Глава 7. Cupio*
На следующий день Малфой так и не явился. Меня не интересовало, почему. Я молилась лишь о том, чтобы он больше никогда не вернулся.
Нас кормили раз в сутки. Еду давали в глиняной посуде, которую к вечеру забирали. Каши клали целую миску, что, по–видимому, считалось роскошью. Каша была безвкусной, даже не посоленной. Но, как говориться, на безрыбье и рак – рыба. Чашка воды и кусок хлеба. Такой черствый, что скорее сломаешь себе зубы, чем раскусишь его. Приходилось около получаса размачивать его в воде. Обычно хлеб я оставляла на ужин.
Ближе к вечеру нас, заключенных, водили в «Бассейн». Я так называла для себя место, где мы совершали личную гигиену. Это было просторное помещение, действительно похожее на бассейн. 90% этого помещения занимала вода. Глубина – где—то метра полтора, кое—где – два, два с половиной. Здесь я могла видится с Ромильдой и Луной. Вообще –то, нам строжайше было запрещено общаться друг с другом, но я и девчонки все равно обменивались парой фраз. Ходили сюда только женщины. Видимо, пленных мужского пола водили в другое время.
На бетонном узком мостике, около двери, стояли двое громил, вооруженных палочками. Они безразлично смотрели на нас, следя за дисциплиной. Отведено нам на купания было где—то минут 15 – 20, не больше. Кроме меня, Ромильды и Луны, здесь было еще семь женщин, измученных, исхудавших, потерявших веру на лучшее. Всем было примерно до сорока. Похоже, мы здесь – самые молодые.
Закончив с мытьем, мы одевались и нас вели обратно в камеры. Сопровождала нас целая процессия – пять Пожирателей Смерти, не считая старого надсмотрщика по имени Гефест. С греческим богом их объединяла лишь хромота. Старик хромал на правую ногу.
Дни текли один за другим. Я пыталась вести счет дням. Если мои подсчеты верны, то я в заточении шестой день. Плюс – минус полтора – два часа. Спасала от сумасшествия лишь мысль о побеге. Я часами могла простоять на кровати, на носочках, в неудобной позе, всматриваясь в крошечное окно. Красивая долина с горами. Каждая травинка, каждый камень, каждый горный изгиб – все пылало свободой. Даже в воздухе витала свобода. Словно некая насмешка над нами, заключенными в этом месте, пропитанном болью, кровью, мольбами и смертью.
Спала я мало. До сих пор мне снился Руквуд. Мы с ним сидели на берегу моря, созерцая красивый рассвет. Сидели и молчали. Нам не о чем с ним говорить. Мы слишком разные. Слишком верим в свои идеалы. Слишком уверены, что правы...
Из вязкой дремоты меня вывел скрип двери. Я замерла в ожидании, сильнее вжавшись в стену. В камеру неспешно вошел Малфой, за ним следом – двое парней, примерно моего возраста. В дорожных мантиях, немного осунувшиеся в лице. Что это все значит? В горле застрял ком. Тело покрылось холодным потом.
— Грейнджер... Извини, что заставил так долго ждать, — глумливо заговорил Малфой.
Мерлин, страшно подумать, зачем он их привел...
— Хочу тебе представить моих друзей, — сказал Малфой.
Слышать слово «друзья» от него было очень странно. Произнесенное его ртом, оно звучало неестественно, фальшиво... Так, словно он осквернял, очернял саму суть этого слова.
— Нортон Филипс и Энди Бронкс, — представил он парней.
Я смотрела на них, но не видела. Слышала имена, но не понимала, кому какое принадлежит. Да и был ли в этом смысл? Им всем одно имя – Зло. Зло такое же многоликое.
— Удивлен, что ты не задала главный вопрос: зачем я их привел, — хмыкнул Малфой, снова наколдовав кресло и усевшись в него. – В прошлый раз, Грейнджер, я проявил невиданную гуманность. Больше такого не повториться. Они помогут мне разговорить тебя. Если ты, конечно, не изъявишь желание говорить самостоятельно.
Он сверлил меня взглядом. Мерлин, как же я его ненавидела. Этот взгляд... полный превосходства и презрения, заставляющий верить в то, что ты – никчемная грязнокровка, не имеющая права на жизнь...
Повисла тишина. Я потупила взор. Не могла смотреть ему в глаза. Он сильнее меня. Но кто обещал, что ему будет легко сломить меня?
Он едва уловимо качнул головой и двое парней ринулись ко мне. Я почувствовала больную хватку на запястьях и плечах, резкий рывок. Меня протащили по полу; я зашипела от появившихся ссадин на коленках. Грубо уложили на стол. Жесткие руки, шарящие по телу, звук рвущейся ткани...
— Мерлин, нет! Нет, не надо! Умоляю!.. – закричала я, пытаясь вырваться.
Руки везде: на плечах, груди, животе, бедрах, сжимают, больно, жмут...
— Малфой, пожалуйста, прекрати это! Умоляю! Мерлин... — я захлебывалась слезами; мне не хватало воздуха.
Я не верила, что он настолько жесток. До этого момента во мне теплилась надежда, что в нем осталось что—то хорошее... Лучше «Круцио». Мерлин, да лучше тысячи Круциатусов! Только не это. Так низко...
Меня больно потянули за волосы, повернув голову так, чтобы я видела Малфоя.
— Передумала, Грейнджер? – невозмутимо поинтересовался Малфой.
Я закивала, громко всхлипнув.
— Будешь говорить?
Опять кивок. Я себя ненавижу. Я слабая. Я — предатель.
— Видишь, Грейнджер, я могу найти подход ко всем, — неприятно ухмыльнулся парень. – Спасибо, господа, можете идти.
Руки исчезли. Я куталась в обрывки своей рубахи. Такой униженной я еще себя не чувствовала. Сползла со стола. Хотелось забиться в угол. Опершись о ребристую холодную стену, я ждала, когда он начнет спрашивать. И он спрашивал. А я отвечала. Подробно, четко. Хриплым голосом, который не узнавала. Голосом, сочившимся презрением к себе. Я рассказала все: от членов Ордена Феникса, когда либо входивших в наши ряды, до плана, касаемо Альберт – холла.
— Вот видишь, Грейнджер, — сказал Малфой, поднимаясь с кресла.
— Что теперь со мной будет? – прошептала я, смотря в пол.
— Это решит Лорд. Может, удовлетворит желание Сивого... — Малфой, рассмеявшись, вышел из камеры.
Слез не осталось. Да я больше и не хотела плакать. Медленно отчаяние и страх вытесняло другое чувство, более опасное и коварное – ненависть. Я ненавидела. Ненавидела Темного Лорда, его приспешников, Малфоя, войну... Вмиг появился миллион вещей, которые я ненавидела. Ненавидела эти стены! И сильно ненавидела горы, которые я видела из своего окошка. Знаю, что это чувство способно перевернуть мир и творить чудеса, темные, кровавые. Это чувство сильно, также как любовь и дружба... Мерлин мой, но я не хочу меняться. Не хочу становиться такими, как они. Не хочу убивать... Не хочу терять себя. Но я хочу жить.
Дверь отворилась. Я затравленно оглянулась. Гефест, старый надсмотрщик.
— Грейнджер, поторапливайся! Впереди еще четыре камеры, — недовольно буркнул старик.
В его голосе не было ни презрения, ни отвращения. Он никогда никого не оскорблял и знал всех своих заключенных по фамилиям. А что, если...
Я поднялась, все еще кутаясь в рваную одежду, и вышла из камеры. Здесь уже стояли Луна и еще пара женщин.
— А где Ромильда? – слишком громко спросила я, за что сразу же получила удар по животу; я согнулась, хватая ртом воздух.
— Молчать! – рявкнул один из сопровождающих.
— А не пошел бы ты?! – выплюнула я, злобно смотря на мужчину.
Тот же громила наотмашь ударил по лицу. Щека горела. Я прикусила губу, чтобы не застонать от боли и не разреветься. Глупо было с ним пререкаться.
— Прекрати, — сказал Гефест и, возглавив нашу процессию, двинулся вперед. Не знаю, к кому он обратился. Вот дверь камеры. Отворилась. Вышла еще одна узница...
Я шла рядом с Луной. Она была бледнее обычного; лицо осунувшееся, мешки под глазами. Девушка повернулась ко мне, видимо, почувствовав мой взгляд, и робко улыбнулась. На сердце стало тепло. Я поддалась мимолетному порыву и, поймав ее руку, крепко сжала. Так мы и дошли до «Бассейна». Не успел Гефест открыть дверь, как я первая влетела внутрь, на ходу скидывая рванье. Мне необходимо отмыться от рук тех двоих, которые трогали мое тело.
— Сумасшедшая, — донеслись хохотки охранников.
Мне было плевать, что они видели мою задницу. Единственный вопрос, интересовавший меня – где Ромильда Вейн. И я не хотела сейчас строить предположения и догадки относительно ее исчезновения.
Проплывая мимо Луны, я шепотом спросила:
— Тебе что–нибудь известно о Ромильде?
Луна кивнула и, разминувшись, мы совершили круг, вновь встретившись.
— Ее забрал Забини. Еще я видела обоих Малфоев и Паркинсон, — сказала Луна.
— Молчать! – крикнул один из стражников, и мы с Луной едва увернулись от пущенного в нас проклятия.
Мне хватило и полученной информации. Значит, Малфой знает, кому и зачем понадобилась Ромильда. А я знала, что он обязательно придет снова. Просто знала.
— Время, — рявкнул вошедший Гефест. – Грейнджер!
Он держал в руках комок белой ткани. Бросил на мостик. «Новая рубаха», — догадалась я.
Уже около двери я притворилась, что споткнулась, схватившись за старика.
— Есть разговор, — прошептала я.
Старик поднял на меня свои водянистые глаза. Промолчал.
Я вошла в камеру. Вздрогнула, когда грюкнула за мной дверь. Металась по камере. Гефест не проигнорирует меня. Он не сможет так поступить. Я видела это в его глазах... Почему – то вспомнились слова профессора Снейпа. Глупая, наивная гриффиндорка... Какое дело старому Пожирателю до тебя? Возможно, в этой камере томились десятки таких, как ты. Верящих в людей. Разве примеры Малфоя и Чжоу Чанг ничего не доказали тебе?
Голова раскалывалась. Я вскочила на кровать, встала на цыпочки, чтобы глянуть в свое спасительное окошко. Прохладный ночной ветер обдувал мое лицо. Звезды рассыпались по небу причудливыми узорами. Я зажмурилась, представляя, как лежу на песке, на свободе, и рассматриваю такое же звездное небо, а рядом – тихо плещутся волны о берег ...
Дверь скрипнула. Я едва не чертыхнулась, выведенная громким звуком из своих грез. Гефест. Он молчал. Я, глубоко вздохнув, сказала:
— Мне нужна помощь.
Старик приподнял тонкую бровь, внимательно глядя мне в глаза.
— Я хочу совершить побег.
— Ты в своем уме, деточка? – тихо, скрипучим голосом, заговорил старик. – Я хоть и стар, но не тороплюсь покинуть этот мир.
Я прикрыла глаза. Мне тяжело говорить. Язык словно прирос к небу.
— Отсюда только один путь – в объятия смерти. Оставь эту затею, девочка, если хочешь быть живой. Здесь ломались и теряли надежду более сильные духом, — прошелестел старик; он стал мрачным, как моя тюрьма.
— Но мы могли бы попытаться... — обреченно прошептала одними губами я.
— Нет никаких мы. И не будет. Есть ты – заключенная. Есть я – надсмотрщик, — прохрипел старик, устало потерев переносицу. – Отеческий совет: смирись, девочка.
Казалось, он постарел еще больше за эти несколько минут. Он развернулся, открывая дверь.
— Вы мне не поможете?.. – умоляюще просила я.
Старик застыл на мгновение, но затем исчез за дверью, даже не повернувшись.
«Смирись, девочка». Эти слова набатом звонили в моем воспаленном мозгу. Смирись. Смирись. Смирись. Смирисьсмирисьсмирисьсмирись... Хватит! Нет! Если я смирюсь – я умру. А я хочу жить.
*Cupio – хочу жить.