Территория Холода

МАЙОР

Майору удается найти директора в коридоре возле кабинета. Старик стоит на коленях и из последних сил тянется к ручке двери. Из груди доносится усталый скрип, словно цель недосягаемо далеко от него; пальцы дрожат, тщетно стараясь увеличиться в длине и дотянуться.

Майор преодолевает разделяющее их расстояние за считанные секунды.

— Помоги открыть... — шелестит директор.

Вместо выполнения просьбы Майор наклоняется, подныривает директору под плечо и помогает ему подняться на ноги. Старик тяжело опирается на него: тело отказывается сохранять вертикальное положение самостоятельно, его тянет к земле.

— Нет, — выдавливает директор. — Просто открой мне дверь.

— Дружище, я знаю, тебе трудно, но нужно бороться с этим. Ты должен встать и заставить себя идти, понимаешь? Иначе...

— Я знаю.

В словах директора абсолютная ясность. Он прекрасно понимает, что его ждет, и готов к этому.

Майор медлит несколько мгновений, затем решает вести спор, глядя другу в глаза, и исполняет его просьбу. Пропахший пылью кабинет встречает их привычным полумраком. Майор помогает директору зайти внутрь и собирается опустить его на диван.

— Нет. Помоги сесть за стол.

Может, так даже лучше? Может, директорское кресло каким-то образом придаст ему сил? Майор кивает и сажает старика за стол.

— Спасибо.

У директора изможденный вид, лицо кажется почти серым, под глазами тяжелые темные круги. Он смотрит на Майора взглядом мертвеца, и это слишком тяжело выдержать. Майор поворачивает голову к окну и усиленно делает вид, что вглядывается в темноту ночи.

— Там пусто, — скрипит директор. В голосе усталая усмешка.

Некоторое время Майор молчит. Он не может ничего ответить: слишком боится, что голос подведет его и зазвучит нетвердо. Он не может сейчас себе этого позволить, ведь должен оставаться хоть кто-то, кто не сдался. А упаднический дух директора оказывается слишком заразительным.

— Сейчас отдохнешь, и нужно будет подняться, — наконец говорит Майор. — Еще не все потеряно. Мы поставим тебя на ноги. Мне это удавалось и с более угасшими ребятами, чем ты, так что...

— Оставь это, майор, — улыбается директор. Он снова обращается к нему не по кличке, а по званию, и это чувствуется в том, как он говорит. — Посмотри на меня. — Он ждет, пока друг повернется к нему, но тот продолжает всматриваться в уличную темноту. Хочет скрыть мучительную гримасу, исказившую его лицо, но у него не выходит: в профиль такие изменения видны ничуть не хуже, чем в анфас. — Посмотри.

Майор поворачивается к директору и качает головой.

— Нет! — Он поднимает палец и грозит старому другу, как теряющий терпение родитель может грозить разбушевавшемуся ребенку. — Нет, даже не начинай!

— Я как раз пытаюсь это закончить, — мягко напоминает директор.

— Через это можно пройти, — упорствует Майор. — Ты не хочешь содействовать мне, это понятно. Значит, я поставлю тебя на ноги против твоей воли, поблагодаришь потом. Ученики...

— Они молоды.

Голос директора хрустит, как гравий под колесами машины.

Это отрезвляет Майора, и он делается бледным, лицо приобретает все более несчастный вид с каждым ударом сердца.

— Они молоды, дружище, — повторяет директор. Его снисходительная, обреченная улыбка разрывает Майору сердце. — И я пытался угнаться за ними по твоей указке. Пытался диктовать свои правила и отсрочивать неизбежное. — Он качает головой и откидывает ее на подголовник кресла. — Но приходится признать: не мы здесь диктуем что-либо. Это не наша территория. Она принадлежит Холоду. Мы все здесь его гости.

Майор упрямо мотает головой.

— Просто попробуй еще раз, и ты поймешь, что еще можешь бороться...

— Я пробовал уже много раз. — Теперь директор хмурит брови, его начинает раздражать упорство друга, даже несмотря на благие намерения. — Всегда тебя слушал. Настала твоя очередь послушать меня: я не твой солдат, майор.

Слова — тихие взмахи плети, после которых приходит почти физическая боль.

Майор выпрямляется, напрягаясь всем телом, как после настоящего удара. Директор смотрит ему в глаза, выдерживая немой укор и не стыдясь того, что использовал слабое место друга.

— Прости, но только так ты прислушаешься, — кивает он. — Я не твой солдат. Ты не посылал меня на смерть и не должен ни за что себя винить. Хватит лишать меня последнего выбора и тянуть из меня жилы. Оставь меня — мне.

Майор вздыхает. Он на незримом поле боя, где рвутся снаряды обиды, злости, отчаяния, усталости, страха и боли. Ему удается сохранить лицо только благодаря старой привычке — он делал так много раз, не обращая внимания на предательский ком тошноты, подкатывающий к горлу, когда над головой нависает неизбежность.

— Говори мне все, что хочешь. Можешь даже врезать, если полегчает. Скажу заранее — потом не будет возможности — зла я на тебя держать не стану. Я уже сейчас тебя за все простил.

Майор сжимает руку в кулак и поворачивается к директору спиной. В горле и груди нарастает давление, руки дрожат, с губ хочет сорваться крик, которому он никогда не даст выхода.

— Я сдаюсь, — тихо продолжает директор. — Я хочу сдаться, понимаешь? Я и не ждал, что так долго продержусь, в этом много твоих стараний, сам бы я прекратил трепыхаться гораздо раньше. Пожалуйста, — он делает паузу, чтобы перевести дух, — смирись с моим выбором. Ты сделал все, что мог, твоей вины здесь нет.

Майор заставляет себя посмотреть на друга, потому что знает, что другой возможности не будет. Глаза выдают его истинные переживания, и ему стыдно, что великодушия директора хватает на понимание и на сочувствие. Майору это дается куда тяжелее, его никто никогда не учил это проявлять. Его вообще никогда не учили обращаться с чувствами. Ему было удобнее думать, что их не существует.

— Присмотри здесь за всем, — вновь улыбается директор. — Я знаю, это не твоя епархия, но я все равно не доверю ребят и школу никому, кроме тебя.

Майор горько усмехается.

— Ты же сказал, что мы ничего здесь не диктуем.

— Не мне тебе объяснять, что управление имеет множество уровней, — качает головой директор. — Не устраивай мне подростковый бунт, пожалуйста. Меня не хватит на то, чтобы его усмирить.

Майор стыдится своего слабоволия и выговаривает себе за то, что совершенно размяк здесь. Директор видит это на его лице и кивает.

— Хотя на твоем месте я бы, наверное, тоже бунтовал. — Он прикрывает глаза от усталости. — Не вини себя за то, что не в твоих силах перераспределить роли. В глубине души ты понимаешь, что я готов уйти, а ты нет. Тебе еще слишком важно быть героем и спасать жизни, и за счет этого ты здесь гораздо нужнее, чем я.

Майор не понимает, как в словах может одновременно быть столько тепла и холода. То, что в этих словах также много здравого смысла, тяжелым грузом ложится ему на сердце.

— Мне будет тебя не хватать, — честно говорит он.

— Мне жаль, что ты из тех, кто не забывает ушедших, — сочувственно отвечает директор. — Тебе было бы проще не помнить.

— Не хочу забывать.

Директор протягивает дрожащую руку, и Майор пожимает ее — не крепко, как привык, а очень осторожно. У директора слишком хрупкий вид, и Майор боится, что друг может рассыпаться прахом прямо у него на глазах.

— Удачи, майор, — кивает директор.

— Прогоняешь.

Это не вопрос. Майор понимает, что друг просит его уйти, хотя и не произносит этого вслух. Директор прикрывает глаза, и каким-то образом Майору становится ясно, что это бессильная замена кивку. Он без понятия, когда научился считывать такие вещи.

— Уважь старика, не смотри, — шелестит директор.

Майор некоторое время ждет чего-то, хотя бы последнего зрительного контакта, но глаза старика остаются закрытыми.

— Прощай, друг, — кивает он.

Так и не дождавшись последнего взгляда директора, Майор решительной походкой направляется к двери и закрывает ее за собой с обратной стороны.