаянный страх. - Просто скажите - вы можете что-то сделать или нет? У нас больше нет времени!

Отчим в это время судорожно набирал другой номер. Он почти рычал в трубку, сжав кулак, так что белели костяшки.

- Да, четвёртая стадия. Но прошу вас, вы же - частная клиника! У вас есть оборудование! Вы работаете с экспериментальными программами?! Она - девочка, ей шестнадцать! Вы не понимаете?! Она УМИРАЕТ, потому что кто-то перепутал фамилии в больнице!

Снова тишина.

Снова отказы.

Мама уронила телефон и просто зарыдала. Громко, всхлипывая, как ребёнок, которому сказали, что никогда больше не увидит любимую игрушку. Только игрушкой была её дочь. И её отнимали на глазах.

Несси слышала всё это.

Она не шевелилась. Только смотрела в стену. Губы чуть приоткрыты, дыхание поверхностное. В глазах - ни злости, ни страха. Только тяжёлое, утомлённое понимание: всё. Никаких чудес. Никаких волшебных врачей. Просто пустота, которая медленно приближается.

Мир вокруг казался замедленным. Мама в истерике, отчим ходит кругами с телефоном, как зверь в клетке. А она - вне всего этого.

На телефоне Несси горело непрочитанное сообщение от подруги: "Ну чё, как ты? Уже дома? Рассказывай!"
Она не открыла. Не могла.

Пальцы дрожали. В груди что-то поднималось - ком. Слёзы подошли к горлу, но не вытекли. Только один тихий, еле слышный выдох:

- Почему именно я?

Тишина не ответила.

Том должен был прийти. Она знала. Но что она ему скажет? Как ему в глаза смотреть? Он же не понимает, он ещё живёт обычной жизнью, дышит воздухом, строит планы. А она...

Она уже начала прощаться. С каждым взглядом на стены, на игрушку с детства на полке, на фотографии в телефоне. С каждой мыслью.

В какой-то момент она встала. Медленно, неуверенно, как будто боялась, что пол под ногами провалится. Подошла к двери и приоткрыла её. Свет из коридора полосой лег на пол комнаты.

В коридоре - мама сидела на полу, с телефоном в руке, крепко прижав его к груди. Глаза распухшие, слёзы капали на колени. Отчим стоял рядом, держал её за плечи, но сам был на грани. Взгляд стеклянный, будто он больше не понимал, куда звонить, к кому бежать, что говорить. Всё рушилось, и никто не знал, как это остановить.

Несси смотрела на них молча. Несколько секунд. И вдруг, совсем тихо - не голосом, а еле слышным шёпотом:

- Мам...

Мама вскинула голову. Несси стояла босиком, в той самой серой футболке, в которой её выписали. Волосы растрёпаны, лицо - мраморное от бледности.

- Мам, - повторила она чуть громче. - Не надо больше звонить. Пожалуйста.

Мать хотела что-то сказать, но замерла.

- Я всё слышала, - спокойно сказала Несси. - Я знаю, что вы пытаетесь... Спасибо. Но... Я не хочу больше жить в страхе. Я просто хочу быть дома. С вами. Не как больная. Не как диагноз. А как я. Несси.

Мама сорвалась с места, бросилась к ней, крепко обняла, уткнулась носом в её плечо, рыдая почти беззвучно. Несси стояла, как камень, и только через мгновение медленно подняла руки, обняла в ответ.

Отчим отвернулся, чтобы не видеть. Он впервые за долгое время почувствовал себя маленьким, беспомощным.

- Всё хорошо, мам, - прошептала Несси, гладя её по спине. - Всё... хорошо. Пока я здесь. Мы - вместе.

И это было единственное, что ещё имело значение.

Прошло два дня с тех пор, как Несси вернулась домой. С тех пор в доме стояла странная тишина, только изредка нарушаемая всхлипами из кухни, когда мама думала, что её никто не слышит. Она плакала каждый день. Иногда прямо рядом с Несси, просто молча гладя её по волосам. Иногда - украдкой, в ванной или у окна. Отчим не отставал - не отходил от них, приносил чай, сжимал плечо жены, смотрел на дочь так, будто не знал, как держать себя в руках. Оба были рядом. Всегда.

Том всё это время переписывался с Несси. Не давил, не задавал лишних вопросов - просто писал, что думает о ней, что скучает, что приедет, если она не против.

И вот - спустя полчаса после очередного сообщения - он пришёл. Позвонил в дверь, и неожиданно её открыла мама. Она выглядела уставшей, осунувшейся, но держалась - с той самой страшной внутренней собранностью, которая появляется у родителей, когда их ребёнок страдает.

- Аэ... здравствуйте... А Несси дома? - Том будто не ожидал увидеть её.

- Да, дома, - сдержанно кивнула мама, - проходи.

Он шагнул в коридор и тут же наткнулся взглядом на отчима. Тот сидел на краю дивана, в руках - чашка с недопитым кофе. Он был одет не в рабочее, взгляд тяжёлый.

- А вы что... разве не на работе? Сегодня же вторник...

- Она сама тебе расскажет, - перебила мама. Голос чуть дрогнул. - Если ты пришёл к ней - иди к ней.

Том на мгновение замер, но кивнул. Он чувствовал - если мама заговорит сейчас, она просто не выдержит. Всё скажет. И заплачет. А он не хотел видеть, как ломается взрослый человек.

Он прошёл в знакомую комнату. Та встречала его тем же привычным уютом - мягкий свет из окна, плед, подушки, книжная полка. Только сейчас на кровати, поджав ноги ближе к груди, сидела Несси. Она рисовала. В руках - блокнот и тонкая ручка. Щёки чуть впалые, под глазами - усталость. Но она была жива. Была здесь.

Несси подняла голову. Увидела Тома. Замирание в груди - а потом она чуть выпрямилась, отложив блокнот в сторону. Губы дрогнули - то ли хотела улыбнуться, то ли сказать что-то первое. Но промолчала.

Том сел рядом. Помолчал немного, глядя на Несси - ту же, и одновременно совсем другую. Хотел хоть как-то выровнять воздух между ними, сделать его легче. Поэтому тихо, почти неуверенно спросил:

- Ну... как ты? Лучше?

Несси не сразу повернулась. Она сидела, сжав колени, будто сворачивалась внутрь себя. А потом вдруг подняла на него взгляд - такой, что Том сразу перестал дышать. Слёзы уже стояли в глазах, но держались. Пока.

- Я не лучше, Том, - проговорила она, хрипло, едва слышно. - Я умираю.

Он моргнул, не сразу понял.

- В смысле... - переспросил глупо, даже чуть засмеялся от напряжения. - Несси, ну ты... ты же не серьёзно?

Несси вскочила. Глаза блестели, губы дрожали.

- Серьёзно?! - выдох сорвался криком. - Ты правда думаешь, я это всё придумала?! Просто так?!

Он растерянно замолчал. А Несси уже не остановить. В голосе - боль, обида, злость, отчаяние, всё вперемешку.

- Ты знаешь, почему меня тогда выписали?! Почему все врачи так странно себя вели?! Потому что... - она резко всхлипнула, - потому что они перепутали меня с каким-то мальчиком! С другим Уотсоном! Тот - на первой стадии. А я... я - на третьей. Они просто... сказали маме, что это "чудо", что я "реагирую на лечение невероятно", и дали документы. Всё. Вот так просто.

Том застыл.

- Они... перепутали?..

- Да! - Несси ударила по подушке рядом. - Они приняли меня за него! Серьёзно! Не удосужились сверить номер пациента, историю болезни! А когда мама потом устроила скандал... они просто извинились. Знаешь, что они предложили?

Она вытерла лицо, почти с ненавистью к этим слезам, и прошипела:

- Деньги. Компенсацию. Чтобы мы молчали. И никакой ответственности.

Том смотрел на неё в абсолютном шоке. Он хотел что-то сказать, но она перебила, уже захлёбываясь от слов:

- Я сама тогда ничего не понимала. Я радовалась. Думала, всё позади. Я думала мама плакала в коридоре от счастья, звонила всем подряд... А потом... потом ко мне подошла одна из медсестёр. Девушка, лет двадцать. Сказала: "Ты же Уотсон?". Я кивнула. Она сжала мне руку и сказала: "Прости. Мы не имели права. Это всё ошибка. Тебя просто перепутали."

Несси закрыла лицо руками. Голос окончательно сорвался:

- Я чуть не умерла от этого. Я уже собиралась жить... Том... Я уже поверила, что всё закончено... А потом это. Всё обратно. Всё в сто раз хуже.

И тут прорвало. Настоящая, глубокая истерика. Та, от которой сжимается грудная клетка, от которой трясутся руки и невозможно дышать. Она рассыпалась. Буквально.

Том сидел, ошеломлённый. Он никогда не видел её такой. Никогда. Несси всегда была сдержанной, почти взрослой в своём молчании. Но сейчас - это была девочка, которой безжалостно разбили надежду.

Он чувствовал, как и в его горле что-то перехватывает. Как по щеке скатилась слеза. Первая. За ней - вторая. Он не выдержал.

- Прости... - прошептал он. - Прости, я... я не знал...

И тогда обнял. Осторожно, но крепко. Она сразу бросилась в эти объятия, будто тонущий к берегу. Прижалась. Вцепилась в его футболку. Рыдала, задыхалась. А он гладил её по спине, по волосам. Целовал в висок.

- Мне страшно, Том... - захрипела она, почти без голоса. - Я не хочу... не хочу умирать...

- Я знаю... - ответил он, не сдерживая уже и своих слёз. - Но я с тобой. Я не отпущу. Мы вместе. Слышишь? Вместе.

Он уткнулся в её волосы, не отпуская. И в ту минуту - пока за стеной, возможно, мама опять сидела на полу, прижав руки к лицу, в доме было только одно, что имело значение: они были вдвоём.

Она жива. И он - рядом.

И даже если не осталось надежды - он всё равно будет держать её до последнего.

Прошёл месяц и ещё две недели с той самой ночи, когда Том впервые по-настоящему увидел, как боль рвёт человека на части. После того дня он не ушёл. Ни на минуту. Он был рядом, дышал с ней в унисон, будил утром запахом ванили и шептал сказки ночью, когда у неё начинался страх. Они жили - как будто всё впереди. Как будто ничего не рушится. Он старался делать каждый её день настоящим праздником: воздушные шары, глупые танцы посреди комнаты, карамель в карманах, ночные прогулки по пустым улицам. Он рисовал на её ладонях, дарил книги с закладками, держал за руку, когда она больше не могла встать. А главное - он просто был.

И не только он. Когда стало известно - в школе наступила тишина. Не глупая жалость, не шепотки. А искреннее участие. Девочки плели ей венки из полевых цветов, приносили чай, мальчишки рисовали плакаты и устраивали «день без слёз» в её честь. Все знали. Все чувствовали. И все хотели, чтобы у неё было настоящее прощание. Не как у больной - как у любимой.

25 августа 2025 года.
На часах было 4:36 утра, когда Несси Уотсон сделала последний вдох. Спокойно. Тихо. У неё на подушке была рука Тома. Он держал её до конца. Даже когда врачи уже всё поняли, даже когда приборы молчали - он всё равно не отпускал. Просто смотрел, как будто пытался запомнить каждую черту.

В выписке было чётко:

> Причина смерти: острый лимфобластный лейкоз, стадия IV.

Похороны были через два дня. Школа не работала. Все пришли - с письмами, с цветами, с заплаканными глазами. Том стоял рядом с гробом до самого конца. В чёрной рубашке, с глазами, в которых больше не было света. Он не сказал ни слова. Просто держал её фото в ладонях.

29 августа 2025 года.
Спустя четыре дня после похорон.
Тело Тома Каулица нашли в его комнате. Рядом - пустая упаковка сильнодействующего снотворного. Записки не было. Только фотография Несси, прижатая к груди. И старая розовая заколка - та, которую он случайно нашёл у неё дома и украл «на память».

Медицинское заключение гласило:

> Острая передозировка седативных препаратов.
Смерть наступила во сне

Про них никто не говорил как о трагедии. Про них говорили как о любви, которая не захотела жить поодиночке. Кто-то злился, кто-то плакал, кто-то молчал. Но никто - не осуждал.

> «Он был с ней до самого конца.
А потом - просто пошёл за ней.»

В классе долго стоял пустой партой угол, где раньше сидели Том и Несси. Позже туда поставили стеклянную витрину. Внутри - блокнот с её рисунками, фото, та самая заколка. И записка, найденная в тетради Несси, оставленная ещё задолго до финала:

> Если вдруг меня не станет, не забывайте, как я смеялась.
И не жалейте - я жила. Пусть и немного, но по-настоящему.