Территория Холода

СПАСАТЕЛЬ

Путь до столовой оказывается моей красной ковровой дорожкой: все, кто хоть немного меня знает, почему-то расступаются передо мной и перешептываются, как при появлении звезды. Не так я представлял себе выпускной, если вообще хоть как-то представлял его.

О чем, интересно, шепчутся обитатели интерната? Про меня, что, ходят слухи? Пожалуй, раньше меня бы это взволновало, а сейчас я не чувствую ничего, кроме снисходительности и фоновой усталости, гнездящейся где-то за пределами тела. А я и не думал, что можно так кардинально измениться за какие-то несколько дней!

Прохожу в старый домишко, вдыхая приятные ароматы местной кухни. Это запах дешевой столовой, старой посуды, горячей еды, конвейерного, не очень одухотворенного процесса готовки, ученического нетерпения и легкой дымки безопасности. Школьники любят столовую. Даже если в ней случается нечто неприятное, они почему-то продолжают слепо доверять ей и спешить сюда сломя голову. Если я запомню это место, то, наверное, тоже буду по нему скучать и испытывать странные приступы нежности. Сейчас я в этом не сомневаюсь.

Без труда нахожу стол Старшей, но он пустует. За столом, где пристроилась сорок седьмая, ее тоже нет.

Меня окрикивают с разных сторон и зовут подсесть. Кто-то даже встает и собирается зафрахтовать меня силой. Неопределенно машу рукой и покидаю столовую. Не хочу сидеть с друзьями, от которых и без того тяжело отвыкать. Не хватало еще смотреть им в глаза и слышать, как собственное сердце плачет осколками.

Нужно найти Старшую, и есть только одно место, где она сейчас может быть. 

***

Наша поляна распахивает мне порывистые ветреные объятья, когда я приближаюсь и замечаю сгорбленную фигуру в сером балахоне и потертых джинсах, сидящую на старом бревне.

— Я думал, ты перестанешь сюда приходить, — говорю, не здороваясь.

Старшая поднимает глаза, и я вижу на ее лице выражение, с которым уже несколько дней хожу сам. Наши души выглядят как больные старые животные, которые все никак не умрут, и их состояние проглядывает через человечьи маски.

— Почему? — хрипло спрашивает Старшая.

— Потому что сюда мог прийти и я. Это ведь наше место.

— Я нашла его задолго до того, как ты появился здесь, — отмахивается она. По отдельным ноткам ее безразличия я слышу, как ей сейчас больно.

— Тем больше ты должна на меня злиться за то, что отобрал его у тебя. Ведь я это сделал. Но ты не злишься, а значит, встречи ты хотела. — Подхожу и нависаю над ней с вымученной добродушной улыбкой. — И я хотел. Просто никто из нас, деланных смельчаков, на нее не решился.

Старшая не меняет позы, но почему-то начинает казаться еще меньше и хрупче, чем прежде. Меня тянет обнять ее, но я не лезу — не уверен, что мне уже мысленно дали добро. 

— Я много думал над тем, что ты сказала, — киваю, давая понять, что не намерен долго ходить вокруг да около. — И, знаешь, у меня нет гарантий, которых тебе хотелось.

Старшая нарочито презрительно поджимает губы. Ей обидно, но она не хочет этого демонстрировать и утешает себя фразой «Я была права». Она произносит ее про себя так явно, что я почти вижу бегущую строку у нее на лбу.

— Чего и следовало ожидать, — тихо говорит она.

— У меня есть даже меньше, чем у тебя, — продолжаю, качая головой. — У меня нет воспоминаний. Вся моя настоящая жизнь — кот в мешке, о которой я знаю, только что курю и что у меня, скорее всего, нет правой ноги.

Старшая перестает казаться маленькой и снова превращается в затравленного хищного зверя. Ее поза говорит о том, что она готова на меня кинуться.

— Я тебя сейчас пожалеть должна? — ядовито шипит она.

— Зачем? — качаю головой. — Ты слишком занята тем, чтобы жалеть себя.

Она с вернувшейся к ней резкостью вскакивает с бревна и становится передо мной, заглядывает прямо в глаза.

— Пошел ты! Если возомнил, что знаешь меня, ты еще больший дурак, чем кажешься!

— Так проще, — не обращаю на нее внимания. — Оставаться здесь проще. Не сталкиваться с тем, что тебя ждет там, в реальном мире. Считать, что это место — такое же настоящее, как твоя прошлая жизнь. Можно ведь просто закрывать глаза на то, что большая часть происходящего здесь — декорация. Можно не думать о тех, кто тебя ждет и регулярно спрашивает докторов о твоем состоянии. А упиваться виной матери — это вообще отдельное удовольствие! Можно еще периодически включать радио из трещин в стенах, чтобы послушать ее исповеди, так впечатления будут медленнее стираться.

Старшая начинает дрожать, в глубине ее глаз загораются два уголька злости, на которых шипят и испаряются слезы.

— Заткнись, — качает головой она.

— А каково в какой-то момент будет включить это радио и услышать тишину? — Я и не думаю щадить ее иллюзии. — Каково в какой-то момент будет понять, что твое существование здесь — оно ни для чего? Кем ты можешь тут стать? Максимум, вторым Майором, когда от аппаратов отключат его. Если только тебя не решат отключить раньше. Может, твоя мать в какой-то момент решит, что ей проще пережить смерть дочери, чем вечно ждать ее возвращения.

— Замолчи! — вскрикивает Старшая.

— Ты же знаешь, что это когда-нибудь произойдет! — кричу в ответ. — И меня, и тебя, и его обязательно отключат от аппаратов, если мы не будем приходить в себя! Могут пройти годы, да, но это произойдет. Когда у твоих родных не останется средств на поддержание твоей жизни или с ними самими что-то случится, решать будут те, кому на тебя плевать! Консилиум докторов или кто-то в этом роде. В какой-то момент Холод просто возникнет за твоей спиной, коснется твоего плеча, и ты исчезнешь! Такого конца своей истории ты хочешь?

Старшая закрывает лицо руками, сгибается и страдальчески стонет.

— Я тебя ненавижу! Сволочь! — прорывается сквозь ладони. — Почему ты не можешь просто заткнуться?!

— Я тебя люблю, поэтому и говорю все это. 

Старшая отнимает руки от раскрасневшегося лица, по щекам бегут ручейки слез.

— Жестокая у тебя любовь. — Ее голос дрожит, и я больше читаю по губам, чем слышу ее срывающийся шепоток.

— А у тебя жестокая жизнь, — говорю, приближаясь к ней. — То, что с тобой произошло, ужасно. То, в какой обстановке тебе придется жить, тоже сулит много страшных вещей. Заботу, которую ты будешь ненавидеть. Зависть и обиду, с которыми тебе придется постоянно бороться. Ты станешь грозой психологов, к которым тебя будет насильно водить мать. Вы будете много скандалить — возможно, не один год. Ты будешь много тосковать по отцу, с которым запросто могло что-то случиться, пока ты здесь.

— Тебе так нравится меня изводить? Ты мне мстишь?

Если б Старшая могла убить меня здесь, она бы сделала это, не задумываясь. Наверное, только псих стал бы добровольно приближаться к человеку, который настроен к нему так радикально. Но Старшая когда-то была права на мой счет, у меня проблемы с инстинктом самосохранения, поэтому я делаю к ней шаг.

— А еще у тебя будет будущее, которое создашь ты сама, — смягчаю голос. — Люди, которые будут с тобой и которые тебя никогда не забудут. Скорее всего, какая-то общественная активность, у тебя же активная гражданская позиция на лице написана. — Невольно улыбаюсь. — Возглавишь общество инвалидов, будешь воинственно мотивировать их быть сильными, хотя сама будешь реветь ночами в подушку. Свои слезы ты покажешь только тому, кто будет достаточно отбитым, чтобы не испугаться твоей резкости.

Старшая настороженно поднимает на меня глаза и следит за каждым моим шагом, а я медленно, очень медленно двигаюсь в ее сторону.

— Ты будешь ставить себе цели и достигать их с таким запалом, что другие будут на тебя равняться. И я говорю о тех, кого ты будешь презирать: о здоровых людях, которые позволят себе при тебе ныть. Тебе будет больно, но ты научишься даже этим гордиться и долго не захочешь это отпускать. Ты будешь продолжать блюсти образ одиночки, пока не появится кто-то, кто разгадает, что ты не такая. Возможно, годам к тридцати пяти у тебя будет свой успешный бизнес, и ты утрешь нос матери, с которой формально помиришься. Хотя, мне кажется, для нее ты навсегда останешься недоступной.

— Что за жизнь ты описываешь? — осторожно спрашивает Старшая. — Откуда ты можешь знать?

— Просто я знаю тебя. И описываю, какой будет твоя жизнь без меня. Без гарантий, которых ты требовала. Путь, который я описываю, сложный. Но, согласись, он лучше, чем этот учебный год без начала и конца. В тебе ведь столько энергии! Никогда не поверю, что тебе действительно хочется здесь застревать! Когда ты переделаешь все дела и закончишь здесь все задачи, эта петля начнет душить тебя. Ты думаешь, она нужна тебе, чтобы оставаться полноценной, но ты ошибаешься, Старшая, здесь ты застрянешь и застоишься! Ты будешь полноценной, только если продолжить развиваться в реальной жизни. Даже если мы с тобой по каким-то причинам не отыщем или не вспомним друг друга.

Старшая замирает, слезы перестают течь по ее щекам.

— А если... ты тоже... там будешь? — боязливо спрашивает она.

Я приближаюсь достаточно, чтобы взять ее за руку. 

— Тогда бизнес будет годам к двадцати пяти, — говорю с уверенностью. — Мы сможем пропустить все годы, которые уйдут на скандалы с мамой и на бесконечных психологов.

Старшая несколько секунд тупо моргает, затем смеется, как смертельно больной, получивший надежду на исцеление.

— И ты действительно меня любишь? Вот... такую? — спрашивает она.

— Ты же сама говорила, что у меня проблемы с инстинктом самосохранения, — смеюсь я, и она тоже хихикает сквозь периодически возвращающиеся слезы.

Я целую ее и крепко обнимаю. И пока она медленно сбрасывает свои дикобразьи иголки в моих объятьях, говорю:

— Только для всей этой страшноватой сказки, которую я описал, нужно кое-что сделать. Нужно очнуться.

Старшая отстраняется и смотрит на меня. В ней бушует страх, не надо быть экстрасенсом, чтобы это почувствовать. Но что-то еще начинает зарождаться в глубине ее глаз, и я сжимаю ее руки, чтобы не дать этому погаснуть.

— Старшая, я ухожу сегодня ночью, — с трепетом, за которым прячу собственный ужас, говорю я. — И, если хочешь, это будет наш выпускной. Завершенная задача. Ты же больше обожаешь завершать задачи, правильно? После того, как погасят свет, я прожду тебя у ворот ровно полчаса. У тебя есть время подумать до этого момента. Я собираюсь очнуться в любом случае, но все еще прошу: давай сделаем это вместе. Если тебе хоть на минуту показалось интересным то, что я описал; если тебе хоть на одно мгновение захотелось вырваться из петли, которая замыкается здесь, я обещаю, что поддержу тебя в этом. Не знаю, как, но я это сделаю. Может, реальность меня тоже хоть немножечко слушается?

Старшая утыкается мне в грудь, ее плечи изредка содрогаются от слез.

— Послушай, я не знаю, смогу ли вспомнить тебя — по крайней мере сразу. Но попрошу: если решишься и найдешь меня, пожалуйста, прояви упорство. Заинтересуй меня своими недоговорками, как сделала это здесь. Я же знаю, ты это умеешь! Просто не надо сразу делать вид, что тебе ничего не нужно. И тогда у тебя появится твоя гарантия, в этом я уверен.

Я понятия не имею, уйдет она со мной или нет. На этот вопрос ответит погасший коридорный свет. 

***

Темнота опускается на территорию интерната незаметно, но очень стремительно. В царстве осени сумерки скоротечны и очень быстро сменяются темнотой цвета протекшей шариковой ручки. Под ночным небом интернат будто раздваивается и наполовину становится похожим на территорию Холода, которая является во снах-бродунах.

Я помню, что время здесь течет по-своему для каждого обитателя, поэтому мысленно прошу интернат подсказать мне, когда пройдет полчаса после отбоя для Старшей, с помощью громко треснувшей ветки.

Ожидание в неизвестности — пожалуй, самое страшное, что я могу вообразить. Оно обезоруживает, скручивает, подвешивает, и оставляет тебя в страхе сделать шаг. Не знаю, чья нервная система способна долго это выдерживать. 

Слышу треск ветки и понимаю: время пришло. Но я не хочу уходить без Старшей. Может, отыскать ее и снова попытаться уговорить? На нашей полянке мне казалось, что она почти поддалась.

Останавливаю эти мысли. Я не имею права так поступать. Если Старшая решила, что не хочет уходить, это ее выбор, и я должен уважать его, как бы этот выбор не разрывал мне сердце.

Поворачиваюсь спиной к убегающей вдаль плиточной дорожке и закрываю глаза, мысленно отсекая себя от интерната. Он невидимыми нитями столь же невидимого кукловода тянет меня назад, но я делаю огромное усилие и выхожу за ворота. На какой-то миг мне кажется, что вся территория интерната исчезнет, как только я выйду на грунтовую дорогу, поэтому даже оборачиваюсь.

По дороге ко мне знакомой пружинящей походкой приближается девчачья фигура. Во мне что-то ёкает, и я готов бежать навстречу, потому что Старшая идет непростительно медленно и далеко не с той самоуверенностью, с какой шла в день нашей первой встречи. Борюсь с желанием поторопить ее и дожидаясь, едва не постукивая ногой по гравию. По мне разливается пьянящее ощущение силы, и я вспоминаю, что уже не раз его переживал. Почти каждый раз это было связано с мыслью вырваться отсюда. Теперь, когда все эти знаки стали такими очевидными, мне трудно понять, как я мог раньше их не замечать.

Старшая морщится от скрипа ворот, когда выходит за них. При ней ни сумки, ни куртки — только она сама. Впрочем, было бы странно, если б Старшая решила взять с собой вещи. Она ведь не Пудель, ей известно, что ничего из вещей она отсюда не унесет.

— Ты пришла... — выдыхаю я.

— Если заставишь меня пожалеть об этом, я превращу твою реальную жизнь в ад, — бурчит она. Храбрится, хотя вид запуганный.

Улыбаюсь и беру ее за руку.

— Я это учту.

Мы идем, и я пытаюсь отвлекать ее пустяками.

Например, я задаю вопросы в воздух: почему это место приняло именно такой вид? Чем оно вдохновлялось? Есть ли у него сознание? Есть ли у него создатель? Возможно, его создал кто-то вроде меня, кого это пространство слушалось и под кого подстраивалось?

Старшая бурчит, что я слишком высокого о себе мнения, и я громко хохочу, отправляя поселившуюся во мне энергию к верхушкам деревьев. Мне совсем не жалко, ведь ее сейчас так много, что она может запросто порвать меня на части!

Старшей не весело, она крепко сжимает мою руку, и иногда я чувствую, как ее тянет сорваться на бег и помчаться назад, однако она этого не делает. Она всем существом льнет ко мне, как будто я — единственный человек в мире, кто способен ее защитить. Вспоминаю Принцессу и удивляюсь: почему такое же поведение Старшей меня совсем не бесит? Ответа я не знаю, да он, наверное, и не нужен. Главное, что она доверилась мне и теперь готова вернуться со мной в реальную жизнь.

Я продолжаю болтать. Говорю о красотах шоссе, о возможных исследованиях, в которых мы можем принять участие, если вспомним интернат; о книгах, которые сможем написать, если захотим. Я — художник без холста: рисую какую-то неведомую, разнообразную, полную приключений жизнь, хотя не обладаю даже деталями собственной истории. Во мне закручивается вихрь тревоги, но я давлю его, как могу. Не хватало мне еще бояться при Старшей, которую хватает только на то, чтобы, сцепив челюсти, слушать мою болтовню. 

Я не знаю, сколько мы идем. Ночь превращается в застывший во тьме кадр, шоссе кажется бесконечным и пугающим, а я треплюсь, как последний дурак, не в силах отпустить руку девушки, которую отчаянно хочу отсюда спасти.

Вдруг Старшая перебивает меня и останавливается.

— Спасатель, — серьезно обращается она. — Я боюсь.

— Я знаю, — тут же отзываюсь я, и замираю, вглядываясь в ее затравленные глаза. — Я тоже. Но вспомни, что я тебе рассказывал. Мы прорвемся.

Старшая ежится. Она смотрит мне за спину, и я рефлекторно оборачиваюсь, чтобы понять, во что воплотился ее страх. Передо мной только продолжение дороги, но я замечаю, что здесь переполняющей меня энергии будто становится больше.

— Ты чувствуешь? — спрашиваю я. Почему-то шепотом.

Старшая не отвечает, и я прикрываю глаза, чтобы расслышать голоса с той стороны. Здесь «голоса из трещин в стенах» долетают не куцыми обрывками, а цельными фразами, в которых хорошо угадывается контекст.

Я верю, что ты обязательно к нам вернешься, сынок.

Мы тебя очень любим. Надеюсь, ты меня слышишь. Я буду приходить каждый день. Господи, прошу тебя, не оставь моего сына!

Нетрудно догадаться, кто это. Голос безлик, но я понимаю, что он женский. Это моя мама. Прислушиваюсь к себе, но, как ни странно, ничего не чувствую: ни тоски, ни предвкушения встречи, ни радости. Призраки воспоминаний о реальной жизни слишком слабы, чтобы я распознал в них что-то по-настоящему знакомое.

Невольно гляжу на лес, оставшийся далеко позади, и не могу избавиться от ощущения, что он плачет по мне, шелестя листвой.

Меня словно окатывает из ведра холодной водой. Я прерывисто дышу, боясь снова ощутить чудовищную боль в ноге. На какой-то миг мне даже кажется, что нога немеет и становится стеклянной.

— Спасатель? — обращается ко мне Старшая.

— Все хорошо, — тут же отзываюсь я, кладя руки ей на плечи.

Старшая бледна, уверенности в ней с каждой секундой все меньше, и я начинаю чувствовать, что время уходит. Нужно выбираться отсюда.

— Ты уверен? — спрашивает она меня, когда я поворачиваюсь к невидимой линии на дороге, за которой меня ждет полная сложностей жизнь. — Посмотри на это место, оно ведь способно заменить тебе почти все...

Несколько секунд и я правда об этом думаю. Но качаю головой — то ли из простого упрямства, то ли потому что действительно верю в свои идеи.

— Нет. Я слишком хочу понять, кто я, когда я не Спасатель.

Старшую мой ответ явно не впечатляет, но она не говорит этого вслух. Я подаюсь к невидимой границе, но она удерживает меня.

— Постой.

— Старшая, мы ведь решили, — скрывая нетерпение за мягкостью говорю я.

Она смотрит на меня с намеком на укор. Ее глаза будто говорят: «Нет, это ты решил».

— А если у тебя там есть девушка? Если, ее ты вспомнишь, когда очнешься, а меня нет?

— Значит, я ее брошу, — без колебаний отвечаю я.     

Мне не хочется думать о том, что вопросы Старшей имеют под собой основание. Легко говорить, что порвешь связь с человеком, если он тебе никто. Но ведь когда я очнусь, эта гипотетическая девушка может стать кем-то. А если она чем-то похожа на Старшую? Если наш здешний роман — отголосок моих реальных чувств к кому-то другому?

Эти вопросы пугают меня, и Старшая чувствует это. Она собирается уничтожить мою уверенность и посмотреть, как я уведу нас отсюда без нее.

— А если ты ее любишь?

— Я знаю, что люблю тебя.

— Откуда ты можешь это знать?

— Здесь я лишен своего прошлого и на меня не давят связи из него. Здесь я настоящий...

— И поэтому хочешь сбежать?

Взгляд Старшей то и дело обращается к невидимой черте.

— Побег — это оставаться здесь и безвольно ждать, пока нас отключат.

Понимаю, что могу потерять контроль над ситуацией, поэтому сжимаю руку Старшей и говорю:

— Прислушайся. Там ты наверняка услышишь, что говорят твои близкие. Я своих слышал, и они ждут меня. Тебя тоже дожидаются, я это точно знаю.

Старшая честно прислушивается.

— Там кто-то есть? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Да, — тихо отвечает Старшая, и ее губы начинают подрагивать от подступающих слез. — Там моя мама. Она... все еще приходит, чтобы поговорить со мной...

— Вот видишь, — мягко улыбаюсь я. — Там есть люди, которым ты нужна. Пожалуйста, не сомневайся! У нас все получится, я тебе обещаю.

Делаю шаг, все еще держа ее за руку. Она делает полшага вместе со мной.

Но, наверное, я слишком много давал обещаний и обесценил их количеством.

Наверное, я что-то сказал не так, подобрал не те слова.

В последний миг, когда я переступаю границу между миром тем и миром этим, Старшая вырывает свою руку из моей вспотевшей от страха ладони.

Я оборачиваюсь, уже понимая, что пейзаж начинает расплываться перед глазами. Вижу лицо Старшей и стараюсь запомнить каждую его черту, мысленно проклиная ее за трусость, а себя за потерю бдительности.

— Старшая! — зову ее в отчаянии.

Она что-то кричит мне в ответ, и я отчаянно пытаюсь расслышать, что именно. Она называет настоящее имя. Это самое ценное, что могло у меня быть, но я теряю это, как только перед моими глазами смыкается чернота.