Голоса из-за стен
МАЙОР
Он начал ходить за мной по ночам.
Я чувствую мороз, тянущийся по цепочкам моих следов, когда я обхожу территорию интерната в темноте. Сложно поверить, но в какой-то момент я начал думать, что меня никогда не постигнет та участь, от которой я так рьяно оберегаю других.
Старшая не знает. Я не стал ей говорить и теперь представляю, как она будет злиться на меня, когда все случится. Я точно так же злился на одного из прежних директоров, которого здесь кликали Сверчком. Помнится, я упорно отказывался звать его этим недостойным прозвищем. Столько утекло воды... столько директоров у этого жуткого места успело смениться. А я остаюсь — все там же, все тот же, переживший сотни учеников, часть которых мне не удалось отвоевать у Холода, а часть которых просто покинула интернат нужной дорогой. Воспоминания о Сверчке — теперь это прозвище совсем не так режет мне ухо — давно обросли призрачной дымкой. Сначала я винил в своей рассеянности время, которое здесь провел. А потом начал улавливать за спиной холодок, и понял, что моя война близится к концу.
Ты легко просыпаешься по утрам, майор?
Отдаленный голос, тонущий где-то в воспоминаниях, встряхивает меня этой ночью, заставляя всерьез задуматься о своем положении.
Я легко просыпаюсь по утрам. Я даже не чувствую упадка сил в течение дня, и мне по-прежнему удается обходиться малым количеством сна, отдавая большую часть ночного времени дежурствам. Но мороз, тянущийся за мной, взялся явно неспроста. Похоже, меня скоро отключат от аппаратов жизнеобеспечения, и Холод — мой заклятый враг и достойнейший из противников — любезно решил подготовить меня к этому. Дать мне это понять.
Это и вправду любезно с его стороны. Можно даже предположить, что у Смерти есть какие-то принципы. Надо бы воспользоваться этой щедростью по уму, однако вместо того я дистанцируюсь ото всех, кто стал мне здесь хоть мало-мальски близок. Это жестоко по отношению к ним. Особенно к Старшей, потому что она не забудет меня, когда я уйду. В отличие от всех остальных она будет меня помнить, и будет проклинать все, что со мной связано, за ту боль, которую я причиню ей своим немым уходом. Я знаю, каково ей придется. Я был на ее месте бессчетное количество раз и тоже каждый раз злился. Но как, черт побери, как о таком можно говорить, обрекая человека на страшное, чугунное бессилие, сковывающее по рукам и ногам многопудовыми гирями?
Выдыхаю в ночь облако дыма. К нему примешивается облако пара от моего дыхания. Мороз трещит вокруг меня, но я не мерзну. То ли слишком привык к холоду, то ли мне просто уже все равно.
Странный я все-таки тип. Мне бы стоило, наверное, побеспокоиться о себе. Или, может, о наследии, которое я здесь оставлю. Передать Старшей дела по Казарме, предупредить тех, кто в курсе. Испугаться по-человечески, в конце-то концов. Но я веду себя, как старый зверь, почувствовавший свою близкую кончину. Даже ушел этой ночью достаточно далеко за территорию интерната по гравийной дорожке, чтобы не осквернять место, ставшее мне домом, своей бесславной кончиной.
По гравию под моими ногами бегут узорчики инея.
Красивое, в сущности, зрелище, если исключать контекст.
— Ты дашь мне докурить последнюю сигарету? — с усмешкой в голосе спрашиваю я, не оборачиваясь. Я уже знаю, что увижу за своей спиной. Невнятный контур Холода мне знаком лучше, чем кому бы то ни было другому в этом чертовом месте.
Ответа, разумеется, нет.
Я закрываю глаза и продолжаю курить. В моей голове крутятся дурацкие мысли о том, как так получается, что, находясь в коме, я ощущаю вкус сигаретного дыма, чувствую запахи леса, чувствую прикосновения людей, которые в реальной жизни находятся от меня на невообразимо огромном расстоянии... или в соседней палате.
Какая классика! Говорят, перед смертью человека посещают такие вот будничные, глупые мысли. Стало быть, пора прощаться?
Я оборачиваюсь.
Голубоватый свет Холода слепит мне глаза, и я жмурюсь, глядя на него.
— Привет, старый враг. Хотя за такое время могли бы уже подружиться.
Холод не спешит ко мне. Ему некуда спешить, у него-то времени предостаточно. Непонятно только, зачем я — тороплю события, как будто еще немного, и я передумаю? Что же изменится, если мне взбредет в голову передумать?
Делаю к нему шаг.
— Майор! Бегите! — долетает до меня отчаянный крик.
Я только сейчас различаю бег быстрых ног в ночной тишине. Эти ноги влекут свою обладательницу прямиком в руки опасности, от которой я так хотел ее уберечь. Нет-нет-нет, только не это! Старшая не должна быть здесь и уж точно не должна этого видеть.
— Уходи отсюда! — кричу как можно строже.
Пора покончить с этим, пока эта прекрасная девочка не натворила глупостей из-за старого дурака.
— Заканчивай со мной и проваливай, — рычу я, делая к Холоду несколько уверенных шагов.
Он не спешит протягивать руку. Черт, как же невовремя он решил выдержать эту драматическую паузу!
Наконец, контур его прозрачной руки, усыпанной инеем, поднимается. Холод делает ко мне шаг. Крик Старшей тонет в ослепительном сиянии моей смерти. Рука Холода прикасается к моей груди.
После этого должна прийти пустота, но приходит боль. Холодная, почти невыносимая. Я хорошо знаю, что такое боль, но от этой — вскрикиваю и валюсь на колени. Призраки ранений вопят со мной в унисон, мир кружится вокруг меня в бешеной пляске, и я падаю.
***
К собственному удивлению, я просыпаюсь. Вокруг — моя комната в Казарме. Рядом со мной Старшая. Она сидит на стуле возле меня. Неужто сама сюда дотащила?
Приподнимаюсь на локтях и стараюсь не свалиться обратно. Грудь, бок и нога отзываются заунывной болью, а веки будто весят по паре фунтов каждое.
— Что... случилось? — хриплю я.
Старшая вскакивает и присаживается на краешек моей кровати. Она берет меня за руку и качает головой.
— Я не знаю! Но все обошлось! Я бежала к вам, что было сил, но Холод... он коснулся вас. Я думала, вы исчезнете...
— Я тоже так думал, — шепчу я, все еще не понимая, что произошло.
— Почему вы мне ничего не сказали?! — восклицает Старшая. — Вы выбрались туда... Вы же знали, что он за вами придет! Вы ждали его! Почему?! Почему вы ничего не сказали?! Я бы отогнала его, я бы... я бы ему наперерез бросилась! Вы не могли меня оставить вот так...
Старшая начинает плакать, съехав на пол и зарывшись лицом в мое одеяло. Я осторожно глажу ее по волосам, сдерживая собственные слезы и давая волю теплой улыбке. Все-таки я сентиментальный старый дурак.
— Вот именно затем, чтобы ты не наделала этих глупостей, я ничего тебе не стал говорить.
Делюсь с ней своими догадками про отключение от аппаратов. Она слушает до последнего слова, а затем качает головой.
— Но... выходит, вы ошиблись, так? Холод коснулся вас и ушел. Значит, он больше не опасен?
Мне очень хочется ее обнадежить, но я не могу давать гарантий.
— Надеюсь, что так, боец. Но... на всякий случай ты будь готова, что он вернется. И не подставляйся. Если мое время пришло, так тому и быть. Мне и так удалось тягаться с Холодом достаточно долго.
Старшую такой ответ не устраивает, но это максимум, что я могу ей дать. С некоторых пор я перестал давать обещания, которых не выполню.
— Как вы себя чувствуете? — заботливо интересуется Старшая. — Вам принести что-нибудь? Чаю или кофе? Или, может, кого-то позвать?
— Звать точно никого не надо, — качаю головой я. — А вот от кофе не откажусь. Сбегай, будь другом. Я пока немного приведу себя в порядок. Вид у меня, должно быть, тот еще.
Старшая улыбается и мигом выбегает из моей комнаты. Надо будет поинтересоваться, как она меня сюда дотащила. Я же вешу раза в два с половиной больше, чем она.
Поднимаюсь, пыхтя и охая, как старик. Голова кружится, но соображает. Это хорошо. Подхожу к зеркалу, чтобы оценить свой вид. Что ж, бывало и хуже, вообще-то. Просто потрепанный, ничего сверхъестественного. Но что же все-таки произошло?
Словно слыша мой немой вопрос, зеркало идет трещинами, и я отшатываюсь, готовый ко всему, кроме голоса из-за стен.
— Кажется, к вам уже можно, — доносится до меня с эхом, характерным для призрачных голосов интерната. Мне этот голос кажется отдаленно знакомым, и я вслушиваюсь, пытаясь понять, кто со мной говорит. — Мы с вами, вообще-то, на разных языках разговариваем, так что не знаю, что вы поймете из моих речей. Диалог будет в одностороннем порядке, но я почти привык к такому формату общения. Вы меня, наверное, не помните? Когда-то меня называли Спасателем.
Раскрываю от удивления рот и начинаю смеяться, как безумный.
Прошло, должно быть, несколько вечностей с тех пор, как я последний раз видел этого паренька. Стало быть, он все вспомнил и даже умудрился найти меня там, на другой стороне дороги (как это у нас принято называть)?
— Знаете, а ведь вас-то я действительно спас. Ваши родственники подписали отказ от реанимации год назад. Сегодня я уговорил их изменить решение и взял на себя расходы на ваше содержание. Вы не подумайте, я не хвастаюсь. Просто я сам себе пообещал это сделать, если отыщу вас. Не знаю, виделись ли вы с Холодом, но у вас была клиническая смерть. Врачам удалось вас стабилизировать. Они говорят, вы вне опасности. У меня когда-то тоже была клиническая смерть, и тогда Холод ко мне прикоснулся. Это больно, так что я вам сочувствую. Но, возможно, вы сможете влиять на интернат. Я не знаю, правильная это гипотеза или нет, но вы попробуйте. Это может разнообразить ваши будни в этом болотном захолустье.
Спасатель усмехается, и я сам давлюсь усмешкой.
Этот паренек говорит так по-взрослому. Ему, судя по голосу, уже за тридцать. Надо же!
— Навещать вас часто у меня не получится. Но, может, разок-другой еще приеду. Отчеты о вашем состоянии мне будут регулярно присылать. Но вы и так крепкий парень, я за вас спокоен. Уговаривать вас вернуться не стану — давно понял, что для таких упертых, как вы и Старшая, это бесполезно. Передавайте ей привет от меня, если она, конечно, захочет его услышать. И продолжайте свое дело, майор. Вы там нужны.
Дверь в мою комнату снова открывается. Появляется Старшая с кружкой кофе.
— Так бежала, что боялась расплескать, — сообщает она. Заметив меня у зеркала, она тут же хмурится. — В чем дело? Что-то случилось?
А я стою и не знаю, что сказать. Трещина затянулась — как не было. Голос Спасателя смолк. Только слезы на моих щеках и моя глуповатая улыбка говорят о том, что здесь вообще что-то было.
— Старшая, тебе не кажется, что мы с тобой жутко здесь засиделись? — спрашиваю я и вижу в ее глазах ужас и недоверие.
— Вы хотите вернуться? После стольких лет?
— Сейчас, — вздыхаю я, — я просто хочу попить с тобой кофе.
Еще не пришло время вести этот разговор. Наверное, кое в чем Спасатель ошибся. Старшая — упрямее меня. Но я, пожалуй, предприму еще несколько попыток поговорить с ней об этом. Позже. Благодаря этому смелому пареньку у нас еще есть время.