Территория Холода

СПАСАТЕЛЬ

На поляне темно и тихо. Влажный морозец превращает наше дыхание в пар.

— Знаю, это самое идиотское, что можно сказать в такой ситуации, но попробуй не обращать на них внимания, — вздыхает Старшая, выслушав поток моих возмущений.

— Ты еще скажи, чтобы я не опускался до их уровня, — бурчу в ответ, садясь на бревно рядом с ней.

— За кого ты меня принимаешь? — любезно скалится Старшая. — Такой совет может дать только Сверчок или Дива. А я даю совет, который пробовала на собственном опыте.

— И как? — скептически изгибаю бровь. — Помогало?

Старшая пожимает плечами.

— Не то чтобы. Но, если не обращаешь внимания, потом привыкаешь все время так делать, и чужое недовольство перестает до тебя долетать. И, кстати, быстрее сходит на нет. Если бурно реагируешь или пытаешься объясниться, делаешь только хуже.

Уныло вздыхаю и потираю замерзшее лицо.

— Отвратительная ситуация! — восклицаю с досадой. — Понимаешь, я же не хотел никого из них обижать! Просто мне не нравится, когда ко мне лезут без спроса. Это уже не забота, а навязчивость. Но как только об этом говоришь, сразу превращаешься в неблагодарного хмыря.

Старшая берет меня за руку. Это уже не неловкий жест и не заученное движение, а нежная поддержка, от которой на поляне становится чуточку теплее. Я улыбаюсь.

— Прости, тебя, наверное, достало мое нытье.

— Нет, — качает головой Старшая.

Твое нытье мне нравится больше, чем твоя паранойя, — читаю у нее на лице, и мое едва распустившееся хорошее настроение начинает стремительно увядать, но Старшая мастерски пользуется собственным советом и не замечает этого.

— Может, тебе стоит... — она передергивает плечами, — ну не знаю... чаще ночевать в комнате? Только не подумай, что я пытаюсь тебя прогнать! — Последняя фраза похожа на скороговорку. — Просто, ребятам, наверное, тебя не хватает. Может, они немного успокоятся, если ты начнешь проводить с ними больше времени? А то после твоего рассказа я чувствую, что украла тебя у друзей.

Усмехаюсь, высвобождаю руку и обнимаю Старшую за плечи.

— Может, ты и права, — неохотно соглашаюсь.

— Только не дуйся, — просит она. — Ты же не дуешься?

— А похоже?

— Не знаю. — Она нервно усмехается. — Я не всегда могу отличить одну твою реакцию от другой. У тебя всего слишком намешано.

— Я не дуюсь. Просто мне не нравится, что ты права.

— Значит, тебе много чего должно не нравиться, потому что я часто права, — смеется Старшая.

Какое-то время болтаем о пустяках, перемалываем школьные сплетни. Мне становится хорошо, и я забываю обо всем, что меня тяготило весь день. Однако настает момент, когда мы сдаем нашу поляну позднему вечеру с его чернильной темнотой.

Долго не можем попрощаться у двери сорок седьмой: Старшая смеется и напоминает, что мне пора перестать считать, будто я ворую время, ведь здесь его достаточно и оно лежит бесхозное — бери не хочу. Я отпускаю ее спать с большой неохотой, потому что не могу разделить ее ощущение. У меня не получается жить с уверенностью, что в нашем распоряжении все время мира.

Хотя я хотел бы этого.

Очень хотел.

***

Когда я прихожу на ночевку в тридцать шестую, меня встречают унылым молчанием. Я, как могу, стараюсь его не замечать, и с пристальным вниманием смотрю вокруг, игнорируя то, как мне становится паршиво. Мне бросается в глаза паутина на потолке и несколько довольно глубоких трещин, которых я прежде не замечал. Это зрелище наводит уныние, и я предпочитаю не обращать внимания и на него. Разговор тоже не начинаю: не вижу смысла.

Соседи жадно пожирают глазами мои попытки замалчивания конфликта. Им вовсе не кажется, что они раздувают из мухи слона, по их мнению, они — пострадавшая сторона от моей эгоистичной неблагодарности.

Мое раздражение, надо думать, тоже нешуточно фонит, но соседи стоят на своем.

Немую конфронтацию удается заглушить только с выключением света.

Ночь в тридцать шестой холодна и неуютна. То ли наш внутренний климат совсем остыл, то ли с отоплением большие проблемы, но я около часа не могу согреться под одеялом в собственной кровати. Меня трясет, зубы отбивают дробь, хотя пара при дыхании нет, так что я позволяю себе поверить, что дело не в Холоде. Да и остальные дрыхнут вполне мирно, демонстративно отвернувшись от меня к стене.

Поворачиваюсь на спину, стискиваю челюсти и смотрю в потолок. Трещин под ним нет, хотя вечером я обращал на них внимание. Может, они не заметны в темноте?

Кто-то из соседей шуршит одеялом. Совсем близко.

Я прислушиваюсь и приглядываюсь, но никакого движения не замечаю.

С-с-странно, — сообщает внутренний голос, который тоже дрожит от холода, напоминая о том, что согреться не получается.

Шурх. Шурх.

Проснись.

Незнакомый шепот заставляет меня вздрогнуть.

— Чего? — тихо спрашиваю я, пытаясь распознать, кто из соседей меня зовет.

Никто не отзывается. Мне почему-то становится не по себе, и я нарочно пытаюсь нагнать на себя недовольство — злиться проще, чем бояться. Упорно убеждаю себя, что кто-то из соседей (скорее всего, Сухарь) просто пытается напугать меня, чтобы я пошел на контакт. Дешевая манипуляция, на которую я не собираюсь вестись.

Но это «шурх-шурх» одеяла раздается снова, и я напрягаюсь против воли. Приподнимаю подушку и стараюсь тихо сесть на кровати. Собственные ноги сопротивляются так, будто их что-то удерживает, и я едва не вскрикиваю. Что может мешать? Или... или кто?

Задерживаю дыхание и прислушиваюсь.

Если шорох прекратится, наверняка дело в соседях, — убеждаю себя, — иначе и быть не может.

Думать об альтернативах мне совсем не хочется. Необъяснимый страх бушует не на шутку, хотя я сдерживаю его, что есть сил.

— Эй! — шепчу в темноту. — Кто звал? Что у вас там?

И снова никто не отзывается. Только...

Шурх. Шурх. Шурх.

Шорох становится громче и настойчивее, и теперь я понимаю, что звук доносится совсем близко — с моей собственной кровати.

Осторожно берусь за край одеяла двумя руками и медленно, очень медленно приподнимаю его. Под ним только черная пустота, в которой не видно даже моих ног. У меня учащается дыхание, руки начинают дрожать заметнее, и внешнего холода я уже не замечаю — слишком сильно меня начинает терзать внутренний.

Удар сердца — и новый шорох.

— Эй... — снова шепчу я.

Лысая, гротескно детская и одновременно взрослая голова выныривает из пододеяльной пустоты и нависает надо мной, разнеся вдребезги тишину тридцать шестой. Не понимаю, каким образом, но мне удается слизнем выскользнуть на пол. Мой вопль вздергивает с кроватей всех соседей, и их растерянное бормотание сплетается со звуком моего удара о пол.

Я все еще пялюсь на неизвестное существо, чьи лапы — кажущиеся недоразвито детскими, но с плотными острыми когтями, — высовываются из-под моего одеяла. Темные провалы раскрытого рта и глаз гипнотизируют меня, и мои губы еще раз размыкаются в перепуганном крике, пока я беспомощно отползаю от кровати.

— Холодный ребенок! — взвизгивает Стриж, зачем-то с ногами вскакивая на свою кровать и вжимаясь в стену. — Холодный ребенок!

С тихим шорохом отвратительное существо снова уползает в темноту под моим одеялом, и пропадает из виду, будто его и не было. Но это был не кошмар — я точно знаю, что не сплю! И минуту назад тоже не спал.

— Спасатель!

— Ты как? Ты живой?

Нумеролог и Сухарь оказываются рядом со мной.

Кто-то щелкает выключателем. Это Далай-Лама с непривычно бледным, перепуганным лицом.

— Этого не может быть, — шепчу я, не в силах отвести взгляда от своей кровати. — Это невозможно!

— Тихо, тихо, — заботливо говорит Сухарь, беря меня под руки и помогая подняться. — Давай-ка. Во-от так. Вставай.

Я оказываюсь на ногах, но колени предательски ходят ходуном, а сердце колотится о ребра, будто хочет проломить мне грудь изнутри. Миг спустя я срываюсь с места и яростно отбрасываю одеяло с кровати, готовый наброситься на посетившую меня тварь, но на простыне — никого. Я прикасаюсь к ней: она оказывается жутко холодной и слегка помятой на месте, где находились мои ступни, пока я спал, но никаких признаков Холодного ребенка нет.

— Вы... его видели? — с ошалевшими от ужаса глазами сиплю я.

— Видели, — мрачно отвечает Нумеролог.

— Значит, это не галлюцинация?

— Это был Холодный ребенок... — щебечет Стриж, испуганно прижимаясь к стенке. — Ты бродил по ночам, и он забрался в твою кровать.

На последних словах он начинает хныкать.

— Это не может быть Холодный ребенок! — протестую я. — Я выдумал его, Стриж! Выдумал в ночь страшилок! Он не мог появиться в нашей комнате, ясно тебе?!

Соседи не возражают мне, но и не поддакивают. Вид у них снисходительно мрачный, как у врача, у которого неизлечимо больной пытается выторговать лишний год.

Я обвожу их взглядом и понимаю: похоже, каждый из них искренне верит, что плод моей фантазии мог вырваться на свободу и напасть на меня. Будто это нормально, когда так происходит.

В моей голове в противовес всем логическим доводам звучит то, что когда-то сказала мне Старшая.

Дети интерната рассказывали друг другу страшилки у костра целыми поколениями: про Холод, про болотницу. Были и другие страшилки, но эти почему-то рассказывали чаще всего. Когда в какое-то явление верит разом слишком много людей, это может сделать его реальным.

По всему выходит, что в теории Холодный ребенок может быть таким же настоящим, как Холод, с которым я сам сталкивался уже дважды?

Безумно, немыслимо... полный идиотизм!

Но отрицать столкновения с Холодом, который когда-то был детской страшилкой, я не могу. Как не могу отрицать таинственным образом исчезающий классный журнал или пустые ящики в кабинете директора.

— Так... — вздыхаю, потирая виски. — Значит, я больше не должен здесь спать, правильно? Стриж! — отчаянно смотрю на него. — Ты лучше всех запомнил эту историю. Я ведь говорил, как от него избавиться?

Стриж надувает губы, как ребенок, боящийся, что его накажут за неправильный ответ.

— Надо поменять кровать, чтобы он уполз обратно в темноту.

Я беспомощно оглядываю оставшиеся кровати и понимаю, что, даже если я перелягу, мне не будет комфортно спать, если обиталище Холодного ребенка все еще будет стоять в нашей комнате.

— У меня есть идея, — неуверенно говорит Нумеролог, будто прочитав мои мысли. — Мы можем попробовать выкатить твою кровать в коридор. А ты займешь другую. Мне кажется, так всем будет спокойнее.

Стриж энергично кивает, продолжая жаться к стенке.

— Только давайте сделаем это ближе к утру? — предлагает Сухарь. — Не знаю, как вы, а я после такого вряд ли усну. Я и следующие пару ночей готов спать при свете.

— У нас где-то ночник был, — говорит Нумеролог.

До самого утра мы не спим, а задаем однотипные вопросы потрепанным игральным картам. Те щадят нас и каждый раз отвечают, что затея наша должна сработать.

С первыми лучами солнца моя кровать со всем бельем общими усилиями выкатывается в коридор и остается у окон, на нейтральной территории. Я в процессе чувствую, как это странное происшествие растапливает лед между мной и моими соседями.

Мы возвращаемся в тридцать шестую, спрятав топор войны. Я про себя думаю, что за такую услугу Холодный ребенок — если только он не был коллективной галлюцинацией — заслужил собственную кровать здесь, в коридоре, где ему, возможно, будет тепло.

***

Старшая старательно разжевывает пересушенную котлету, слушая меня. Я невольно улыбаюсь: кажется, что если она не будет концентрироваться на движениях челюстями, то просто забудет, что надо прожевывать еду, и начнет заглатывать ее целиком. Старшая бывает очень милой в своей нелепости, когда дело касается бытовых банальностей, вроде еды или необходимости одеться по погоде. Я, разумеется, стараюсь ей на это не указывать — толку не будет, а вот ее взрывной характер себя покажет.

— Никогда не думала, что в интернате меня сможет что-то удивить, — качает головой Старшая. — Мне кажется, я знаю все его страшилки наизусть, но про Холодного ребенка ни разу не слышала.

Пожимаю плечами. Я почти не удивлен, что мое нереальное злоключение не встретило скепсиса со стороны Старшей. Когда дело касается нашего интерната, ей куда больше не по душе мой прагматизм, чем мое погружение в мистику этого места. Более того, мое доверие к этой истории вызывает у Старшей явное одобрение, она не может скрыть его даже за старательным перемалыванием обеда.

— Понимаешь, — чешу в затылке я, — тут начинается самое интересное. Дело в том, что это и не интернатская страшилка. Ну, то есть... черт, как бы это сказать?

Старшая хмурится.

— Скажи, как есть. В чем дело?

— Понимаешь, в ночь страшилок я должен был что-то рассказать. Что-то непременно новое, но чтобы оно касалось интерната.

Глаза Старшей становятся похожими на большие блюдца.

— Ты же не хочешь сказать...

— Боюсь, что хочу, — качаю головой. — Да. Именно я придумал эту страшилку в ту ночь. Мне ничего не приходило в голову, и я... вроде как, попросил у интерната помощи, если это можно так назвать. Дальше начал рассказывать, не задумываясь, и получилась вот эта история.

— Пересказать можешь?

— Я уже и детали-то плохо помню. Мне кажется, у нас эту историю лучше всех Стриж запомнил, очень уж его впечатлило.

— Перескажи, как помнишь.

Сбивчиво вываливаю перед Старшей обломки спонтанной страшилки про Холодного ребенка. Она слушает внимательно и не перебивает. В конце истории хмыкает и трет подбородок. Недоеденная еда обиженно остывает в тарелке.

— Концовка вполне в духе интернатских страшилок, — заключает она.

— Да, просто я думал, чтобы легенда ожила, в нее должно верить много людей в течение долгого времени. Да и это не гарант, с болотницей ведь не сработало. Ты, вроде, так говорила.

Старшая неуверенно передергивает плечами.

— Я от своих слов не отказываюсь. До сегодняшнего дня я думала, что так и есть. Выходит, все сложнее.

— Тогда, получается, ночи страшилок опасны, — встревоженно шепчу я, наклоняясь к ней через стол.

Старшая улыбается мне, как наивному дурачку.

— Видимо, все, в чем участвуешь ты, сопряжено с опасностью, — нервно хихикает она. Взгляд у нее многозначительный, и я смотрю ей в глаза, пытаясь вызвать в себе проницательность, какая иногда посещает меня и позволяет читать людей, как открытые книги. Со Старшей этот фокус сейчас не работает. Несмотря на то, что с ней я провожу больше всего времени в интернате, она остается для меня многослойной, многоуровневой загадкой, в которой невозможно разобраться — чем больше узнаёшь, тем больше запутываешься.

— Что ты так смотришь? — улыбается она.

— Есть идеи, что делать с созданным мной монстром?

Старшая разводит руками.

— Знаешь, я ведь тоже частенько гуляю по ночам, но ко мне Холодный ребенок не приходит. Возможно, его дебют был там, где в него больше всего поверили и где находился его, скажем так, создатель. Но вы выкатили ему в коридор кровать с одеялом, и ты говоришь, что пожелал ему обрести дом. Возможно, он больше ни к кому и не придет.

Звучит слишком просто, и верится мне в это слабо. Я высказываю свои соображения Старшей, и она терпеливо вздыхает.

— Ну ты же очень хотел, чтобы у Холодного ребенка был дом?

— Сейчас уже сложно сказать, я не оценивал степень своего желания. Но, думаю, что хотел этого искренне. У меня обычно так и бывает.

Старшая ободряюще улыбается.

— Значит, возможно, это сработало.

— Возможно? — переспрашиваю беспомощно.

— Гарантий у меня для тебя нет, — говорит Старшая. — Но у нас будет шанс это проверить. Пару ночей похожу на дежурство без тебя и посмотрю, придет ко мне Холодный ребенок или нет.

Удивляюсь ее смелости. Лично мне повторять встречу с этой ползучей жутью совсем не хочется, а Старшей, похоже, движет любопытство.

— И ты еще мне будешь говорить, что я зря рискую? — возмущаюсь.

— Конечно, буду, — кивает Старшая. — По статистике я нарываюсь на неприятности в бесконечное количество раз меньше тебя.

Я недоволен, но крыть нечем, поэтому временно отдаю историю с моим неудачным творением Старшей на откуп.

И почему меня не покидает чувство, что она знает о Холодном ребенке больше, чем я сам?