52 Глава
Гермиона прислонилась к прохладному металлу, пытаясь унять дрожь. Рука Лиама легла ей на живот, чуть ниже талии. Широкой ладонью. Тепло сквозь шелк. Зелье взвыло в ответ, выгибая ей спину. Она мгновенно впилась в поручень, чтобы не застонать.
Его улыбка стала шире. Пальцы начали медленно водить по ее животу, чуть ниже пупка. Кругами. Снизу вверх.
— Такой напряженный животик... — прошептал он. — Я помогу тебе... расслабиться.
Его дыхание стало прерывистым. Он наклонился, его губы коснулись ее шеи, чуть ниже уха. Влажно. Горячо.
«Боже, я сейчас... не сдержусь...» — мысль сорвалась, бесформенная, полная животного ужаса. Мускулы живота напряглись под его ладонью, пытаясь сопротивляться, но это только усиливало ощущения. Между бедер ноющая пустота превратилась в огненный водоворот. Она вцепилась пальцами в его рукав, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Разум плыл, захлебываясь в химическом пожаре.
Не рев. Не приказ. Не ярость.
«Нет...». — Мысль Драко в ее сознании была едва слышным шепотом. Но каким! Пропитанным диким отчаянием и неверием. Как будто он сам не мог поверить в то, что это происходит. Как будто земля уходила у него из-под ног. — «Грейнджер...» — ее фамилия прозвучала как стон. Отчаянный стон. Как последняя соломинка. — «Только не это...». — Пауза. Мысленный вздох, полный агонии. «Прошу...». — Одно слово. Вырванное из самой глубины. В нем было признание ее слабости – и его собственной беспомощности. Он видел, чувствовал ее реакцию, знал, что она на грани, и не мог ничего сделать, кроме как умолять.
В её глазах, все еще закрытых, стояли не слезы, а чистая паника. Она качнула головой, едва заметно. — «Я... не могу... Помоги...».
Лиам усмехнулся, почувствовав ее дрожь, ее бессильное сжатие пальцев на его рукаве. Он принял это за страсть. Его круги стали шире, наглее. Его свободная рука потянулась к ее бедру, к краю платья, намереваясь приподнять шелк.
— Тише, тише... — прошептал он, его губы коснулись ее виска, влажные и горячие. — Скоро будет так хорошо... Я обещаю. Расслабься...
Лифт замедлил ход. «Дзинь». Пентхаус. Двери разъехались, открывая роскошный холл с панорамными окнами во всю стену. Город сиял внизу, как усыпанное алмазами дно пропасти.
Лиам вывел ее из кабины, его рука уже не на животе, а крепко обхватывала талию, прижимая к себе.
Дверь апартаментов Лиама открылась. Гермиона едва успела сделать шаг внутрь, как Лиам втащил ее резко, с силой, не оставляющей сомнений в его намерениях. Резкий толчок. Ее спина ударилась о холодную, гладкую поверхность стены. Воздух вырвался из легких с хрипом. Прежде чем она успела опомниться, он прижался всем телом, зажав ее между своей жесткой мускулатурой и неподатливой поверхностью. Его руки уперлись в стену по бокам от ее головы, клетка из плоти и стены.
— Ну что, фея? — его голос был хриплым, низким, пропитанным торжеством и похотью. Дымчатые глаза пылали так близко. — Долго еще будешь притворяться? Я вижу, как ты горишь. Вижу, как дрожишь. — Его дыхание, пахнущее виски, обжигало ее лицо. — Ты так долго играла... так мастерски заводила... — Его бедро намеренно уперлось в ее лоно, создавая невыносимое давление. Гермиона вскрикнула, стон сорвался с губ помимо воли. — А теперь... — он наклонился еще ближе, — ...пора показать, что ты умеешь на самом деле. Без стола. Без кия. Только ты... и я. — Его руки рванули вниз проводя по талии, по ее бедрам, заходя под платье, пальцы впились в голую кожу. Её тело выгнулось дугой, вырывая стон из горла.
Его слова, пошлые и властные, били по последним опорам ее контроля. Он знал. Знал о зелье. Знал о ее борьбе. И наслаждался этим.
Он потянулся, его губы влажные, требовательные, нацелились на ее рот. Гермиона, через последний всплеск силы воли, инстинктивно повернула голову. Губы Лиама грубо прижались к ее шее, чуть ниже уха. Жесткий, влажный поцелуй, больше похожий на укус.
— Ага, — он усмехнулся прямо в ее кожу, почувствовав ее уклон. — Еще сопротивляешься? Глупая. — Его язык грубо провел по месту поцелуя. — Но это неважно. Ты уже расслабляешься. — Он был прав. Мышцы под его руками были податливыми, дрожащими. — Отдайся порыву. Это... неизбежно. — Его слова были ядом, усыпляющим последние остатки сопротивления.
Он начал ласкать ее шею губами, языком. Медленно. Дразняще. То кусая нежную кожу, то засасывая, оставляя метки. То проводя кончиком языка по чувствительной линии от уха к ключице. Она стонала. Звуки вырывались помимо воли – высокие, прерывистые, полные той самой постыдной жажды, что разъедала ее изнутри. Она держалась всеми силами, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не вцепиться в его волосы, не притянуть его ближе, не отдаться этому огненному безумию. Но каждое прикосновение его губ, каждый влажный след языка подливал масла в огонь зелья.
— Вот так... — он мурлыкал, чувствуя ее дрожь, ее податливость под ласками. Его руки соскользнули ниже, схватили ее за бедра с грубой силой. И поднял. Легко, как перышко. Ее ноги оторвались от пола и обвили его талию инстинктивно, ища опоры. Он прижал ее к стене всем своим весом. Его возбуждение, твердое, недвусмысленное, уперлось прямо в ее точку кипения – в тот чувствительный узел, уже мокрый и пульсирующий от зелья и его ласк.
— О, Боже! — стон вырвался громкий, пронзительный, полный чистой, животной реакции. Это было слишком. Зелье, его тело, его натиск – все слилось в один ослепляющий импульс. Контроль рухнул. Ее тело, подвешенное, лишенное опоры, инстинктивно обхватило его шею руками. Не для ласки. Для хоть какой-то точки опоры в этом падении. И в этот миг ужасающей уязвимости, когда он плотно прижимал ее к себе, она почувствовала его почти полностью. Через ткань его брюк – его жесткую, неумолимую готовность. Зелье взревело внутри нее, как спущенный с цепи зверь. Волна возбуждения, в тысячу раз сильнее предыдущих, накрыла с головой. Ее бедра сами, против воли, начали тереться об его напряжение в штанах. Мелкие, судорожные движения, ищущие трения, облегчения, заполнения.
— О, да... — зашипел Лиам, его дыхание сперлось от удовольствия и наслаждения. Он поддался движению, толкаясь ей навстречу. — Вот так сучка...
— Ммм... — Она закинула голову назад, с еще одним протяжным стоном, ударившись затылком о стену. Но боли не почувствовала. Только новую, сокрушительную волну удовольствия-мучения, прокатившуюся от точки их трения по всему телу. Глаза закатились, веки сомкнулись. Она стонала, долго, дрожаще, ее тело выгнулось дугой, прижимаясь к нему еще сильнее. — Лиам!
Внутри она ненавидела себя. Каждую клетку. Каждый стон. Каждое предательское движение бедер. Ненавидела свою слабость, свою откликающуюся плоть. Ненавидела себя за то, что она трется о него, как шлюха. Ненавидела Лиама за его насилие, за зелье, за торжество в глазах. Ненавидела Драко где-то там, за стеной, который видел и слышал это унижение. Но ничего не могла сделать. Разум тонул в огненном болоте зелья, уступая место слепому, всепоглощающему желанию. Ее пальцы впились в его плечи – не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в этом водовороте падения. Она была пленницей собственного тела и воли парня, который намеревался сломать ее окончательно.
И тогда она нашла щель. Микроскопический просвет в тумане желания. Она преодолела себя. Собрала все остатки воли, все осколки ненависти – к нему, к себе, к этой ситуации. Голос звучал хрипло, прерывисто от стонов, но слова были ясны.
— Лиам...
Он оторвался от ее ключицы, его темно-голубые глаза сияли ожиданием, уверенностью в том, что сейчас последует мольба, признание, предложение. Его губы растянулись в победной улыбке.
— Да, зайка? — он прошептал, его бедра продолжали ритмичное движение, усиливающее ее муку. — Скажи. Скажи, чего ты хочешь...
Она посмотрела ему прямо в глаза. Глубины карих озер отражали не желание, а холодную, обжигающую ярость и отчаяние.
— Я... ненавижу тебя, — выдохнула она.
Пауза. Миг абсолютной тишины, нарушаемый только ее тяжелым дыханием и бешеным стуком сердца. Торжество в его глазах не исчезло. Оно трансформировалось. Стало темнее. Острее. Извращеннее.
Он усмехнулся. Не просто губами. Всей своей сущностью. Его пальцы впились в ее бедра сильнее, почти до боли. Он прижал ее к стене так, что ей перехватило дыхание. Его возбуждение, все еще давящее на нее, стало еще жестче.
— Тогда, — его шепот был как шипение змеи, полное обещания боли и извращенного наслаждения, — сейчас ты почувствуешь... насколько ненависть бывает сладкой.
Он резко рванул ее от стены и понес к огромной кровати с черным шелковым бельем. Кольцо Мракса тускло блеснуло на его пальце, сжимающем ее плоть. Ад только начинался.
Лиам швырнул ее на кровать. Вес его тела, пропитанный желанием и победной злобой, навис над ней, придавив бедрами. Воздух вырвался из ее легких. Его дымчатые глаза пылали в полумраке, отражая ее панику, ее раздавленность, её возбуждение. Зелье бушевало в венах, превращая страх в извращенное предвкушение, но где-то в глубине души – в том самом месте, что кричало «нет» – она цеплялось за одно имя.
«Драко», – мысль рванулась в Легилименцию, слабая, отчаянная, как последний выдох утопающего.
Тишина.
Холодная, звенящая, абсолютная. Ни ответа. Ни привычного яростного присутствия в голове. Паника, острая и леденящая, накрыла ее с головой, смешавшись с огнем зелья.
— Не отводи глаз, — прошипел Лиам, его пальцы скользнули к тонкой лямке ее платья. — Я хочу видеть, как ты таешь. — Он стянул лямку с плеча. Шелк сполз, обнажив ключицу, верхнюю кривую груди. Его губы прикоснулись к обнаженному плечу – влажные, жадные. — Поцелуй пополз вниз, к декольте. Его язык обжег впадину между ключицами. — Я сниму с тебя все. По сантиметру. И ты будешь просить...
Его рука скользнула по ее бедру, под шелком платья. Грубая ладонь обжигала кожу. Он приподнимал подол, обнажая бедро, затем другое. Прохладный воздух комнаты смешался с жаром его прикосновений. Гермиона зажмурилась, впиваясь пальцами в шелк простыней, пытаясь отгородиться от этого, уйти в темноту за веками. Но ощущения были ярче, громче. Его дыхание на коже. Вес тела. Твердость его возбуждения, давящая на ее лобок сквозь ткань. Зелье ликовало, требуя подчиниться, отдаться, кончить.
«ДРАКО!» — мысль ударила снова в пустоту, громче, отчаяннее, как вопль в бездну.
Тишина. Глухая. Предательская.
Лиам усмехнулся, почувствовав, как она сжалась под ним. Его губы нашли ее сосок сквозь тонкий шелк платья, он прикусил его, заставив ее выгнуться со стоном – наполовину от боли, наполовину от невыносимого удара удовольствия. Его пальцы впились в ее бедра, раздвигая их шире. Он поднялся выше, его руки потянулись к своему поясу. Расстегнул пряжку. Металл звякнул. Расстегивал ширинку. Звук расходящейся молнии на его брюках был финальным аккордом кошмара. Он навис между ее ног, его возбуждение было явным, пугающе реальным. Он положил ладонь ей на живот, чуть ниже пупка, готовясь к последнему движению, к тому, чтобы снять последнюю преграду. Его дымчатые глаза поймали ее взгляд – в них читалось: «Ты моя. Сейчас».
Зелье взвыло в ней триумфально, тело выгнулось навстречу, предательски готовое принять.
— Открой глаза, — его голос был хриплым от желания. — Смотри, как я вхожу в тебя.
И тогда она вскрикнула. Не мысленно. Не стоном. Голосом, сорванным от ужаса, отчаяния и последней искры воли, разрывая тишину комнаты.
— ДРАКО!
Эхо еще не успело раскатиться по роскошной комнате, как за спиной Лиама раздался ответ.
— Я здесь, малышка.
Голос был низким. Спокойным. Абсолютно реальным.
Лиам застыл, как статуя. Его дыхание прервалось. Голова не повернулась, но глаза расширились от чистой, немой ярости и шока.
Драко стоял. Не в дверях. Не в нескольких шагах. А прямо за Лиамом. Как призрак, материализовавшийся из теней комнаты. Две вытянутые руки перед собой держали палочку из черного дерева. Она была направлена прямо в затылок Яксли, будто дуло пистолета. Совсем. Прямо. Без дрожи. Без колебаний.
Лицо Драко было бледнее лунного света за окном. Но не от страха. От ярости. Абсолютной, первобытной. Его глаза не смотрели на Лиама. Они были прикованы к Гермионе. К ее растрепанным волосам, к обнаженному плечу, к платью, задраному на бедрах, к выражению шока и немыслимого облегчения на ее лице. В этих глазах горел ад. Ад, который он сейчас направлял через палочку в затылок человека, осмелившегося коснуться того, что принадлежит «ему».
Воздух в комнате загустел, стал вязким, как смола. Звук дыхания, стук сердца Гермионы – все заглушило тяжелое молчание и недвижимую фигуру Драко с вытянутой палочкой. Лиам не дышал. Его тело, готовое к насилию секунду назад, было парализовано. Он чувствовал холодное, невидимое копье магии, упертое ему в основание черепа. Чувствовал смерть.
А Гермиона лежала, не смея пошевелиться, чувствуя, как слезы облегчения смешиваются со слезами стыда и нескончаемым возбуждением. Он был здесь. Он пришел. «Малышка». Слово эхом отозвалось в ее истерзанном сознании, странное и бесконечно нужное. Палочка Драко была направлена не просто в Лиама. Она была направлена в кошмар.
— Медленно, — голос Драко был тихим, но каждое слово било, как молот. — Отойди. От нее. — Пауза. — Руки где я их вижу.
Лиам не дышал секунду. Его челюсти сжались. Но дуло-палочки у затылка был весомее любой бравады. Он медленно выпрямился, оторвавшись от Гермионы. Сделал один шаг назад. Его руки остались полусогнутыми, ладонями вверх – жестокой пародией на сдачу. Его взгляд, полный кипящей ненависти, был прикован к Гермионе.
Драко перевел взгляд к Лиаму. К его рукам. К кольцу на пальце.
— Кольцо, — приказал Драко. — Голос был ровным, но в нем вибрировала сталь. — Сними. Медленно.
Лиам замер. Борьба мелькнула в его глазах. Это была фамильная ценность. Доверенность дяди. Символ богатства. Снять его – унижение.
— Сейчас, — голос Драко стал тоньше, острее. Палочка в его руке чуть вибрировала. Угроза была ясна: следующий шаг – не слова.
Лиам медленно, с ненавистью в каждом движении, коснулся холодного металла. Снял кольцо. Массивное золото с черным камнем Печати Певереллов тускло блеснуло в свете комнаты.
— Надень его на нее, — скорректировал Драко, не моргнув.
Лиам аж дернулся от неожиданности. Он стиснул зубы, занес руку над кроватью, над телом Гермионы, все еще лежащей в оцепенении, ее платье спущено, дыхание прерывисто. Его пальцы, грубые и неожиданно неловкие, схватили горячую руку Гермионы. Она вздрогнула от прикосновения. Он надел кольцо на ее указательный палец. Золото было тяжелым, холодным. Лиам медленно отстранился от неё, выпрямляясь в полный рост.
— Прощай, ублюдок. — Голос Драко не повысился ни на децибел. Он оставался ровным, почти монотонным, но от этого еще страшнее. — Обливиэйт!
Вспышка ослепительного света ударила из кончика палочки, вонзившись прямо в затылок Яксли. Его тело вздрогнуло, как под ударом тока, глаза медленно помутнели.
Но Драко уже двигался. Молниеносно, как тень. Он не стал ждать, пока Яксли прийдет в себя. Его руки сильнее сжались в жесткий замок из кулаков. Мускулы плеча напряглись, как тросы. Со всего размаха он врезал кулаками прямо в затылок ублюдка. Тяжелый, глухой удар. Тело Яксли дернулось в воздухе и рухнуло на пол лицом вниз со стуком. Тишина воцарилась, нарушаемая только прерывистым, хриплым дыханием Гермионы.
Драко стоял над поверженным врагом, его грудь тяжело вздымалась, но не от усилия – от адреналина, от ярости, что клокотала в нем все это время. Он наступил ногой на спину темноволосого парня, проверяя, не притворяется ли тот. Ни движения. Ни звука. Только тогда он позволил себе выдохнуть, но напряжение не спало. Его взгляд, метнулся по комнате – дверь, окна, возможные угрозы. Потом, наконец, поднялся и уперся в неё.
Он увидел.
Она не смотрела на Лиама. Не смотрела на кольцо, сияющее теперь на ее руке. Она была свернута в тугой комок посреди огромной черной кровати. Ее тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Шелк платья был смят, одна лямка опущена до локтя, обнажая плечо, покрасневшее от его поцелуев. Грудь вздымалась короткими, прерывистыми рывками, вырез платья трепетал. Лицо было запрокинуто, глаза зажмурены так сильно, что у висков собрались лучики морщин. Но сквозь сомкнутые ресницы пробивались слезы – слезы ярости, унижения, и всепоглощающего, невыносимого физического возбуждения, которое все еще пылало в ней, не сломленное страхом или победой, а лишь усиленное адреналином и близостью катастрофы. Зелье не отпускало. Оно горело под кожей, пульсировало внизу живота, сжимало все внутренности невыносимой, влажной пустотой, которую требовалось заполнить. Сейчас. Немедленно.
Драко сглотнул. Ком в горле был огромным, колючим. Его собственное дыхание сперлось. Он видел ее мучения. Видел, как ее пальцы впиваются в шелк простыни, как бедра непроизвольно сжимаются, пытаясь найти хоть какое-то облегчение. Видел слезы позора, катящиеся по вискам. Он только что вытащил её из ада. Но этот ад... он был внутри нее. И он не знал, как его потушить.
— Грейнджер... — его голос сорвался, хриплый, неузнаваемый. Он сделал шаг к кровати, потом замер. Его руки, только что наносившие сокрушительные удары, беспомощно повисли вдоль тела. Палочка все еще была зажата в одной из них, но она была бесполезна против этого.
Он сново сделал шаг. Потом еще один. Его тень упала на нее. Он видел ее пылающие щеки, предательски твердые соски, выпирающие под шелком платья. Видел, как ее веки дрогнули, как она почувствовала его приближение. Ее губы шевельнулись, но не издали звука. Только тихий, прерывистый стон вырвался из глубины груди.
«Что делать?».
Мысль ударилась о стенки его черепной коробки. Оставить ее? Дать зелью выгореть? Но оно было сильным. Слишком сильным. Оно могло навредить. Физически. Или... помочь? Но как? Прикоснуться? Стать тем, кем только что был Лиам? Пользоваться ее беспомощностью? Отвращение к самому себе подступило к горлу. Но иное чувство – дикое, первобытное, ревнивое и жадное – толкало его вперед. Он видел ее вожделение. Чувствовал её жар. И после всего, что было... после ее стонов под магией его пальцев... мысль о том, что она могла отдаться этому ублюдку, сводила с ума.
Он опустился на край кровати. Пружины тихо заскрипели. Его рука, без палочки, медленно, почти нерешительно, потянулась к ее щиколотке. Кожа под его пальцами была обжигающе горячей, влажной от пота. Она вздрогнула всем телом. Глаза распахнулись.
Карие озера, полные муки, стыда и невыносимой потребности, встретились с его синими льдинами. В них не было вопроса. Только мольба. И страх. Страх перед ним. Перед тем, что он сделает. Перед тем, что она хочет, чтобы он сделал.
Драко замер. Его пальцы все еще лежали на ее раскаленной коже. Кольцо Мракса давило на ее палец, напоминая о долге. О войне. О пропасти между ними. Но в этой комнате, над телом поверженного врага, пропасть казалась тоньше шелка её платья. И он стоял на краю.
Ее шепот прозвучал как последний выдох, обожженный огнем и отчаянием.
— Драко... пожалуйста...
Слова повисли в воздухе, тяжелые и двусмысленные. Он замер. Его рука все еще лежала на ее раскаленной щиколотке, будто прикованная. «Пожалуйста». Что оно значило? Оставь меня? Уйди, не смотри на этот позор? Или... Дотронься. Спаси. Дай то, чего требует тело, превратившееся в одну сплошную, пылающую рану?
Он видел, как ее бедра непроизвольно сжались, как пальцы впились в шелк простыни, рванув его. Видел, как губы дрожат, сдерживая новый стон. Видел кольцо Мракса — символ их победы — тускло мерцающее на ее пальце, жуткий контраст с ее мучением.
— Я... не могу, — его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. Он отвел руку, будто прикосновение к ней обжигало. — Точно не так. Не здесь. Не... с этим... — Его взгляд скользнул к телу Лиама на полу, затем вернулся к ней — к ее лицу, искаженному болью желания. — Не пользуясь... этим. Не пока в тебе этот яд. Не пока ты ненавидишь себя и, возможно, меня. Я не заслужил этого. Ты не заслужила этого...
— Пожалуйста... — она перебила его, снова, громче. Слезы — отчаяния, злости, невыносимого физического страдания — выступили на ресницах, смешиваясь с потом на висках. — Не могу... вынести... — Ее тело выгнулось дугой, мышцы живота свело судорогой желания. — Горит... все горит... Драко, пожалуйста!
Ярость к Лиаму, подлившему этот яд, вспыхнула с новой силой. Жалость к ней – острая, режущая. И темное, запретное вожделение, подогретое ее прикосновением, ее стоном, ее умоляющими глазами. Оно толкало его вперед, шептало: «Возьми. Она просит. Она хочет. Ты имеешь право».
Но право? На это? На использование ее беспомощности? На то, чтобы стать не лучше Яксли? Нет. Никогда.
Она начала умолять, слова рвались, спотыкаясь о прерывистое дыхание, о стоны, которые она уже не могла сдержать.
— Любым способом... Неважно... Просто... останови это! — Ее рука дрожащей ладонью схватила его запястье, прижимая его к своему пылающему животу. Шелк под его пальцами был огненным, влажным.
Драко смотрел на нее. Время замедлилось. Ярость, отвращение к ситуации, холодный расчет миссии — все смешалось с чем-то другим. С дикой, ревнивой болью. С невыносимой тяжестью ее доверия, выкриканного его имени. С пылающим осознанием ее тела под своей рукой.
Ее глаза, огромные, потемневшие от зелья и муки, не давали ответа – только бездонную, пугающую потребность.
Он вздрогнул. Его взгляд упал на ванную комнату, дверь которой была приоткрыта. Холодная вода. Лед. Все, что угодно, кроме... «того».
— Не так, — прошептал он снова, но уже с новой решимостью. Он резко высвободил запястье из ее дрожащей хватки. — Держись, Грейнджер. Хотя бы еще минуту.
Он вскочил с кровати, стремительно шагнул к ванной. Через секунду послышался шум ледяной воды, льющейся в раковину. Гермиона сжалась еще сильнее, подавив рыдание, когда его тепло ушло. Она слышала его шаги, шум воды — это казалось пыткой, насмешкой над ее неутолимой жаждой.
Драко вернулся. В руках он держал большое, тяжелое банное полотенце, насквозь промокшее и ледяное на ощупь. Его лицо было каменным, только в глазах бушевала буря.
— Это... будет хуже, чем зелье. На секунду, —предупредил он, голос жесткий. — Но это единственный способ, кроме того... другого.
Он не ждал согласия. Не мог ждать. Он резко, почти грубо, приложил ледяное полотенце ей на живот и бедра, туда, где жар пылал ярче всего.
— АААА, ДРАКО! — Визг, нечеловеческий, полный шока и боли, вырвался из ее груди. Тело вздыбилось, выгнувшись как лук, мышцы свело в немыслимом спазме. Ледяной шок ударил по перегретой, сверхчувствительной плоти, как удар ножа. Это была агония. Совсем не та, о которой молило ее тело, но столь же всепоглощающая.
Она замерла, задыхаясь, глаза широко распахнуты от ужаса и непонимания. Шок. Физический шок.
Драко не отнимал полотенца. Он прижимал его, чувствуя, как ее тело бьется в конвульсиях под ледяной тканью, как жар борется с холодом. Он видел, как мука желания в ее глазах на миг сменилась чистой, животной болью.
— Дыши глубоко, — приказал он, его голос был единственной нитью в этом хаосе. — Через боль. Дыши.
Постепенно, мучительно, ледяной шок начал делать свое дело. Волна невыносимого возбуждения схлынула, отступила перед шквалом холода и боли. Не исчезла полностью — зелье было слишком сильным — но ее острота, ее всепоглощающая власть притупилась. Тело перестало выгибаться в непрерывной дуге. Дрожь осталась, но теперь это была дрожь от холода и шока, смешанная с остатками огня.
Она выпрямилась, выдохнув долгий, прерывистый стон. Глаза закрылись. Слезы текли по вискам непрерывным потоком — слезы боли, унижения, облегчения.
Драко осторожно убрал полотенце. И накрыл ее сухим, тяжелым покрывалом с края кровати, скрывая ее дрожащее тело.
— Отпустило? — спросил он, не убирая от себя полотенца. Его голос был хриплым.
Она кивнула, не в силах говорить. Слезы еще текли, но теперь это были слезы облегчения, опустошения. Она выдохнула всем телом, словно выпуская последние остатки зелья. Потом приподнялась на локтях. Движение было неуверенным, но осознанным. Глаза, еще красные и влажные, смотрели прямо перед собой, будто бы ничего и не было. Пусто. Отстраненно. Маска абсолютного, ледяного контроля начала наползать на ее черты, скрывая пережитый ужас и унижение.
Но Драко теперь горел сам.
Адреналин схлынул. Опасность миновала. Лиам лежал без сознания. Кольцо было на ее пальце. И перед ним была она. Растрепанная, в мокром от пота и воды платье, с красными полосами на плечах от рук Яксли, с запахом страха и чего-то еще, что теперь, в тишине, било ему в ноздри. Образ ее изгибающейся в мучительном желании, ее стонов – его стонов, вызванных её танцем в клубе, ее крика его имени – все это обрушилось на него с новой силой. Жар разлился по его жилам, низом живота, сжимая мышцы в тисках. Его руки сжались в кулаки, чтобы скрыть дрожь.
— Как... себя чувствуешь? — голос Драко был хриплым. Он стоял у кровати, скомканное мокрое полотенце в руке. Его собственное дыхание было неровным. Темные глаза сканировали ее с трезвой, почти клинической оценкой. Но напряжение в челюсти, в сжатых кулаках выдавало бурю под ледяной поверхностью.
— Холодно, — ответила она, ее голос был ровным, униженно плоским, лишенным всяких эмоций. — И... нормально. Как будто... ничего и не было. — Она села, натянула тонкую лямку платья на плечо. Механически поправила мокрое платье на бедрах, где ткань пропиталась водой от полотенца и слиплась, обрисовывая контуры. Каждое движение было отточенным, отстраненным. Ритуал возвращения к норме.
Потом она посмотрела на Драко. Прямо в глаза. И, удивительно после всего, что было, улыбнулась. Это была не та улыбка, что была у бара после бильярда. Не триумфальная. Это была улыбка солдата, пережившего бойню. Усталая. Сломленная где-то внутри, но держащаяся.
— Мы сделали это, — сказала она просто, поднимая руку. Золотое кольцо с черным камнем тускло блеснуло на ее указательном пальце. Печать Певереллов. Крестраж. Цель. — Кольцо наше.
Драко замер. Его взгляд перескочил с ее улыбки на кольцо, потом обратно. Что-то дрогнуло в его каменном выражении. Недоумение? Растерянность? Признание этой чудовищной, нелепой победы? Он немного подождал. Молчание повисло густое, наполненное невысказанным – стыдом, гневом, странной связью. Он смотрел на ее улыбку, на это странное, хрупкое перемирие после ада. Сердце бешено колотилось, ярость и неутоленное желание все еще клокотали под кожей. Но... она была права. Они сделали это. Его умница. Его кошмар. Его...
Он несколько секунд молчал, глядя на нее. Потом уголки его губ медленно поползли вверх. Ответная улыбка была не ослепительной, как в бильярдной, а скорее... обезоруживающе усталой. Признанием общего пройденного ада. — Да, — выдохнул он. — Сделали.
Но в его глазах тут же вспыхнула привычная резкость. Он резко обернулся, его взгляд скользнул по телу Лиама на полу, по окнам, за которыми мерцал город. — Нам нужно уходить. Отсюда. — Он кивнул на Яксли. — Он очнется. Или его охрана начнет волноваться.
Он отбросил полотенце и протянул ей руку, не для поддержки, а чтобы помочь подняться. — Быстро, Грейнджер. Пока нам еще не устроили теплый прием.
Она посмотрела на его руку. На мгновение в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – возможно, память о его прикосновениях, и магических, и ледяных. Потом кивнула, отбросив сомнения. Ее пальцы, холодные и влажные, схватились за его. Сильно. Твердо. Не как просящие помощи, а как союзники в бегстве. Она встала, мокрое платье неприятно прилипло к ногам.
Они принялись бежать. Не пошли – ринулись. Из спальни через гостиную к выходу, мимо тела Лиама. Драко рванул дверь настежь. Их захлестнули эмоции. Как плотину прорвало. Адреналин, не нашедший выхода в схватке, обрушился волной. Истерика, странная, горькая, переходящая от слез к смеху. Она начала с судорожного всхлипа, перешедшего в странное, сдавленное хихиканье. Потом смех. Дикий, надрывный, неконтролимый смех вырвался из Гермионы, когда они выскочили в пустой, освещенный неоном коридор этажа.
— Что? – обернулся он, на ходу, его брови поползли вверх от чистого непонимания. Лицо все еще было напряжено, но в глазах уже плескалось то же безумие. — Что смешного, Грейнджер?
— Все! — выкрикнула она, смеясь уже громче, почти рыдая, спотыкаясь на высоких каблуках по мраморному полу. — Все чертовски смешно! Дурацкий бильярд! Трусы в моих волосах! Этот... этот ублюдок! Это кольцо! Твое мокрое полотенце! Наш... наш побег!
Ее смех был заразителен. Драко фыркнул. И его собственное напряжение, его собственная истерика прорвалась. Он тоже залился хохотом, низким, раскатистым, сотрясающим плечи. Не останавливаясь бежать. Он влетел на лестничный пролет, утягивая ее за собой. Лифт? Даже мысли не возникло. Только бежать вниз. Ступенька за ступенькой. Сквозь бетонные этажи, сквозь запах пыли и краски. И неважно, насколько долго. Бежать и смеяться, пока легкие не взорвутся, пока не смоет остатки кошмара.
Свобода. Скорость. Ветер в волосах. И рядом – Драко Малфой, все еще хохочущий, его рука все еще сжимала ее руку. Они неслись вниз по лестнице гигантского здания, оставляя позади роскошь и боль.
— Не успеем! — кричала она сквозь смех, спотыкаясь, ее каблуки страшно стучали по бетону. Драко хохотал, спотыкаясь, хватаясь за перила.
— Успеем! — орал он в ответ, смеясь, подтягивая ее за руку на очередном повороте. — Беги, умница!
И тогда, в моменте безумия и абсолютной свободы, Гермиона остановилась на полшага. Нагнулась. Резко сбросила алые шпильки. Один. Потом другой. Схватила их в руку. И побежала босиком по холодному, пыльному бетону лестницы.
— Грейнджер! — крикнул Драко, обернувшись, его смех стих на миг, удивление мелькнуло в глазах.
— Быстрее! — парировала она, уже обгоняя его, ее босые ступни шлепали по ступеням, каблуки болтались в руке как трофеи. — Отстаешь, Малфой!
И они снова понеслись вниз, два силуэта в полумраке аварийной лестницы элитного здания: он – в дорогом, но помятом костюме, она – в мокром от воды и пота шелковом платье, босая, с кольцом Темного Лорда на пальце и парой алых шпилек в руке. Их смех, то срывающийся на визг, то переходящий в хрип, эхом отражался от бетонных стен, смешиваясь со стуком босых ног и его тяжелых туфель. Это был не смех радости. Это был смех выживших. Смех, сметающий страх, стыд и ужас минувшего часа. Смех, который был их щитом и мечом, пока они мчались навстречу неясному, но свободному будущему – вниз, в сырые объятья ночного города.
Драко бежал рядом, его смех сливался с ее, рука снова крепко держала ее руку. Он оглядывался на нее – босую, смеющуюся до икоты, с разметавшимися волосами и кольцом, тупо блестящим на ее пальце – и смеялся еще громче.
Они вылетели из здания, врезавшись в прохладную, влажную объятья ночи. С лицами, все еще расплывающимися в сумасшедших улыбках после лестничного марафона. Дождь, легкий, почти невесомый, тут же начал оседать на их разгоряченную кожу, смешиваясь с потом и остатками адреналинового безумия. Мокрые, запыхавшиеся, они стояли под тусклым светом уличного фонаря. Гермиона опиралась руками о колени, пытаясь отдышаться, ее босые ноги на холодном асфальте казались нелепыми и освобождающими. Драко, смахивая со лба мокрую прядь волос, все еще издавал отрывистые смешки.
— Твои... твои туфли, Грейнджер? — выдохнул он, указывая на алые шпильки, которые она все еще сжимала в одной руке, как трофей, а может, как оружие.
— Лучше... босиком, чем в клетке, — парировала она, выпрямляясь и бросая ему вызов взглядом, в котором искрилось прежнее безумие. Но смех уже стихал, сменяясь дрожью от холода и остаточного напряжения.
Драко кивнул, его выражение стало сосредоточенным. Он стремительно нырнул рукой во внутренний карман помятого пиджака и вытащил свою палочку – не с показной театральностью, а с привычной, деловой уверенностью. Взмахнул ею — не с размахом, а с точным, уверенным движением. Короткий, почти незаметный взмах, сопровождаемый тихим шепотом. Свет на кончике палочки вспыхнул и погас.
Спустя несколько секунд из-за угла, с ревом, разрывающим ночную тишину, выкатился черный Dodge Challenger. Не просто машина. Грозная, низко приземленная тень с агрессивной решеткой радиатора и широкими колесными арками. Он подрулил к ним с шипением тормозов, остановившись в сантиметре от бордюра, и замер, тихо урча мощным двигателем. Фары, как глаза хищника, выхватывали из темноты их потрепанные фигуры.
Гермиона замерла, удивление сменило улыбку. Ее карие глаза расширились, скользя по блестящему лаку, хромированным деталям, внушительному силуэту машины. Она выглядела абсолютно нереально в их волшебном, полном опасностей мире.
— Что... что это? — выдохнула она, указывая подбородком на авто. — Ты... маггловскую машину вызвал? Заклинанием?
Драко уже подходил к машине. Угол его губ дрогнул в едва уловимой усмешке. Он открыл переднюю пассажирскую дверь с характерным тяжелым звуком. Затем повернулся к ней, оперевшись локтем о стойку крыши. Его поза была непринужденной, почти вызывающей. Он сделал широкий, театрально-пригласительный жест рукой в сторону салона.
— Ваше такси, мисс Грейнджер, — произнес он с легкой насмешкой, но в его глазах читалось удовлетворение от произведенного эффекта.
Гермиона медленно подошла, все еще не веря своим глазам. Она осторожно поставила босую ногу на асфальт перед мощным колесом, ее взгляд скользил то на роскошный салон с кожаными креслами, то на невозмутимое лицо Драко.
— Ты... — она запнулась, указывая пальцем то на него, то на руль. — Ты что, умеешь ездить на этой штуке? — В ее голосе смешалось недоверие, остатки смеха и чистое любопытство. Волшебные летающие автомобили – да. Но эта железная громадина, дышащая бензином и мощью, была из другого, слишком материального мира. Маг, особенно выросший в таком замкнутом мире, как Малфой, за рулем мощного американского маслкара? Это нарушало все ее представления.
Драко закинул голову к небу и рассмеялся — коротко, глухо, но искренне. Он перегнулся через дверь, его лицо оказалось совсем близко к ее, все еще сияя той же безумной энергией побега.
— Гермиона, Гермиона, — покачал он головой, его голос звучал низко и с оттенком тайны. Серо-голубые глаза сверкнули. — Я же говорил тебе... — он сделал паузу для драматизма, — что ты еще очень, очень многого обо мне не знаешь.
Он медленно отступил, жестом приглашая ее занять место. Запах кожи, бензина и его дорогого одеколона смешался воедино. Гермиона посмотрела на свои мокрые босые ноги, потом на теплый, сухой салон машины. Потом – на его самоуверенную ухмылку. Что-то в его глазах, в этой дерзости после всего кошмара... это сработало. Она фыркнула, коротко и почти весело, и прыгнула на пассажирское сиденье. Кожаное кресло обняло ее холодную, мокрую спину. Она бросила свои шпильки на пол под ноги с глухим стуком.
Драко обошёл машину, его тень мелькнула в свете фар. Он уселся за руль, его пальцы уверенно обхватили толстый обод руля. Рычаг коробки передач хрустнул, двигатель взревел громче. Он повернул голову к ней, его профиль был резким в свете приборной панели.
— Пристегнись, умница, — бросил он, уже глядя на дорогу. — Я не обещаю плавной езды — и выжал газ.
Р-р-р-р-р-РАМ!
Challenger взревел двигателем, выжимая всю свою американскую мощь. Рванул с места, прижав их к креслам, унося их от кошмара, под аккомпанемент дождя и с новым, неизведанным напряжением, витающим между ними в тесном салоне.
Стальной зверь с ревущим сердцем, слился с ночью, разрезая фонарные полосы. Гермиона вжалась в кожаное сиденье, еще не веря, что они мчатся по лондонским улицам в машине, вызванной заклинанием, под управлением чистопородного волшебника.
Боковым зрением она увидела, как он поправляет упавшие пряди волос, зачесав их назад. Его рука вернулись на руль. И тут ее взгляд прилип.
Они. Его руки. Длинные пальцы уверенно обхватывали толстый обод руля в позиции «без пятнадцати три». Тонкие, но с четко очерченными сухожилиями и венами, выступающими при каждом движении. Сексуальные. Слово пронеслось в голове навязчиво, неотвязно. Те самые пальцы, что умело крутили палочку, выпуская смертоносные или спасительные заклинания и несколько минут назад направляли её в затылок. Те самые, что твердо держали ручку во время бесконечных, презрительных записей на уроках зельеварения. Те самые, что... ласкали её, входили до конца, выжимая стоны, которые она до сих пор слышала в своих костях.
Сухожилия играли под кожей, когда он переключал передачу коротким, резким движением. Тонкие пальцы обхватили руль снизу, костяшки пальцев побелели от хватки.
Он крутил руль открытой ладонью, ловко, почти небрежно, закладывая виражи на бешеной скорости. Большой палец нежно проводил по прохладной коже руля по дуге, следя за поворотом. Потом, при обгоне фургона, кисть резко сжималась, пальцы туго зажимали кожу, сухожилия выступали рельефно под тонкой кожей – концентрация силы и контроля.
По её телу прокатилась волна мурашек. От затылка вниз по позвоночнику, разливаясь жаром по плечам, рукам, сжимаясь низом живота. Не от зелья – того давно не было. От него. От этого невероятного сочетания силы, контроля и неожиданной, хищной грации. От осознания того, что эти руки, способны на убийство, разрушения, инструмент магии, источник невыносимого напряжения и... что-то еще. Что-то глубоко притягательное. От запретной мысли о том, как они могли бы касаться ее кожи... Без боли. Без зелья. Без войны.
Она закусила губу, отводя взгляд в темное окно. — «Фортепиано». — Мысль врезалась неожиданно. Она никогда не видела, как он играет. Но теперь знала. Эти длинные пальцы, умело бегающие по клавишам... Она представляла их скользящими по черно-белым полосам, извлекая сложные, мрачные аккорды, полные той же скрытой ярости и дисциплины. Она мечтала об этом. Оказаться в огромной, пустой гостиной Малфоев, в полумраке, и видеть, как его профиль сосредоточен в свете одной лампы, а эти пальцы творят музыку – красивую и опасную, как он сам. Мечта была такой яркой, такой неуместной после всего кошмара, что она сжала кулаки, ногти впились в ладони.
Затем случилось нечто, что заставило ее дыхание перехватить. Он опустил левый локоть на подоконник приоткрытого окна. Ночной ветер трепал его платиновые волосы. Драко поднес руку к лицу и его большой палец медленно, почти задумчиво, провел по его собственной нижней губе. Движение было бессознательным, усталым, но невероятно... собственным. Он задумался, глядя на дорогу, стирая каплю дождя или просто ощущая текстуру собственной кожи.
По телу Гермионы прокатилась новая волна мурашек. Внезапная. Острая. Не от скорости. Не от страха. От этого. От невыносимой интимности жеста, от контраста между дикой мощью машины, его железным контролем над ней и этой секундной, уязвимой небрежностью. От воспоминания о том, как эти губы могли искривиться в презрительной усмешке, а могли прошептать «моя умница». От осознания, что этот палец, скользящий по губе, был тем самым, что...
Драко бросил на нее быстрый взгляд, поймав ее пристальное внимание. Угол его губ дернулся в полуулыбке.
— Что, Грейнджер? — его голос перекрыл рев двигателя, низкий, чуть хриплый от адреналина и смеха, который еще висел в воздухе. — Боишься скорости? Или моих навыков вождения? — Он снова крутанул руль, Challenger вильнул задницей, вписываясь в узкий проулок. Гермиона вскрикнула, вцепившись в подлокотник.
— Я боюсь, что ты нас врежешь в ближайшую стену, Малфой! — крикнула она в ответ, но смех снова прорвался сквозь тревогу. Безумие вечера еще не отпускало.
— Доверься рукам мастера, — парировал он, и его пальцы снова нежно провели по ободу руля, прежде чем снова сжаться в железную хватку для следующего маневра. Еще волна мурашек. Она зажмурилась, чувствуя, как тепло разливается по животу.
«Не сейчас. Не из-за его чертовых рук».
Они вылетели на набережную. Широкий проспект, река, черная и блестящая под луной, огни мостов. Драко сбросил скорость, давая двигателю немного отдышаться, но не остановился. Гул сменился мощным, ровным урчанием под капотом. Воздух стал прохладнее, влажнее, пахнущим речной водой и свободой.
Трек: tonight — suigetsu, SOULIFY
Он включил магнитолу. Из динамиков полились неожиданно сложные, аккорды. Музыка заполнила салон, странно гармонируя с урчанием мотора и тишиной, наступившей между ними. Гермиона посмотрела на него, удивленная. Он не повернул голову, но уголок его рта снова дрогнул. Она увидела, как его собственные пальцы слегка постукивают по рулю в такт мелодии. Будто назло. Будто... играя. Только не на клавишах. А на ее нервах.
Машина снова рванула вперед, унося их в ночь. Прочь от кошмара. Но в тесном пространстве Dodge Challenger, между кожей сидений и ревом мотора, разворачивалась другая драма. Тихая. Опасная. Не менее захватывающая. И центром ее были его руки на руле. Длинные. Сильные. Невыносимо соблазнительные.
Драко скользнул взглядом в ее сторону. Гермиона сидела, уже прислонившись к стеклу, смотря в мелькающий калейдоскоп ночных огней, но взгляд ее был расфокусирован, губы слегка приоткрыты. На щеках еще горел румянец от бега и смеха, но в карих глазах плавала глубокая, усталая задумчивость. После всего ада вечера – тишина.
Он не сказал ни слова. Просто нажал кнопку на потолке.
Щелк-шшшш!
Люк отъехал. Октябрьский ветер ворвался в салон – резкий, холодный, пахнущий дождем, выхлопом и свободой. Он рванул Гермионе в лицо, сорвал с губ несколько прядей каштановых волос.
Она вздрогнула оторвавшись от окна. Посмотрела на Драко. Потом на зияющий черный прямоугольник люка над головой, где мелькали редкие звезды и верхушки освещенных зданий. Потом снова на него.
Он не сводил с нее глаз. Растянулся в той самой ухмылке, что сводила ее с ума – дерзкой, вызывающей, полной безумной авантюры. Дернул бровями. Явно. Приглашение. Вызов. «Ну что, Грейнджер? Дерзнешь?» — говорил этот взгляд. — «Свобода – вот она. Бери».
Она замерла на долю секунды. Потом... медленно улыбнулась. Сначала неуверенно, уголками губ. Потом шире. Шире! Пока улыбка не озарила все ее лицо, смывая остатки усталости и страха. Глаза загорелись тем самым огнем, что был на бильярдном столе. Огнем жизни.
Рывком. Без раздумий. Она вцепилась в края люка, сильные руки легко вытянули ее вверх. Вылезла. Поднялась во весь рост на сиденье, упираясь босыми ногами в кожу, головой – в ночное небо.
Октябрьский воздух ударил в лицо. Ледяной, обжигающий. Но это было ничто по сравнению с тем, как горело внутри. После Лиама. После зелья. После страха и ненависти. После ледяного полотенца и безумного бега по лестнице. После всего. Этот холод был очищением. Шоковой терапией для души.
Ветер рвал волосы, хлестал по лицу, забивал дыхание. Она видела мир с высоты – проносящиеся огни фонарей и неоновых вывесок, сливались в разноцветные реки, тени зданий плыли, как черные гиганты, далекие огоньки окон мерцали, как земные звезды. Мир летел навстречу и тут же исчезал в темноте позади. Весь город был под ногами. Быстрый. Красивый. Опасный. И их на этой скорости.
Нахлынувшие эмоции – чистая, дикая, неконтролируемая радость выживания, свободы, бытия – сжали горло. Она вскинула руки вверх, к темному небу, к ветру, к скорости. И завизжала. Счастливо. Во все горло. Долгий, пронзительный, освобождающий крик, в котором было все: адреналин, боль, и страх, и ярость, и невероятное, пьянящее облегчение. Она кричала в лицо ветру, городу, ночи. Кричала, потому что была жива. Потому что они выиграли. Потому что смогли. В этом крике был стон Лиама, ее собственные рыдания унижения, хриплый смех на лестнице, рев «доджа», а после ликующее: — МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО! — вопль абсолютной, животной радости освобождения.
Драко смотрел на неё снизу вверх, через открытый люк. Его руки крепко держали руль, нога давила газ. Ветер трепал его платиновые волосы.
И тогда снизу, из глубины салона, донесся смех. Громкий. Настоящий. Не усмешка, не хохот истерики. Расслабленный, глубокий, мужской смех Драко. Он смешался с ее визгом, с ревом мотора, с воем ветра в единый, безумный гимн их побега. Он смотрел на нее – на ее силуэт, вырисовывающийся на фоне мелькающего города, на растрепанные ветром волосы, на руки, вскинутые к небу, как крылья. Он видел ее дикую, необузданную радость. И это было... заразительно. Прекрасно. Невыносимо правильно.
— ДЕРЖИСЬ, УМНИЦА! – его голос прорвался сквозь рев мотора и ветер, полный того же безумия, что горело в ее крике.
Машина рванула вперед с еще большей скоростью, вливаясь в поток ночной магистрали. Гермиона стояла, вцепившись в край люка, ветер вырывал слезы из глаз, но она смеялась теперь, смеялась вместе с ним, ее крик сменился ликующим воплем. Они мчались сквозь ночь – двое выживших, двое безумцев, с кольцом Тьмы на ее пальце и эхом смеха, смешавшегося с воем двигателя и октябрьским ветром. Это была не просто поездка. Это был полет. Над пропастью. К свободе. К чему-то новому. И пока ветер хлестал ее лицо, а его смех грел душу, Гермиона знала – самый страшный и самый прекрасный вечер в ее жизни еще не закончился. Он только набирал скорость.
Они пронеслись так еще пару кварталов. Гермиона вдыхала холодную свободу, пытаясь смыть остатки кошмара, запах Лиама, липкий стыд зелья. Город был калейдоскопом огней, ветер – очищением.
Драко смотрел на нее снизу вверх. Его смех стих, сменившись пристальным, темным вниманием. Свет приборной панели выхватывал резкие скулы, напряженную линию челюсти. Его взгляд, скользнув по ее вскинутым рукам, по изгибу спины, упал ниже.
На её талию, тонкую и сильную, очерченную мокрым от его же полотенца шелком. На бедра, упругие, дрожащие от напряжения и скорости, от ветра, льющегося под подол платья. На ноги – босые, изящные, цепко стоящие на пассажирском сиденьи, но теперь одну она слегка согнула в колене для устойчивости в порыве ветра.
Он оценивал. Как художник – линию, форму, воплощение дикой, едва укрощенной энергии, что вырвалась на свободу вместе с ней из того проклятого здания. Восхищение смешивалось с чем-то гораздо более приземленным и жгучим.
Машина рванула вперед с новой силой, он давил на газ, будто пытаясь догнать их безумие. Ветер завывал сильнее. Гермиона вскрикнула от неожиданного толчка, инстинктивным движением опустив одну руку, чтобы снова схватиться за край люка. Ее тело слегка наклонилось вперед, линия бедра стала еще четче.
Драко не сдержался.
Его правая рука сорвалась, левая осталась на руле. Машина мчалась на бешеной скорости, но инстинкт водителя был сильнее. Но пальцы... пальцы нашли ее. Нежно обхватил ее лодыжку – внезапно, но без грубости. Кожа под его прикосновением была прохладной от ветра, но живой.
Гермиона вздрогнула всем телом. Крик восторга застрял в горле. Она посмотрела вниз, в салон, глаза широко распахнуты от шока.
Но Драко не останавливался. Он был заворожен. Его длинные, сильные пальцы начали медленный, невероятно осознанный путь вверх по внутренней стороне её ноги. От узкой икры, где мышцы напряглись под его ладонью. Выше. По нежной, гладкой коже внутренней поверхности бедра. Шелк платья был тонким барьером, но он чувствовал каждую дрожь, каждое биение вены под кожей. Его прикосновение было исследовательским, властным, неумолимым. Он вел пальцами, как смычком по натянутой струне, выискивая ноту ее реакции.
— Драко... — ее губы шевельнулись, но ветер унес шепот. Она не отдернула ногу. Не могла? Не хотела? Ее пальцы вцепились в край люка до побеления костяшек.
Он поднимался все выше. Мимо колена. К самой сокровенной, горячей точке, скрытой шелком и тенью. Его большой палец нарисовал медленный, пылающий круг чуть ниже того места, где ее тело уже горело от намека, от памяти зелья, от его же магии в ресторане. От него.
Волна жара, в тысячу раз более сильная, чем от зелья, накрыла Гермиону с головой. От его прикосновения. От этой немыслимой дерзости на скорости под двести миль в час. Она зажмурилась, голову запрокинула назад, не к небу, а в бездну ощущений. Стон, низкий, прерывистый, потерялся в реве мотора и ветра, но Драко его почувствовал – вибрацией под своими пальцами, резким сжатием мышц ее бедра.
Она чувствовала его взгляд. Не на дорогу. На себя. Страх смешивался с чем-то другим. С тем самым электричеством, что бегало между ними весь вечер, приглушенное адреналином и зельем, но никогда не угасавшее до конца.
Его пальцы лишь слегка сжали нежную кожу внутренней поверхности бедра, прежде чем медленно, мучительно медленно, начать обратный путь вниз. Но это уже было не исследование. Это был марш победителя. Он коснулся. Он заявил. Он знал.
Рука скользнула обратно на руль как раз вовремя, чтобы резко вывернуть на повороте. Гермиона рухнула обратно в кресло, сердце колотилось, как бешеное, ноги дрожали. Она опустила ноги на пол, плотно прижала колени друг к другу.
Двигатель Dodge Challenger все еще ревел низким, недовольным гулом, вибрация передавалась через сиденье в самые кости. Они замерли, два силуэта в полумраке салона, освещенные лишь тусклым светом приборной панели и мерцанием уличных фонарей сквозь лобовое стекло. Воздух был густ от невысказанного, от адреналина, от жара, оставшегося после его дерзкого прикосновения и ее ответной дрожи.
Ветер выл в приоткрытом люке, но внутри салона стояла гнетущая, электрическая тишина.
Он снова вернул на нее взгляд. Океанские льдины его глаз встретились с ее карими озерами, полными смеси ярости, замешательства и невыносимого, предательского возбуждения.
Ни слова.
Только взгляд. Глубокий, пронзающий, читающий каждую мысль, каждую вспышку эмоции на ее лице. Он видел ее смятение. Видел страх. Видел то, что зажглось глубоко внутри и не погасло даже после ледяного душа реальности и его вторжения. Его собственный взгляд горел - не торжеством, а чем-то более примитивным. Голодом. Властью.
Неизбежностью.
— Драко... — ее губы только шевельнулись, имя потерялось в гуле мотора.
Он резко дернул руль вправо. Шины взвыли протестом, машина вильнула, съехала с потока ночного трафика и врезалась бортом в высокий бордюр с глухим стуком. Остановилась, вибрируя под ревом не заглушенного двигателя. Рев остался – неистовый саундтрек к тому, что должно было случиться.
Они снова впились друг в друга взглядом сквозь полумрак салона, освещенного лишь мерцанием приборов и далекими уличными фонарями. Тишина гудела громче двигателя. То, что висело между ними с момента танцпола, бильярдного клуба, ледяного полотенца, дикого смеха на лестнице и дерзкой ласки на ветру – все это сжалось в тугой, раскаленный шар.
Еще минута. Тиканье секунд было громче рева мотора. Гермиона видела, как его пальцы сжимают руль, костяшки белеют. Видела, как его взгляд падает на ее губы – слегка приоткрытые, влажные от ветра. Сейчас он сорвется через три... два...
Трек: Стены - Гудрон
И он срывается. Рванулся через подлокотник, как пантера. Его рука вцепилась в ее шею сзади, не больно, но властно, притягивая к себе. Не для нежности. Для завоевания. Их губы столкнулись в яростном поцелуе. В битве. Горячей, соленой от ее слез смеха и его пота. Зубы стукнулись, дыхание смешалось в один стонущий выдох. Это было утверждение. Заявление прав. Слияние ярости, страха и накопившегося за вечер безумия.
Гермиона ответила с той же дикой силой, кусая, вцепляясь в его нижнюю губу зубами, мстя и требуя одновременно. Ее пальцы впились в его волосы, срывая аккуратные пряди, царапая кожу на затылке. Несколько лет вражды, год переглядок, недели напряжения, час кошмара, минута невыносимого возбуждения – все выплеснулось в этом огненном столкновении.
Руки Драко впились в ее бедра сквозь шелк платья, пальцы вдавились в плоть с силой, обещающей синяки. Он потянул ее к себе, через подлокотник, пытаясь стянуть на водительское сиденье. Но пространство было тесным.
— Сюда, — он хрипло выдохнул, прервав поцелуй лишь на мгновение. Его взгляд метнулся на узкую полоску между сиденьями. — Перелезай.
Не раздумывая, повинуясь только животному импульсу, Гермиона оттолкнулась от пассажирского кресла. Одной рукой она вцепилась в подголовник его сиденья, другой уперлась в центральную консоль. Перелезла через бардачок – неловко, стремительно, шелк платья задрался, обнажая бедра. Она сбросила себя на него, усевшись ему на колени лицом к лицу, прижалась всем телом. Грудью к его груди, животом к его напряженным мышцам пресса. Бедрами к бедрам. Без малейшего зазора.
Она была выше, доминируя положением, но он владел прикосновением, его ладони скользили по ее голой спине, оставляя красные полосы, опускаясь ниже, прижимая ее грудь к своей.
Он поднял бедра на встречу ей. Его возбуждение, твердое, недвусмысленное, ударило в самую чувствительную точку ее собственного тела, еще влажного от страха, зелья и его недавнего прикосновения. Она вскрикнула – коротко, резко – не от боли, а от шока близости, от немедленного, всепоглощающего электрического разряда,
пронзившего ее насквозь.
— Вот так... — прошептал он, его губы нашли ее шею, ниже уха, там, где пульсировала жилка. Зубы прихватили кожу – не больно, но с обещанием. Его руки соскользнули вниз, обхватили ее ягодицы, сжали с грубой силой, приподнимая, чтобы лучше притиснуть к его возбуждению, которое она чувствовала сквозь слои ткани. — Вот так лучше, умница.
Гермиона снова вскрикнула, запрокинув голову, впиваясь пальцами в его волосы, сбивая безупречно уложенные пряди. Она двигала бедрами, инстинктивно ища трения, облегчения тому огню, что он снова разжег. Не было зелья. Было только это. Он. Его руки на ее теле. Его губы, оставляющие влажные, жгучие следы на ее коже. Его твердость под ней. Рев двигателя заглушал ее стоны, но он чувствовал их вибрацию через прикосновения.
Он оторвался от ее шеи, его глаза, темные от желания, встретились с ее. В них была чистая, необузданная жажда. И признание. Признание силы, которая свела их здесь, сейчас, в этой машине, поверх бардачка, в самом сердце ночного города.
— Драко... — она прошептала снова, но теперь это было не предупреждение, а мольба. О чем? Она и сама не знала.
— Знаю, — он хрипло ответил, его руки скользнули под шелк платья, к ее обнаженной коже, сжимая до красноты. — Я знаю, малышка.
И снова губы сошлись. Теперь медленнее. Глубже. С закручиванием языка. Сладко и упоительно. Не менее голодно, но с новой нотой – исследовательской, почти нежной посреди ярости. Его руки скользили по её ягодицам, бедрам, чувствуя мурашки.
Кольцо Мракса тускло блеснуло на ее пальце, зацепившемся за воротник его рубашки – жуткий талисман, ставший немым свидетелем, заключенного на языке пота, шелка и рева восьмицилиндрового сердца. Звук мотора, вой ветра – все это было лишь саундтреком к их частной войне, их безумному побегу, их немыслимому перемирию на переднем сиденье железного коня, несущегося в никуда с невыключенным двигателем.
Машина плавно покачивалась в так их движениям. Стекла мгновенно запотели от их горячего, сплетенного дыхания, от жара тел, слившихся в тесном пространстве. Воздух стал густым, влажным, пахнущим кожей, ее духами, его потом и неистовым желанием.
Он больше не мог сдерживаться. Его губы оторвались от ее рта, прижались к ее уху. Дыхание было прерывистым, горячим, как у дракона.
— Прости... — его шепот был хриплым, сдавленным, полным не раскаяния, а предупреждения. За то, что будет дальше. За то, что он не в силах остановить.
А после – прижал ее сильнее, всем своим телом, будто пытаясь вдавить в себя. И в тот же миг знакомый, отвратительный вихрь трансгрессии сжал мир. Давление. Темнота. Падение в бездну.
Они материализовались в их номере в отеле. В прихожей. Драко, не отпуская ее бедер, втолкнул ее в стену. Силой. Резко. Для точки опоры. Для фиксации. Для власти.
— Ах! — звук вырвался из нее – не столько от боли, сколько от неожиданности, от резкости. От полной потери контроля.
Драко не дал опомниться. Его тело прижалось к ней всей тяжестью, между ее ног. Его руки все еще сжимали ее бедра, прижимая к стене так, что не осталось пространства. Взгляд парня был диким, неконтролируемым, бурил ее глаза.
— ...за это, — закончил он фразу, начатую шепотом в машине. За вторжение. За трансгрессию. За грубость. За то, что не смог ждать ни секунды дольше. За всю эту ночь, которая привела их сюда – к стене, к дрожи, к невыносимой близости.
Его пресс прижался к ее животу, а затем, двигая бедрами он начал тереться горящим, каменным членом сквозь брюки – медленно, мощно, с невыносимой настойчивостью – о самый центр ее возбуждения, о ту точку, что пульсировала под его штанам. Шов его брюк, жесткий и четкий, давил туда, где она была невероятно чувствительной, где огонь, зажженный его пальцами в машине, грозил стать пожаром.
— Ммм... Драко... — она застонала, низко, глубоко, запрокинув голову назад. Боль от удара смешалась с пронзительным, невыносимым удовольствием от трения, от его силы, от его абсолютной власти в этот миг. Ее руки вцепились в его плечи, чтобы удержаться от этого сумасшедшего вихря.
— Ты... — он начал говорить в порыве, его губы скользили по ее шее, оставляя влажные, горячие следы, кусая ключицу. — Ты сводила меня с ума весь вечер... Каждый твой взгляд... на меня... Каждый твой стон для него... и для меня... — Он поймал ее губы вновь, поцелуй был жестким, требовательным. Снова оторвался. — Я видел, как он смотрел на тебя... Как он трогал... — Его рука рванула шелк на ее бедре вверх, обнажая кожу. Пальцы впились в плоть, оставляя следы. — Ты моя! — его шепот в ее шею, пустил волну нескончаемых мурашек, бегущих от затылка к ягодицам. — Ты слышишь, Грейнджер?! Ты моя! Только моя! И я выжгу из тебя память о нем! Каждым прикосновением! Каждым стоном, я вырву его из тебя!
Она не могла ответить. Только стонала, когда его бедра продолжали свое разрушительное движение, доводя ее до края на грани боли и наслаждения.
Его губы скользнули к ее уху. Дыхание обжигало. Голос был прерывистым, хриплым от страсти и накопившегося за годы взрыва.
— Всю жизнь... — он выдохнул слова между поцелуями в шею, между толчками бедер. — Всю чертову жизнь, Грейнджер... я мечтал об этом. — Его пальцы впились в ее плоть под платьем, поднимая его еще выше, обнажая начало живота. — О тебе. — Еще один удар бедрами, заставивший ее вскрикнуть. — Видеть этот огонь в твоих глазах... когда он направлен на меня. Чувствовать, как ты дрожишь... подо мной. Не от страха... а от этого. — Его рука рванула шелк на ее плече вниз, обнажая грудь, его губы нашли жесткий кончик, впился, заставив ее выгнуться дугой с криком. — Я ненавидел себя за то, что хочу тебя. Проклинал каждый сон, где ты была не Грейнджер... а просто моей. — Он провёл языком по её шее, влажно, шершаво.
Это была голая, неприкрытая правда, выжженная годами ненависти, наблюдения и подавленного влечения. Признание обсессии. Точнейшая аддикция. И каждое слово, каждый грубый толчок бедрами был подтверждением этой яростной, запретной правды.
Гермиона не могла ответить. Могла только дышать, прерывисто, чувствуя, как его признание бьет в самое нутро сильнее, чем его бедра.
Внезапно, он схватил её одной рукой под согнутые колени, другой – под спину. Оторвал её от стены — легко, как будто ничего не весящую. Гермиона инстинктивно обвила его шею руками, её дыхание сбилось. Он понес её к кровати – не к той, где был Лиам, а к их собственной, в этом номере. Шаги были легкими, но быстрыми. Его глаза не отрывались от её лица, пылающего, растерянного, потрясённого его откровением и его силой.
Он не бросил её на кровать. Уложил. Резко, но так нежно, встав на коленях между её ног, его руки упёрлись в матрас по бокам от её головы, заточая её. Его дыхание, горячее и тяжёлое, смешивалось с её прерывистыми вздохами.
И вдруг... жестокость испарилась. Его большой палец коснулся ее щеки. Нежно. Следя за каплей пота у виска. Потом провел по нижней губе, слегка приоткрытой, влажной.
— Моя... умница, — выдохнул он, и в голосе, хриплом от страсти, пробилась странная, немыслимая нежность. Его пальцы скользнули вниз по шее, к ключице, лаская выпуклость кости, словно драгоценность. — Моя... отважная... безумная... девочка... — Каждое слово сопровождалось прикосновением: к плечу, к изгибу руки, к трепетному животу. Пальцы – те самые, длинные, с безупречными ногтями, что крутили руль и держали палочку – исследовали ее теперь с гипнотической медлительностью, будто заново открывая каждую клеточку. — Моя... Грейнджер...
Она хотела его. Полностью. Не с этой ночи. Не с танца в клубе. С самого начала. С первой встречи в хижине, с первого презрительного взгляда, за которым скрывалось то же магнетическое притяжение, что и сейчас. Хотела его ярость, его холод, его неожиданную нежность. Хотела эту власть, что он держал над ней, и власть, которую она невольно взяла над ним. Хотела острот их войны и сладость этого перемирия. Так же отчаянно, как он ее.
Он наклонился, его губы снова нашли ее шею, но теперь – не укус, а долгий, влажный поцелуй. Его рука скользнула по шёлку между ее ног, не рванула, а накрыла теплом ладони, создавая давление. Она застонала, раздвинув бедра.
— Ты... не представляешь... — его шепот был прерывист, губы двигались по ее коже, — как долго... я ждал... чувствовать вот так... — Пальцы зашли под платье нашли край входа. Замерли. — Как... я сгорал... думая о том, что кто-то другой... — Его голос сорвался на рычании, в нем мелькнула тень ярости при воспоминании о Лиаме. Ладонь сжалась на ее бедре, больно, но в боли была реальность, подтверждение, что она здесь, с ним, — ...может прикоснуться. — Он поднял голову, взгляд впился в ее глаза, пылающий, бездонный. — Только я. Понимаешь? — Нежность исчезла, сменившись темной, всепоглощающей одержимостью. — Только я имею право. Твоя боль... твои стоны... твой огонь... — Его губы в сантиметре от ее. — Мои.
Любовь.
Слово висело в воздухе между ними, непроизнесенное, но осязаемое. В его взгляде. В дрожи его рук. В защитной ярости при мысли о другом. В немыслимой нежности его прикосновений после грубости. В признании – «Моя Грейнджер». В глубине этого «Понимаешь?». Он не мог сказать. Не словами. Не прямо. Это было слишком опасно. Слишком... не по-малфоевски. Но он вкладывал это в каждое прикосновение, в каждый взгляд, в каждый прерывистый шепот. Любовь как война. Любовь как одержимость. Любовь как единственное, что имело значение в эту минуту, когда мир за стенами номера перестал существовать. И она знала. Чувствовала всю невозможность и всю правду этого – в каждом движении его пальцев, жадно впитывающих ее кожу, в каждом ударе его сердца, гулко отдававшемся в ее груди.
— Ты... разломала меня. На куски. И собрала по-своему. — Вырвалось последнее признание, горькое и настоящее. — И теперь... теперь я не умею иначе... И я ненавижу тебя за это. И... жить не могу без этого... Без тебя.
Он не заставил себя ждать. Схватив ее за бедра, придвинул ее к себе резко, грубо, стирая последние сантиметры. Его тело прижалось всем весом, его возбуждение уперлось в её самую горячую, влажную точку, даже сквозь слои ткани.
Он впился губами в ее губы. Как в последний раз. Как будто завтра не наступит. Губы его были горячими, требовательными. Он не просил – брал. Ее ответ был мгновенным, яростным, таким же отчаянным. Она вцепилась пальцами в его волосы, притягивая ближе, глубже.
И тогда его язык вошел в ее рот. Начал вырисовывать зигзаги. Медленные. Изучающие. Смертельно сладкие. Он скользил по внутренней поверхности ее губ, проводил по верхнему небу, заставляя ее вздрагивать всем телом от наслаждения. Находил ее язык – и начинал тягучий, бесконечный танец. Обвивал. Ласкал кончиком. Высасывал воздух, мысли, сопротивление. Отступал, чтобы снова напасть. Зигзаг за зигзагом, как будто выжигая на ее плоти тайные знаки принадлежности. Каждое движение было тягучим, насыщенным, до беспамятства сладким, как самый крепкий эль, доводящим до дрожи, бегущим от кончиков пальцев к сведенным в спазме мышцам живота. Она стонала в его рот, звуки терялись в их слиянии, в этом скользком, безумном бою языков, где не было победителей, только взаимное уничтожение и возрождение в пламени. Время остановилось. Существовали только его губы, его язык, его пальцы, вцепившиеся в ее бедра, и всепоглощающее сладостное безумие, которое они создавали вместе, до дрожи, до последнего вздоха.
Гермиона дрожала, как в лихорадке, отвечая ему с той же дикой силой. Её руки рванули к его рубашке. Пуговицы летели под ее дрожащими пальцами, обнажая горячую кожу, рельеф мышц. Она раздевала его с той же неистовой яростью, с какой он прижимал ее к стене. Он стягивал с нее платье, шелк соскользнул с плеч, обнажая голую грудь, дрожащую кожу живота.
А потом его взгляд упал на ее волосы. На каштановые волны, собранные в небрежный хвост... тем самым шелком. Теми самыми трусами, что были символом ее унижения, ее отчаянной хитрости в бильярдном зале, ее силы. Символом их войны.
И его пальцы впились в узел. Резким движением сорвал шелковую заколку. Каштановые волны рассыпались по кровати, по ее плечам, дикие и свободные. Он швырнул маленький кусочек шелка куда-то в темноту комнаты.
Его взгляд вернулся к ней. К ее распущенным волосам, к глазам, широким и темным от желания и освобождения. К кольцу Мракса, тускло блестящему на ее пальце – жуткому трофею их безумной ночи.
Драко снова схватился за её платье и окончательно стянув его, бросил на пол. Он скинул пиджак, отшвырнув прочь. Разорванная рубашка соскользнула с его плеч, обнажив торс – бледный, рельефный, с шрамами, которые она знала. Штаны, трусы, туфли – все падало на пол в забытьи.
— Драко... — ее шепот был прерывист.
— Тише, сладкая.
Он притянул ее к себе. Грудь к груди. Живот к животу. Кожа к коже. Горячее, липкое от пота прикосновение. Вздохи смешались – ее короткие, перехваченные, его глубокие, сдавленные в горле. Его возбуждение, твердое, неотступное, прижалось к ее точки входа.
Ее пальцы впились в его плечи, когда он немного приподнял ее, чтобы уложить выше.
— Смотри на меня, — приказал он, нависая. Темно-синие льдины горели в полумраке. — Только на меня.
Она посмотрела на него со взглядом невинной девочки.
И он вошел в неё. Медленно. Неумолимо. Давая каждому сантиметру его тела заполнить ее, растянуть, приспособиться. Раздвигая горячие, влажные стенки, которые сжимались в спазме. Она не выдержала, закатив глаза и вздох вырвался из её горла – не стон, а хриплый, перехваченный, пронзительный звук боли-наслаждения, когда он вошел полностью. До конца. Из него вышел резкий выдох, будто его ударили под дых. Полное совпадение. Предельная близость.
Он замер.
Мир сузился до точки их соединения. До дрожи в ее бедрах, прикованных его руками. До стука их сердец – бешеного, неровного, сливающегося в один гулкий ритм. До горячего дыхания, смешивающегося на их губах.
— Ты... — он начал, но слова потерялись. Вместо них – движение бедер. Выход из неё почти до конца и толчок. Глубокий, выжимающий из нее стон, долгий и дрожащий. — Моя.
Она ответила ему встречным движением, впиваясь ногтями в его спину. — Твоя... — прошептала в сломанном ритме, и это было правдой.
Он начал двигаться, крепко держа её за бедра. Не торопясь. Нежно. Неустанно. Тазом натягивал ее на себя, вбирая каждую каплю ее сущности, чувствуя, как ее внутренние мышцы сжимаются в ответ на каждый толчок – пульсирующее, влажное объятие.
— Боже, Грейнджер... — он выдохнул со стоном, — ...ты... невыносимо тесная. — Голос хриплый, пропитанный неконтролируемым наслаждением и чем-то глубже – благоговением, почти страхом перед этой совершенной, пожирающей близостью.
Она прогибалась под ним, выгибая спину в немом призыве. — Еще... — выдохнула она, пальцами впиваясь в напряженные мускулы его спины, оставляя полумесяцы на влажной коже. — Сильнее, Драко... пожалуйста... — Ее стоны были низкими, грудными, переходящими в визг, когда он находил тот самый угол, посылая электрические разряды от копчика до макушки.
Он ускорил темп. Глубоко, выходя почти полностью, чтобы снова войти с властной силой, натягивая ее на себя до упора. Каждое движение бедер заставляло ее взвизгивать – коротко, прерывисто. — Да... вот так... моя сладкая... – шептал он, прижимаясь лбом к ее виску, его дыхание обжигало кожу, пуская по её телу волны мурашек. Его ладони скользили по ее бокам, впиваясь в бедра, задавая ритм.
Каждый толчок вгонял ее глубже в матрас, выбивая из груди стон за стоном. Его пальцы сплелись с ее пальцами, прижимая ладони к простыне над головой. Воздух вырывался из их легких хриплыми, короткими звуками. Ее – высокими, дрожащими на вдохе. Его – низкими, похожими на рычание, на выдохе. Каждый вдох пах другим, смесью возбуждения и безысходной потребности. Каждый выдох был стоном, еще не вырвавшимся наружу.
Шлепки кожи о кожу – влажные, звучные – смешивались с их учащенным дыханием, громким скрипом кровати под их весом и яростным темпом. Гермиона прогибалась под ним, откинув голову, открывая шею. Он не упустил возможности – его язык скользнул от ключицы до подбородка, оставляя влажный след.
— Моя девочка... — слова тонули в стонах, вырывающихся из ее горла. — Вся моя...
— Твоя... О, Боже, Драко... Да... – она не могла сдержать признания, выдавленного из нее каждым мощным толчком. Ее ноги обвили его талию, пятки впились в его поясницу, притягивая ближе, глубже. Каждое движение высекало искры у ее основания позвоночника, сжимая живот в тугой, болезненный узел.
Скрип кровати вступил в дуэт с их стонами – жалобный, настойчивый, то ускоряющийся, то замедляющий ритм. Он натягивал ее на себя с каждым движением, поднимая ее бедра, контролируя угол, глубину, находя ту точку, от которой у нее темнело в глазах. Он рычал, ввинчиваясь в нее с особой силой, наблюдая, как ее глаза закатываются, как рот открывается в беззвучном крике наслаждения.
— Драко! — ее голос сорвался на высокой ноте, когда он нашел тот угол, тот чувствительный узел, от которого мир взрывался искрами. — Там! О, да! Прямо... прямо там!
— Знаю, сладкая, — прошептал он горячим, влажным шепотом, его язык обрисовал раковину уха. — Знаю, где тебе хорошо. — Его бедра ускорили бешеный ритм, удары стали тверже, требовательнее. Скрип кровати превратился в пронзительный визг металла, заглушаемый только их голосом – ее высокими, срывающимися на крик стонами, его низким, хриплым рычанием, вырывающимся из самой глубины груди.
Он ласкал ее. Не только телом. Словами. Сквозь прерывистое дыхание, между поцелуями, прорывались обрывки фраз, жаркие и нежные, как его руки на ее коже.
— Моя... — толчок, заставляющий ее вздрогнуть всем нутром, — ...невероятная. — Его пальцы впились в ее бедра, приподнимая ее, меняя угол, чтобы войти еще глубже. — Моя... Грейнджер. — Поцелуй в шею, сосущий, оставляющий темный знак. — Ты... вся... моя... малышка. — Каждое слово – отдельный выдох, отдельный толчок, отдельная волна, накрывающая ее с головой.
Она впилась ногтями в его руки, ощущая под пальцами игру мускулов, влажность его кожи. Ее бедра встретили его яростный ритм, тяжело поднимаясь навстречу, сжимаясь вокруг него с силой, заставившей его застонать долго и низко, запрокинув голову.
— Смотри на меня, — приказал он хрипло, захватив ее подбородок, заставляя открыть глаза. — Смотри, кто тебя... трахает... так... как ты... заслуживаешь. — Его темные глаза пылали, в них не было цинизма, только голая, первобытная страсть и глубина, которая пугала и притягивала одновременно.
Она смотрела. Смотрела, как он напрягается, как капли пота стекают по его виску, как гримаса наслаждения искажает его черты. И это зрелище, эта власть и уязвимость в одном лице, подталкивала ее к краю. Волна нарастала, сжимая низ живота, заставляя кричать его имя, уже не прося, а требуя.
— Ммм, Боже... — Она взвыла, выгибаясь навстречу, впиваясь пятками ему в поясницу еще сильнее, тянула его глубже. — Еще! Драко, п-пожалуйста... еще!
Его руки скользили по ее телу, как по своей территории. Одна крепко ухватилась за бедро, прижимая ее к себе, задавая угол, от которого внутри все сжималось и плавилось. Другая ласкала грудь. Большой палец грубо кружил вокруг напряженного соска, заставляя ее стонать громче, выгибаться сильнее, прежде чем защипнуть его между подушечками, выжимая новый визг наслаждения и боли.
— Да! Боже... Да!
Его темп сорвался в бешеную скачку. Быстро. Глубоко. Жестко. Шлепки бедер слились в сплошной стук. Ее стоны превратились в непрерывный, высокий визг, прерываемый рыданиями. Он накрыл ее собой, прижимая к постели, его губы нашли ее губы, по которым он с мучительной медлительность и влажностью, провел языком, а после скользнул в ее глотку, от чего она завыл прямо ему в рот. Он еле оторвался от неё, растягивая влажный поцелуй.
— Моя девочка... — шептал он в такт толчкам, губы скользили по ее уху, скуле, щеке. — Моя сладкая... Малышка... Такая тесная... Горячая... — Он сыпал прозвища, как заклинания, каждое – обжигающий поцелуй, клятва на влажной коже.
Она отвечала ему стонами, криками его имени, конвульсивными объятиями. Мокрое тепло разливалось между их телами, смешиваясь с потом, слюной, их запахами. Хлюпающие звуки их соединения, тяжелое дыхание, скрип пружин — все слилось в один сладкий, сочный, развратный, невыносимо прекрасный гимн.
— Скажи... — он вырвал слово сквозь прерывистое дыхание, вгоняя в нее себя с такой силой, что пружины матраса отдавались в её ребрах в протесте.
— Ч-что?.. — она пыталась думать, но мозг заливал волнами чистейшего, животного наслаждения. Его пальцы на сосках, его толщина внутри, его бедра, бьющие в ее — все слилось в белом шуме.
Он оперся на руки, расставив их по обе стороны от её головы. Взгляд был диким, голодным, добивающимся.
— Скажи... что любишь меня... — Его голос был хриплым, обнаженным. Мольба. Отчаянная. — Пожалуйста...
Она сопротивлялась. Боль сжало горло. Она не может сказать. Не в их ситуации. Только не ему. Нет. Она не сможет уйти. Она не сможет отпустить. Только не признание. Только не эти слова. Тот Драко, брошенный в мрачном будущем, где победил Темный Лорд. Этот Драко, чьи пальцы сейчас впиваются в ее бедра, чье тело жжет ее изнутри, чья боль отражает ее собственную. Любовь – это приговор. Признание – гвоздь в крышку гроба их короткого, украденного счастья. Сказать – значит привязать навечно душу к тому, кого придется вернуть. Отправить обратно в ад, который они пытались предотвратить. Больше, чем страх, – это боль от неизбежной потери, которая начнется с этих слов. Она зажмурилась, тряся головой, пытаясь отгородиться от нахлынувшей волны эмоций. Ее губы дрожали. Глаза наполнились слезами — от чувств, от напряжения, от его всепоглощающего присутствия внутри и снаружи. От невыносимой близости всего.
— Н-нет... Д-драко... я...
— Пожалуйста, малышка, — он умолял, замедляя движения, делая их мучительно глубокими, чувственными, выворачивающими душу наизнанку. Его лоб уперся в ее лоб. Глаза в глаза, в которых было не только желание, но и отчаяние. Синие льдины растаяли, открывая бездонную, пугающую уязвимость. — Мне это нужно. Слышишь?... Как, блять, воздух... как этот чертов пиздец между нами... — Его палец провел по ее мокрой щеке, смахивая предательскую слезу от душевной боли и нестерпимого наслаждения. — Я знаю... Знаю, что это правда... Просто дай мне это... Дай мне это перед концом...
— Я... — начало сорвалось.
— Скажи, Грейнджер... — он умолял, двигаясь еще медленнее, намеренно растягивая каждое ощущение, доводя до края. — Пожалуйста, малышка... Скажи. — Дыхание смешалось — горячее, отчаянное.
Она смотрела в его глаза. Видела боль. Видела страх. Видела всю ту тьму, которую он носил в себе, и тот крошечный свет, что горел только для нее.
— Люблю, — вырвалось у нее. Шепотом. Сдавленно. Как признание в преступлении. — Я люблю тебя, Драко. Черт возьми... люблю тебя каждой клеткой.
— БЛЯТЬ! — Его стон прозвучал как выстрел. Грохот. Как будто эти слова ударили его током, сорвали последние тормоза. Казалось, остановилось сердце. — Снова! — Он рванул бедрами с неистовой мощью. Шлепки слились в сплошной мокрый стук. — Говори! Еще!
— Люблю! Люблю! — Она кричала это в такт его толчкам, каждое слово выбиваясь стоном, слезами, истерией и блаженства. — О, Боже... люблю тебя!
Её слова стали спусковым крючком. Для него. Для нее. Его рычание было первобытным и триумфальным. Он врезался в нее с новой, дикой силой, теряя всякий остаток контроля и собственный рассудок. Она встречала его, прогибаясь, поднимая бедра навстречу, сжимаясь вокруг него так, что у него темнело в глазах.
Его лицо исказилось. Не от боли. От обрушившегося чувства, слишком огромного, чтобы сдержать. Драко вдавил лицо в ее шею, его тело содрогнулось над ней. Движения стали хаотичными, отчаянными, финальными.
Он захлебывался, терял ритм. Его пальцы сжали ее ягодицы, раздвигая, вгоняя себя глубже, быстрее. — Моя... моя... моя девочка... моя малышка... — Слова путались, растворялись в мате, в хрипах. — Сожми меня... Да! Вот так! Блять!
Он чувствовал, как она сжимается вокруг него судорожно, волнами, сжимая, вытягивая из него последние капли контроля. Скрип кровати превратился в яростный стук. Их стоны слились в единый, гортанный рев двух тел. Взрыв. Молнии под веками. Глухие удары сердец в унисон.
Он чувствовал, как она приближается. Как внутренние мышцы начали судорожно и сильнее сжиматься вокруг него. — Не сдерживайся сладкая... Дай мне все... Всю себя... – его голос был грубым, прерывистым. Он ускорился, ритм стал неистово яростным, бешеным, неконтролируемым. Он чувствовала, как ее соки льются на него, на простыни, делая каждый толчок скользким, развратным. Шлепки слились во влажный стук, кровать заскрипела в отчаянном протесте. Ее стоны превратились в высокий вой, прерываемый рыданиями. Пальцы вцепились в простыни, рвали ткань.
— Я... люблю тебя... — повторила она, выгибаясь и всхлипывая от правды, и наслаждения. — Я... я так люблю тебя... Драко!
— Да... Да, черт возьми! Моя... Моя сладкая... Гребаная... Девочка... — Его ритм увеличивался. Влажные, громкие звуки их соединения заполнили комнату. Она впилась ногтями ему в спину, крича его имя, целуя в мокрые от пота волосы, чувствуя, как внутри нее все сжимается, пульсирует. Простыни были промокшими, воздух густым от запаха секса, пота и их невыносимой, запретной правды.
Она смотрела сквозь мокрые ресницы, как он напрягается, как капли пота стекают по его виску, как гримаса наслаждения искажает его черты. И это зрелище, эта власть и уязвимость в одном лице, подтолкнуло ее к краю. Волна нарастала, сжимая низ живота, заставляя кричать его имя, уже не прося, а требуя.
— Драко! Я... я сейчас!... Не останавливай! Пожалуйста!
— Падай, малышка, — прошептал он, его движения стали хаотичными, отчаянными толчками, вгоняющими ее в безумие. — Падай вместе со мной.
Он довел ее до края. Резким, глубоким вхождением, намеренно задевшим ту самую точку внутри. Его большой палец нашел ее клитор – набухший, влажный, пульсирующий. Два резких круга. Три. Она взвыла, тело выгнулось как лук, ноги сомкнулись на его пояснице, впиваясь пятками. Гермиона замерла в немом крике, а потом затряслась в каскаде мелких, неконтролируемых судорог, вырывая из груди протяжный, срывающийся вопль его имени. Волны накрывали снова и снова, заставляя цепляться за него, как за единственную реальность.
Вид ее блаженства, ее полной отдачи, стал его последней каплей. Он вогнал в нее себя в последний раз — до упора, до боли, чувствуя, как пульсирует член в самой глубине, заливая ее жаром, смешиваясь с ее собственными спазмами. Голова запрокинулась, мышцы шеи напряглись как тросы. Немой крик исказил его черты, прежде чем вырвался хриплый, сдавленный стон — смесь мата, ее имени и чистейшего, животного освобождения.
Он рухнул на нее, не в силах держаться. Грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Его потная кожа прилипла к ее коже. В комнате стоял густой запах секса, пота и чего-то нового — общей победы, общей потери контроля, общей бездны, в которую они прыгнули вместе. Он не отпускал. Его руки все еще сковывали ее бедра, его лицо было зарыто в ее шею. Тишину нарушали только их прерывистые, хриплые вздохи и далекий гул города за окном. Кольцо Мракса тускло блестело на ее пальце, забытое. Единственное, что имело значение сейчас — это вес его тела, стук его сердца о ее ребра и три слова, висящие в воздухе между ними, жгучие и невыносимо реальные. Я люблю тебя.