Глава 9.Cras vel negue*
Меня теперь хорошо кормили. Ко мне относились немного лучше. Что же относительно Гефеста – старый Пожиратель проникся ко мне отеческими чувствами. Да и мне он стал по–своему дорог. Теперь в мою камеру часто заглядывали двое парней, подручные Малфоя – Филипс и Бронкс. Бронкс был более спокойным и приветливым. Все время пытался завести со мной разговор. Филипс, напротив, пугал своей угрюмостью и молчаливостью.
Я, заложенная всевозможными пособиями, трактатами и учебниками, с утра до ночи корпела над расшифровкой этого треклятого артефакта. Кое – что у меня выходило. Малфой уносил исписанные мной свитки на проверку целому штату специалистов. Теперь не так—то просто совершить ошибку, чтобы ее не заметили. Когда я спросила, зачем нужны эти пятнадцать напыщенных петухов, делающих вид, что они что—то понимают, Малфой в своей обычной манере оскалился:
— Я, что, по—твоему, идиот? Ты действительно так думаешь, Грейнджер? Наверное, стоит переубедить тебя с помощью «Круцио»...
На удивление, пыточное проклятие он так и не применил. Конечно, он мне не доверяет. Конечно, я не то, чтобы считала его идиотом...
Что касается артефакта. Я, не долго думая, наложила значки из каменной плитки на рунический алфавит. Кое–что совпадало, кое—где пришлось потрудиться. Дальше я пошла по тому же принципу: зная, что рунический алфавит делиться на три рода, так называемые эттиры, по восемь рун в каждом, я по этой же схеме разделила африканский аналог. Не получилось. Тогда я дала волю своей фантазии: начала делить алфавит на 4 эттиры, 5, 6, 7, 8. Более менее путное сочетание получилось из 8–ми эттир. Когда с алфавитом было покончено, я Малфою дала свитки, где утверждала, что африканские иероглифы – алфавит – делиться на 9 эттир. В отдельную, девятую, группу я выделила два иероглифа, имеющих более, чем пять значений и разнообразное произношение. И, знаете, что? Они, комиссия из 15 человек, согласилась и подтвердила мою правоту.
Первый кирпичик был удачно заложен в фундамент несбыточных мечтаний Темного Лорда. Я едва смогла совладать с ликованием. Малфой подозрительно долго не покидал в тот день мою камеру, наблюдая за моей работой.
Следующий шаг – определится с письмом. Я воспользовалась бустрофедоном — способом письма, при котором направление письма чередуется в зависимости от четности строки, то есть, если первая строка пишется справа налево, то вторая – слева направо, третья – снова справа налево и так далее. Я как раз обдумывала над тем, как бы мне извернуться насчет способа письма, как в камеру вошел Малфой, следом за ним – девушка. В дорогой синей мантии. С холеным лицом. Черные волосы уложены в витиеватую прическу. Искусный макияж. Зеленые глаза. Взгляд, выражающий превосходство, чуть вздернутый подбородок; по истине королевская осанка. Все в ней говорило о том, что она – аристократка. Что – то неуловимо знакомое было в ней...
— Паркинсон, — выдохнула я, узнав девушку.
Персефона Паркинсон, однокурсница со Слизерина. Быстрым шагом она подошла ко мне. Я попыталась встать со стула, но она повелительно надавила мне на плечи руками. Наклонившись, она с придыханием прошептала около уха:
— Грязнокровка Грейнджер...
Затем она аккуратно принялась расплетать мне косу. Я сидела, не шевелясь. По телу пробежали приятные «мурашки». Я не понимала суть происходящего. Что вообще она делает?! Не причесать же меня она сюда пришла, Мерлин ее за ногу?! Я вопросительно уставилась на Малфоя. Блондин лишь ухмылялся, следя за моей реакцией. Мне не совсем нравился его взгляд...
— Красиво... — прошептала Паркинсон, целуя меня в макушку.
Что, дементор меня поцелуй, происходит?!!
— Встань! – приказным тоном сказала Паркинсон.
Я снова перевела взгляд на Малфоя. Он лишь сделал жест рукой, повторяющий приказ Паркинсон. Я встала, выйдя из—за стола.
— Такая маленькая... хорошенькая... — зашептала девушка.
Она очень походила на душевнобольную. Ее глаза блестели, отчего казались неестественно зелеными. Я по— настоящему начинала ее бояться. Она вплотную подошла ко мне. Ее дыхание опалило мне щеку. Ее терптковатый запах парфюма окутал меня. Я инстинктивно отошла от нее. Моментально к моему горлу приставлена палочка.
— Ты будешь делать только то, что я захочу. Ты поняла меня, грязнокровка?! – зашипела Паркинсон, больно давя на горло палочкой.
Я закивала. Она сумасшедшая. Паркинсон снова подошла ко мне. Я закрыла глаза. Не хочу видеть ее так близко. Это неправильно. Почувствовала ее прикосновение на плечах, затем на ключицах, на груди... Мерлин! Так противно!
— Не надо, — прошептала я, сжимая кулаки.
— Молчи, — так же тихо сказала Паркинсон, продолжая исследовать мой живот; ее дыхание сбилось.
Мерлин, нет, только не туда... Я издала жалобный всхлип.
— Паркинсон, — хрипловатый баритон; ее горячая рука застыла, — тебе что, Лавгуд не хватает?
— Малфой, — зашипела Паркинсон, — умеешь ты испортить момент!
— Боюсь, девственная психика Грейнджер не выдержит подобных экспериментов, Паркинсон, — хмыкнул Малфой, странно смотря на меня. – Она еще нужна в здравом уме.
Мои губы задрожали. Я держалась из последних сил, чтобы не разреветься. Паркинсон провела рукой по моим волосам. Внезапно сильно дернула. Я вскрикнула. Не ожидала. Больно. Девушка с ненормальной радостью смотрела на мои длинные волосины в своей руке.
— Что... зачем... — начала было я, но догадка пронзила меня, заставив содрогнуться – Оборотное зелье. Паркинсон хочет заменить меня? Внедриться в Орден Феникса под моим обличием?! Ох, Мерлин...
— На досуге я тебе все объясню, — улыбнулась почти нежно Паркинсон и, подойдя к Малфою, обняв его, добавила:
— Если Драко разрешит...
— Паркинсон, — Малфой грациозно избавился от ее объятий.
— Еще увидимся, грязнокровка, — девушка послала мне воздушный поцелуй и они с Малфоем покинули мою камеру.
Я тяжело опустилась на стул. Мне оставалось лишь молиться о том, чтобы Паркинсон, или кто бы там ни был, с треском провалил операцию. Кто – нибудь должен заметить, что это буду не я. Хотя... они могут списать все странности моего поведения на пребывание в плену. Мерлиновы кальсоны! Что же делать? Как предупредить их?! Гефест? Нет, он не согласиться. Да и не хочется подставлять старика.
В камеру опять кто – то вошел. Я повернулась. Луна. Стоит около двери, переминаясь с ноги на ногу.
— Меня привела Паркинсон, — пролепетала девушка. – Она сказала, что ты хочешь знать, что она со мной делает...
Вот уж где слизеринская гадюка! Она ненормальная, с извращенными понятиями!
— Луна... не стоит, — я отрицательно покачала головой.
— Нет, я хочу... должна, — отрешенно сказала девушка; у меня возникло чувство, что она если не под «Империо», то явно под каким—нибудь еще изощренным темным проклятием.
— Знаешь, она всегда приходит ночью, — заговорила она, листая книгу. – Что – то рассказывает, но я не слушаю. Мне просто нравится звук ее голоса. У нее очень красивый голос. А потом она целует меня. И трогает... ну, сама понимаешь...
— Луна, я все поняла, не продолжай, — сдавленно проговорила я; меня захватили смешанные эмоции – отвращение, жалость, неправильность, непонимание, страх... и любопытство. Последнее удивляло меня больше всего. Но, Мерлин, я не хочу слушать грязные подробности извращений Паркинсон от своей подруги!
— Знаешь, я уже привыкла. Мне даже нравиться. Это лучше, чем «Круцио». А когда я ее трогаю, она становиться доброй... податливой... как пластилин... Ты ведь знаешь, какой пластилин? – спросила Луна, присаживаясь на кровать.
— Знаю, Луна, — ответила я, подавляя в себе желание отодвинуться подальше от подруги.
Впрочем, Луна Лавгуд всегда была загадочной девушкой. Откуда она знает про пластилин?
Последующие полчаса мы сидели молча, каждая размышляя о своем. Нам было комфортно просто сидеть и молчать, зная, что мы рядом.
В «Бассейн» мы отправились вместе. Когда я вернулась, зашел Филипс, узнать, на каком этапе работы я нахожусь. Если раньше меня угнетало одиночество, то сейчас я его жаждала. Мерлинова борода, при каждом скрежете и скрипе двери я вздрагивала, боясь увидеть в своей камере Беллатрикс Лестрейндж или Сивого.
Вот и сейчас это опять произошло. Я едва не выронила исписанный свиток из дрожащих рук, когда снова услышала скрип открывающейся двери. Обернулась. Выронила свиток. С тихим шелестом он приземлился на ребристый пол. Я быстро заморгала, пытаясь развеять иллюзию. Это же ведь иллюзия? Галлюцинация? Ведь улыбающегося Кресислава не может быть в моей камере?..
— Ты действительно здесь, Гермиона, — мягко произнес он.
Глаза защипало. Я, для уверенности, пару раз мотнула головой. Затем зажмурила глаза. Раз, два, три, четыре, пять... На шести я почувствовала теплое дыхание на своей щеке и горячие руки на талии. Отшатнувшись, я почти исступленно заорала:
— Не смей дотрагиваться ко мне, предатель! Как ты мог?! Я так верила тебе! Подонок! Сволочь! Предатель! Убирайся немедленно! Не хочу тебя видеть...
Грудь жгло от разочарования. Да, я догадывалась, что Чжоу Чанг имеет сообщника... Но, Мерлин, Кресислав!.. Я чувствовала себя грязной. Захотелось мгновенно содрать с себя кожу. Казалось, она горит там, где он только что касался меня.
Медленно надвигаясь, он хищно оскалился.
— Гермиона, — мое имя в его устах резало слух. – В прошлый раз ты была более сговорчивой...
От его вкрадчивого тона мне становилось не по себе. Словно что–то омерзительное впивалось в меня и растекалось по телу...
— Кресислав, просто оставь меня. Уйди. Я не хочу тебя видеть, — постаралась вложить в свой голос твердость; выставила руки вперед.
Еще шаг, и мои руки уперлись в его грудь.
— Гермиона, — снова произнес он мое имя; меня передернуло.
Резко схватил за руки, потянув на себя. Я чувствовала его поцелуи на шее, чередующиеся с больными покусываниями. Он в своем уме?!!
— Убирайся, твою мать! – заорала я, яростно нанося удары кулаками по чему попадется.
Он отступил. Выглядел немного удивленным. Гадко усмехнулся.
— Гермиона, я получу то, что хочу, в любом случае. А я хочу тебя. Сейчас. Тебе решать, как, — его глаза азартно заблестели.
— Просто уйди, Кресислав, — взмолилась я; мое тело напряжено до предела.
Парень подался вперед. Я отчаянно замахала руками. Он грубо схватил меня за волосы, потянув на себя. Удар по ногам и, потеряв равновесие, я оказалась в его удушающих объятиях. Сильный удар по лицу. В глазах потемнело. Мерлин... Легкие сперло. Словно в полусне я почувствовала, как он уложил меня на стол, задрал рубаху и ворвался в меня резким грубым толчком. Я застонала от болезненных ощущений. Он с остервенением вбивался в меня, бешено двигаясь. Я не плакала. Слез просто не было. Я не сопротивлялась, давая совершать насильнику свое дело. О нет, я не смирилась. Смирение – это последняя попытка оправдать бездействие и недостаток мужества, и если даже оковы, связывающие человека, не могут быть разорваны, пусть он останется бунтарем*. Я – бунтарь. Более того, завтра я совершу побег. Завтра, или никогда...
*Cras vel negue – завтра или никогда.
* Фраза изъята из романа С. Моэма, «Бремя страстей человеческих».