Black?

Утром в субботу Каллиста и Гарри вышли из гостиной вместе. Было только девять часов, и Хогвартс только просыпался — солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, ложась золотистыми полосами на каменный пол, в коридорах было тихо и почти безлюдно, лишь редкие первокурсники, которые ещё не привыкли спать по выходным, таращились на них сонными глазами.

В этой утренней тишине, когда никто не смотрел и не оценивал, они позволили себе вести себя как дети. Гарри первым сорвался с места — побежал по коридору, оглядываясь через плечо, и Каллиста, рассмеявшись, бросилась за ним. Они бегали друг за другом, как на первом курсе, когда всё было проще и не было ни войны, ни крестражей, ни смерти. Тогда они прятались от Филча в этих же коридорах, затаив дыхание за статуями и гобеленами. Тогда они ещё не знали, как больно терять.

Но сегодня они не прятались. Сегодня они просто бежали — туда, где коридоры становились длиннее, а время — короче. Гарри увернулся от портрета, который возмущённо заворчал, и Каллиста едва не врезалась в рыцарские доспехи, но в последний момент успела свернуть. Он поймал её у поворота, прижал к стене, и вознаграждение  было — поцелуй. Короткий, но такой сладкий, что у обоих закружилась голова.

— Мы ещё сегодня встретимся ведь, — улыбнулась Каллиста, когда они отстранились. Она стояла у дверей библиотеки, прислонившись спиной к косяку, и в её глазах, таких ясных и живых, Гарри видел ту самую Каллисту, которую он полюбил.

— Всё равно, — ответил Гарри, беря её за руки. Его пальцы сжимали её ладони, как будто он боялся, что она исчезнет. — Я скучал по той Каллисте, что вечно улыбается и смеётся. По той, которая не прячет глаза.

Она опустила взгляд, и он заметил, как дрогнули её ресницы.

— Но я всё ещё жду твоих объяснений, — тихо добавил он, — по поводу этого загадочного дневника.

Каллиста чуть нахмурилась, и Гарри увидел, как по её лицу пробежала тень — та самая, которую он ненавидел, потому что она означала, что она снова уходит в себя.

— Я расскажу, — сказала она, но голос её звучал не так уверенно, как прежде. — Скоро. Мне осталось совсем немного разобраться.

Она вновь улыбнулась — и это была та улыбка, которую он ждал. Улыбка, которая говорила, что всё будет хорошо.

— А потом, — продолжала Каллиста, — мы все вчетвером сядем в «Три метлы», закажем сливочное пиво, и я вас посвящу во всё. Честное слово.

— Ловлю на слове, — сказал Гарри, и в его глазах мелькнула надежда.

— Иди, — она отпустила его руки, но продолжала стоять на месте. — Иначе Снегг вновь будет бубнить. И тогда вся твоя отсидка в субботу пойдёт прахом.

— Увидимся, — ответил Гарри.

Он притянул Каллисту к себе и поцеловал — нежно, почти невесомо, как в первый раз. Она обняла его за шею, и на секунду мир перестал существовать. Остались только они, тишина коридора и свет утреннего солнца.

Когда они отстранились, Каллиста прошептала:

— Увидимся.

Гарри развернулся и пошёл к лестнице, ведущей в подземелья, к Снеггу и его нудной работе. А Каллиста осталась стоять у библиотеки, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Я расскажу, — прошептала она уже себе, когда его фигура скрылась за поворотом. — Обязательно.

Она постояла ещё немного и, глубоко вздохнув, вошла в библиотеку.

Впереди был новый день. И новые тайны. Но сегодня — сегодня она была почти счастлива. Почти.

«10 сентября 1979 год.

Сегодня я видел Сириуса.

Издалека. Я стоял за углом площади Гриммо, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и смотрел на дом, который когда-то называл своим. Дом, где мать развешивала портреты предков и поправляла шторы, где отец молча курил трубку у камина, где мы с братом бегали по лестницам, не зная, что время бежит быстрее.

Я следил за домом — хотел убедиться, что мать не узнает о моих планах. Она не должна знать. Никто не должен знать. Если она узнает, что я задумал, она убьёт меня. Словами. Или заклинанием. Не важно.

И вдруг я увидел его. Моего брата.

Сириус стоял у входа, разговаривал с каким-то мужчиной в потрёпанной мантии. Я не узнал его спутника — может быть, один из Ордена, может быть, просто случайный прохожий. Но я смотрел не на него. Я смотрел на Сириуса.

Он выглядел старше. Усталым. Под глазами залегли тени, которых раньше не было, и в уголках губ застыла горечь, которой я не помнил. Но он был живым. Настоящим. Не тем призраком, которого мать вырезала из семейного гобелена, а живым человеком из плоти и крови.

Я спрятался в тени и смотрел на него. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялся, что он услышит этот стук через всю улицу. Хотел подойти. Хотел сказать ему, что он был прав. Что я всё понял. Что я горжусь им, хоть и не имею на это права. Хотел обнять его, как в детстве, когда он возвращался из Хогвартса на каникулы, и мы сидели на лестнице и делились секретами, которых никому больше не рассказывали.

Но я не подошёл. Потому что он бы не поверил. Потому что я — Пожиратель смерти. А он — член Ордена Феникса. Мы враги.

Я стоял в тени и смотрел, как он уходит. Как его фигура становится всё меньше, пока не растворяется в сумерках. А потом я развернулся и пошёл в другую сторону. Один. Как всегда.

Прощай, брат. Прощай, Сириус. Если я не вернусь — знай, я всегда любил тебя. Даже когда делал вид, что ненавижу. Даже когда называл тебя предателем. Даже когда стоял на другой стороне.

Ты был моим героем. Ты всегда был».

На глаза навернулись слёзы, и она не вытирала их. Она представила отца — молодого, ещё не сломленного Азкабаном, с живыми глазами и лёгкой улыбкой, стоящего у дверей родового дома. Он был таким, каким она его помнила. Живым. Настоящим.

И Регулуса — прячущегося в тени, не смеющего подойти. Её дядя, которого она никогда не знала. Который любил своего брата, но боялся. Который хотел сказать, что гордится им, но не мог.

Два брата, разделённые войной и выбором. И ни один из них так и не узнал правды. Ни один не сказал другому тех слов, что жили в их сердцах.

«3 ноября 1979 год.

Сегодня я узнал удивительную новость. У Сириуса родилась дочь.

Кикимер принёс мне весть — он подслушал разговор в Министерстве. Лили Поттер сказала кому-то, что Каллиста Эрхарт родила девочку. Сириус стал отцом.

Я сидел в своей комнате и смотрел на звёзды. Звёзды, которые мы когда-то колдовали вместе. Звёзды, которые видели наше детство, наши ссоры, наши мечты. Они мерцали всё так же, как и в тот вечер, когда Сириус учил меня, как сделать их ярче. «Смотри, Рег, если хочешь, чтобы звезда горела, нужно вот так…» А теперь его звезда родилась.

У моего брата есть дочь. Маленькая девочка с кровью Блэков. С такими же тёмными волосами, наверное, и с тем же упрямством, которое всегда сводило мать с ума. Я представил её — крошечную, невинную, ещё не знающую, что такое война, что такое выбор, что такое боль.

Я никогда не увижу её. Никогда не возьму на руки. Никогда не скажу ей, что я — её дядя, что я люблю её, даже не зная её лица. Что я горжусь ей, хотя не имею на это права.

Но я знаю, что она есть. Где-то там, в мире, растёт маленькая Блэк.

Маленькая звёздочка.

Я хочу, чтобы у неё была другая жизнь. Не такая, как у меня. Чтобы она не знала боли выбора между долгом и совестью — той боли, которая разрывает душу на части и не заживает никогда. Чтобы она не стояла на коленях в грязном переулке и не смотрела, как умирают невинные. Чтобы она не просыпалась по ночам от криков, которые слышала днём.

Я хочу, чтобы она росла в любви, а не в страхе. Чтобы её улыбка была настоящей, а не маской, которую приходится надевать каждое утро. Чтобы она могла смеяться так же звонко, как когда-то смеялась Эйлин — той свободной, беззаботной улыбкой, которую я потерял навсегда.

Я никогда не увижу тебя, племянница. Но я буду думать о тебе там, куда я отправлюсь. И если у меня осталась хоть капля магии, хоть искра души — я буду охранять тебя оттуда, где окажусь. От зелёных вспышек. От тёмных коридоров. От выбора, который нельзя сделать правильно.

Пусть твоя жизнь будет светлой. Пусть ты никогда не узнаешь тьмы, через которую прошёл я. Пусть звёзды на твоём пути горят ярко.

С любовью, твой дядя Регулус».

Каллиста выпрямилась и глаза забегали.

Она знала, что он её дядя. Знала с того момента, как начала читать дневник. Но читать эти слова — знать, что он думал о ней, что он хотел для неё лучшей жизни, что он любил её, даже не видя никогда, — это было совсем другим. Это было как удар под дых.

«10 ноября 1979 год.

Кикимер нашёл информацию о пещере.

Он пришёл ко мне поздним вечером, когда в доме все уже спали. Я сидел за столом в своей комнате, перечитывая старые записи, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что могло бы мне помочь. И вдруг — тихий хлопок, и эльф появился на пороге, дрожащий, с большими глазами, полными слёз.

Он рассказал всё. Точное место. Защиту. Каждое заклинание, каждую ловушку, каждую деталь, которую он запомнил, когда его заставили пить то зелье. Он помнил всё — до последнего вздоха, до последней капли. Тёмный Лорд не думал, что эльфы могут быть опасны. Он считал их просто мебелью. Инструментом. Вещью, которая не способна на предательство, потому что не способна на мысль.

Ошибка. Самая глупая ошибка в его жизни.

Мы сидели с Кикимером до поздней ночи, обсуждая план. Эльф дрожал — его маленькое тельце сотрясала мелкая дрожь, — но держался храбро. Он не плакал, хотя глаза его были красными. Он не жаловался, хотя я знал, как ему страшно. Он готов был умереть за меня. Я видел это в его взгляде.

Я не позволю.

— Кикимер останется здесь, — сказал я ему, положив руку на его дрожащее плечо. — Что бы ни случилось. Ты должен жить. Ты должен рассказать.

Он заплакал. Слёзы потекли по его морщинистым щекам, и он не вытирал их. Он кивнул. Преданный, глупый, прекрасный эльф, который видел во мне не хозяина, а друга. Который верил в меня, когда я сам в себя не верил.

Я обнял его. Снова. Прижал к себе этого маленького, тёплого, живого эльфа, который был единственным, кто остался у меня. И пообещал, что вернусь.

Мы оба знали — это ложь. Но ложь во благо — единственное, что я мог ему дать.

Он ушёл под утро. А я остался сидеть у окна, глядя на звёзды, которые когда-то колдовал вместе с Сириусом. И думал о том, что завтра я, может быть, умру.

Но если я умру, я умру не зря. Я умру, пытаясь исправить то, что натворил.

Прощай, Кикимер. Прощай, Сириус. Прощай, Эйлин. Прощай, маленькая звёздочка, которую я никогда не увижу.

Я иду за правдой. И я не боюсь».

«25 ноября 1979 год.

Последние приготовления.

Я собрал всё необходимое. Зелья — те, что варил ночами, пока мать думала, что я сплю. Защитные амулеты — те, что нашёл в библиотеке отца, покрытые пылью и забытые всеми. Палочку — ту самую, которой когда-то учился колдовать, которой защищал Эйлин от слизеринских хулиганов.

Я написал инструкцию для Кикимера. Длинную, подробную, на нескольких пергаментах. Что делать, если я не вернусь. Где искать мои записи. Как связаться с Сириусом, если… когда придёт время. Я знал, что он не сможет прочитать её сам — эльфы не обучены грамоте, — но я надеялся, что он найдёт того, кто прочитает ему вслух. Кто поймёт.

Я думал о том, что оставляю после себя. Ничего. Пустоту. Комнату с мерцающими звёздами на потолке, которые погаснут, когда магия рассеется. Дневник, который никто не найдёт. И Кикимера — преданного, глупого, прекрасного эльфа, который будет ждать меня до конца своих дней.

Но теперь у меня есть цель. Уничтожить крестраж. Лишить Тёмного Лорда части души. Может быть, это ничего не изменит. Может быть, война продолжится, и моя жертва окажется песчинкой в пустыне. А может быть, однажды — через год, через десять лет, через столетие — кто-то сможет добить его благодаря мне. Кто-то, кто будет сильнее. Кто-то, кто не боится.

Я хочу верить, что моя смерть будет не зря.

Я хочу верить, что однажды маленькая Каллиста узнает, что её дядя не был чудовищем. Что он не хотел убивать. Что он ошибся. А когда понял — попытался всё исправить.

Я хочу верить, что там, за гранью, меня встретят не с проклятиями, а с пониманием. Что Сириус простит меня. Что Эйлин вспомнит меня не как Пожирателя смерти, а как мальчика, который читал ей стихи под звёздами. Что мать… мать, наверное, никогда не простит. Но я уже не жду от неё прощения».

«2 декабря 1979 год.

Завтра мы идём в пещеру.

Я не сплю. Лежу на спине, раскинув руки, и смотрю в потолок. Звёзды мерцают — те самые, которые мы с Сириусом колдовали когда-то, когда были детьми и не знали, что такое война. Они такие же, как тогда. Яркие. Живые. Я пытаюсь запомнить их — каждую. Вдруг больше не увижу. Вдруг там, куда я отправлюсь, нет звёзд.

Кикимер принёс мне чай — горячий, с мятой, как я люблю. Он сидел у моей кровати, на полу, поджав под себя ноги, и гладил мою руку своими маленькими морщинистыми ладонями. Он не плакал. Он держался. Храбрее меня.

Я написал ещё одно письмо. Для Сириуса. На случай, если он когда-нибудь простит меня — или хотя бы захочет узнать правду. Я спрятал его в дневник, под последнюю страницу, чтобы никто не нашёл случайно. Только тот, кто будет искать. Только тот, кто захочет понять.

Сириус, если ты читаешь это — прости меня. Прости за всё. За то, что не пошёл за тобой. За то, что остался. За то, что выбрал тьму, а когда понял — было поздно. Я всегда любил тебя, брат. Даже когда делал вид, что ненавижу. Даже когда называл тебя предателем.

И ещё. Береги свою девочку. Каллисту. Пусть она никогда не узнает той тьмы, через которую прошёл я. Пусть она растёт в свете. Пусть её глаза никогда не видят того, что видел я. Пусть её руки никогда не будут в крови.

Я люблю вас обоих. Сильнее, чем вы можете себе представить. Сильнее, чем я сам когда-либо понимал».

Это была последняя запись Регулуса.

Дневник вспыхнул зелёным пламенем — ровно на мгновение, не больше. Языки огня лизнули пожелтевшие страницы, и в следующую секунду от него не осталось ничего. Ни пепла, ни дыма, ни даже запаха гари. Только пустота на том месте, где только что лежала потрёпанная кожаная обложка, хранившая чужие тайны почти двадцать лет.

Каллиста смотрела на это место, не моргая. В голове было пусто — не от шока, а от переизбытка всего, что она только что прочитала. Слишком много. Слишком много боли, слишком много ошибок, слишком много запоздалых прозрений. И слишком много любви, которой не дали сбыться.

Регулус знал о её рождении.

Он знал, что у Сириуса родилась дочь. Сидел в своей комнате, смотрел на звёзды, которые они с братом колдовали когда-то, и думал о ней. О маленькой девочке, которую никогда не увидит. Которая вырастет без него. Которая, возможно, никогда не узнает, что он существовал.

Каллиста откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. В памяти всплывали строчки, прочитанные минуту назад: «Маленькая звёздочка». Он дал ей прозвище, даже не зная её. Он желал ей другой жизни — не такой, как у него. Он боялся, что она повторит его путь.

— Ты думал, я пойду по твоим стопам? — тихо спросила она у тишины. — Боялся, что я стану Пожирательницей? Что меня поглотит тьма..

Она прокручивала в голове последние записи. Снова и снова. Регулус ошибался во многом, но в одном был прав: выбор между долгом и совестью — это не выбор. Это ловушка. Долг перед семьёй, перед традициями, перед теми, кто говорит, что знает лучше, — всё это иллюзия. Совесть не спрашивает разрешения. Она просто есть. И если ты её не слушаешь, она не исчезает — она кричит изнутри, пока ты не сойдёшь с ума. Или пока не сделаешь что-то, чтобы её заткнуть.

Он выбрал пещеру. Она выберет другое. Она была готова.

Обед в Большом зале проходил как обычно — шумно, многолюдно, с привычным звоном посуды и гулом голосов. Зачарованный потолок отражал серое, набухшее дождём небо, и редкие капли, срываясь с невидимых облаков, таяли, не долетая до голов учеников. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и тыквенным соком. Где-то в конце стола первокурсники спорили о том, кто быстрее — сова или филин, а старосты пытались навести порядок, но безуспешно. Всё было как всегда. И именно это «как всегда» разрывало Каллисте сердце.

Она сидела на своём обычном месте между Гарри и Гермионой. Перед ней стояла тарелка с картофельным пюре, которое она ковыряла вилкой, не поднося ко рту. Аппетита не было. Внутри сидел холодок, который не проходил даже после горячего чая. Она смотрела на друзей — на Гарри, который, как всегда, был взъерошен и жестикулировал, рассказывая о своей очередной стычке со Снеггом. На Рона, который с энтузиазмом уплетал сосиски, не замечая, что Гермиона пытается незаметно стащить у него пирожок. На Гермиону, которая делала вид, что слушает Гарри, но на самом деле краем глаза следила за Роном. Обычные, мирные, тёплые лица.

Каллиста смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она не знала почему, но сегодня с самого утра её не покидало странное, почти физическое ощущение, что этот день — последний. Последний, когда она сидит за этим столом. Последний, когда слышит этот шум. Последний, когда может вот так — просто быть с ними. Она откусила кусочек хлеба, но не почувствовала вкуса. Хлеб был сухим, как песок, и она с трудом проглотила его.

— …а он сказал: «Поттер, если вы ещё раз опоздаете, я лично прослежу, чтобы вы провели остаток семестра в подземельях», — Гарри размахивал вилкой, изображая Снегга, и Рон давился от смеха, чуть не поперхнувшись сосиской.

— Он не может так просто взять и запереть тебя в подземельях, — сказала Гермиона, поправляя очки. — Это нарушение прав ученика. Есть процедура, есть дисциплинарный совет, и вообще…

— Скажи это ему, — усмехнулся Гарри. — Я бы посмотрел, как ты будешь объяснять Снеггу, что он нарушает права учеников.

— Я бы объяснила, — фыркнула Гермиона. — Очень доходчиво. С цитатами из устава.

— А я бы посмотрел, — мечтательно протянул Рон. — Это было бы круче любого матча по квиддичу.

Каллиста смотрела на них и чувствовала, как к горлу подступает комок. Она хотела запомнить это. Каждую мелочь. Как Гарри поправляет очки, когда волнуется. Как Рон жуёт с открытым ртом, чем вечно раздражает Гермиону. Как Гермиона закатывает глаза, но при этом улыбается. Как падает свет из зачарованного потолка, делая их лица тёплыми и почти золотыми.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметил Гарри, поворачиваясь к ней. Он наклонил голову, и в его зелёных глазах мелькнула знакомая тревога. — Всё в порядке?

— Всё хорошо, — ответила Каллиста, и улыбка её была почти настоящей. — Просто задумалась.

— О чём? — спросил Рон, отрываясь от еды. Он вытер рот тыльной стороной ладони, и Гермиона поморщилась, но ничего не сказала.

— О лете, — соврала Каллиста. — О том, как мы поедем в Нору. Как будем сидеть у камина и слушать, как миссис Уизли ругается на Фреда и Джорджа. Как будем играть в квиддич на заднем дворе, и Рон будет жаловаться, что мы жульничаем.

— Я не жалуюсь! — возмутился Рон. — Я просто констатирую факты. Вы действительно жульничаете.

— Мы просто лучше летаем, — парировал Гарри, подмигивая Каллисте.

— Мы тоже об этом говорили, — кивнул Рон, возвращаясь к еде. — Мама уже планирует меню. Говорит, что в этом году будет столько пирогов, что ты лопнешь. А ещё она хочет испечь тот торт с клубникой, который ты так любишь.

Каллиста улыбнулась, но внутри всё сжималось. Она знала, что не поедет в Нору. Не этим летом. Может быть, никогда. Она знала, что миссис Уизли будет печь пироги для них, а её место останется пустым. Что Фред и Джордж будут шутить, а она не услышит их смеха. Что она не сядет у камина с кружкой горячего шоколада в руках и не почувствует себя частью этой семьи.

— Не переживай, Гарри, — сказала она, когда он снова начал жаловаться на Снегга. — Осталось немного.

Она сказала это так, что Гарри на миг замер. Его вилка застыла в воздухе, а глаза сузились.

— Ты как-то странно это сказала, — заметил он, вглядываясь в её лицо. Он всегда чувствовал, когда она что-то скрывала. Всегда.

— Просто хочу, чтобы ты знал: ты справишься. Со всем. Что бы ни случилось.

— Конечно, справлюсь, — ответил Гарри, но в его голосе появилась неуверенность. Он опустил вилку и повернулся к ней всем корпусом. — Но почему ты говоришь так, будто прощаешься?

— Гарри, перестань, — мягко сказала Каллиста, касаясь его руки. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Я верю в тебя. Всегда верила.

Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, но Каллиста перевела взгляд на Гермиону. Подруга смотрела на неё с лёгкой тревогой, её каштановые брови сошлись на переносице.

— Калли, ты точно в порядке? — спросила Гермиона. Она отложила вилку и полностью сосредоточилась на подруге.

— Точно, — ответила Каллиста. — Просто… иногда хочется, чтобы время остановилось.

— Чтобы время остановилось? — переспросил Рон, нахмурившись. Он перестал жевать и просто смотрел на неё, его веснушчатое лицо стало серьёзным.

— Чтобы запомнить, — сказала Каллиста. — Всё. Этот момент. Вас. Каждую мелочь.

Она посмотрела на них — на Гарри, который всё ещё вглядывался в её лицо, на Гермиону, чьи глаза наполнились тревогой, на Рона, который перестал жевать и просто смотрел на неё с неподдельным беспокойством.

— Ты нас пугаешь, — сказал Рон, и в его голосе не было шутки.

— Не бойся, — ответила Каллиста. — Я просто говорю то, что думаю.

Она взяла кусок хлеба, откусила и почувствовала, как внутри что-то отпускает. Она знала, что это не навсегда. Что она вернётся. Что однажды они снова будут сидеть вместе — и она расскажет им всё. Но сейчас она просто хотела запомнить этот момент. Запомнить их. Такими, какие они есть — живыми, тёплыми, настоящими.

— Калли, — тихо сказал Гарри, наклоняясь к ней так, что никто не мог услышать. — Ты что-то скрываешь.

— Не сейчас, — ответила она, и в её голосе послышалась мольба. — Потом.

— Ты всегда так говоришь.

— Знаю. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько грусти, что у Гарри сжалось сердце. — Но я вернусь.

— Вернёшься? — переспросил Гарри, и в его голосе послышалось беспокойство. — Куда ты собираешься?

Каллиста смотрела на них, и в груди разливалось тепло — такое желанное и такое мучительное.

— Никуда, — сказала она, и это была ложь. — Я здесь. С вами.

Она знала, что это ложь. Но сегодня, в этот последний момент, она хотела, чтобы они верили. Хотя бы сегодня.

— Может быть, прогуляемся в Хогсмид? — предложила Каллиста, стараясь, чтобы голос звучал легко. — А потом к Хагриду? Погода вроде не слишком плохая.

— Не могу.. Мне нужно до делать.. — начала Гермиона, но Каллиста перебила её.

— Ну пожалуйста, Гермиона, — сказала она, и в её голосе послышалась такая отчаянная мольба, что Гермиона замерла. Каллиста чуть улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, отчего Гермионе захотелось согласиться, даже если это означало бросить все дела.

— Это хорошая идея, — кивнул Гарри, глядя на Каллисту. — Мы так давно не были в Хогсмиде. Соглашайся, Гермиона.

Гермиона посмотрела на Каллисту, на Гарри, на Рона, который с надеждой смотрел на неё, и вздохнула.

— Ладно, — сказала она, и все трое облегчённо выдохнули. — Только не надолго. У меня ещё эссе по трансфигурации.

— Эссе подождёт, — махнул рукой Рон. — А Хогсмид — нет.

Дорога до Хогсмида была тёплой. Деревья по обе стороны тропинки стояли в зелёной листве.

Каллиста шла между Гарри и Гермионой, и её сердце билось ровно и спокойно. Она смотрела на дым, поднимающийся из труб Хогсмида, на силуэты замка, виднеющиеся вдалеке, и чувствовала, как внутри разливается покой. Впервые за долгие недели она не думала о крестражах. Не думала о перстне. Не думала о том, что ей предстоит сделать. Она просто была здесь. С ними.

Они прошли мимо лавки с метлами, где висели новейшие модели, и Каллиста заметила, как Гарри задержал взгляд на одной из них.

— Не смотри на неё так, — сказала она. — Я знаю, что ты хочешь её купить.

— Не хочу, — соврал Гарри. — У меня есть «Молния».

— «Молния» — это прошлый век, — фыркнул Рон. — Эта модель в два раза быстрее.

— Мне не нужна быстрее, — ответил Гарри. — Мне нужна та, что не подведёт в решающий момент.

— Твоя «Молния» никогда не подводила, — сказала Гермиона, и в её голосе послышалась теплота.

— Знаю, — ответил Гарри. — Поэтому я её и люблю.

Каллиста смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Они были такими живыми, такими настоящими. Она хотела запомнить этот момент — как ветер треплет волосы Гарри, как Рон смеётся над своей же шуткой, как Гермиона поправляет шарф, который вечно сползает.

— Давайте зайдём в «Три метлы», — предложила она. — Я угощаю.

— Ты уверена? — спросила Гермиона. — У тебя же не так много денег.

— Мне хватит, — ответила Каллиста. — Сегодня особенный день.

— Почему особенный? — спросил Гарри, и в его голосе снова послышалась тревога.

— Потому что мы вместе, и я в хорошем настроении, — ответила Каллиста. — Разве этого недостаточно?

Внутри «Трёх мётел» было тепло и уютно. Камин пылал вовсю, отбрасывая на стены танцующие тени, а воздух был пропитан запахом дыма и жареного мяса. Мадам Розмерта, как всегда, сияла улыбкой и ловко разливала сливочное пиво в большие кружки. В зале было многолюдно, но им удалось найти столик в углу, у самого окна, откуда был виден Хогсмид.

Каллиста села так, чтобы видеть всех. Гарри — напротив, с кружкой в руках и улыбкой на губах. Рон — рядом с Гермионой, которая уже принялась записывать что-то в блокнот, но тут же спрятала его, заметив неодобрительный взгляд Рона.

— Мы же договорились, — сказал Рон, отбирая у неё блокнот. — Никаких учебников сегодня.

— Это не учебник, — возразила Гермиона. — Это… список покупок.

— Ты ведёшь список покупок, — скептически сказал Гарри. — В «Трёх мётлах»?

— У меня склероз, — фыркнула Гермиона. — Я всё забываю.

— Ты помнишь всё, — усмехнулся Рон. — Даже то, что я съел на завтрак две недели назад.

— Потому что это было смешно, — ответила Гермиона. — Ты тогда подавился сосиской и чуть не упал со скамьи.

— Я не подавился! — возмутился Рон. — Я просто… кашлянул.

— Ты посинел, — сказала Каллиста, и все рассмеялись.

Они пили сливочное пиво — густое, сладкое, с пенкой на губах, и Каллиста чувствовала, как тепло разливается по телу. Она смотрела на друзей и слушала их голоса, их смех, их шутки, и внутри неё росло чувство, которое она боялась назвать. Счастье.

— Помните, как мы на втором курсе пытались пробраться в гостиную Слизерина? — спросил Рон, откинувшись на спинку стула. — Гермиона тогда превратилась в кошку.

— Я была кошкой, — поправила его Гермиона с гордостью. — И это был колоссальный успех.

— Ты чихала шерстью, — напомнил Гарри.

— Это были побочные эффекты, — махнула рукой Гермиона.

— И попала в больничное крыло, — добавил Рон.

— Но я бы сделала это снова.

— Я знаю, — улыбнулся Гарри. — Потому что ты — Гермиона Грейнджер, и ты никогда не сдаёшься.

Каллиста смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается тепло. Она знала, что скоро всё изменится. Что она уйдёт. Что они будут искать её, а она будет там, где они не смогут её найти. Но сегодня — сегодня она была с ними. И этого было достаточно.

— Калли, — сказал Гарри, наклоняясь к ней. — Ты так смотришь на нас, будто мы сейчас исчезнем.

— Нет, — ответила она. — Я просто… хочу запомнить этот день.

— Мы ещё не раз будем сидеть здесь, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Каллиста. — Но этот день — особенный.

Она подняла кружку.

— За нас, — сказала она. — За то, что мы есть друг у друга.

— За нас, — повторил Гарри, и их кружки встретились с тихим звоном.

— За то, чтобы мы никогда не разлучались, — добавил Рон, и его голос прозвучал серьёзно.

— За нас, — повторила Гермиона, и её глаза блестели.

Они пили сливочное пиво, смеялись над воспоминаниями, и Каллиста знала — этот день она запомнит навсегда. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение.

Она знала, что уйдёт. Но сегодня она была здесь. С ними.

После «Трёх мётел» они направились к хижине Хагрида. Дорога была скользкой после недавнего дождя, и Гермиона то и дело цеплялась за руку Рона, чтобы не упасть. Гарри шёл рядом с Каллистой, их плечи соприкасались, и она чувствовала его тепло даже сквозь толстую мантию.

Хагрид встретил их на пороге — с чайником в руках и улыбкой до ушей. Клык прыгал вокруг, пытаясь лизнуть каждого, и Каллиста рассмеялась, когда пёс ткнулся мокрым носом в её ладонь.

— Калли, рад тебя видеть, — пробасил Хагрид. — А то все спрашивают, куда ты пропала.

— Я была здесь, — ответила она. — Просто немного загружена.

— Загружена? — переспросил Хагрид, хитро прищурившись. — А не кажется ли мне, что ты от нас прячешься?

— Не прячусь, — сказала Каллиста. — Просто готовлюсь.

— К чему? — спросил Хагрид, наливая чай в огромные кружки.

— К жизни, — ответила Каллиста. — В ней всякое бывает.

Хагрид посмотрел на неё долгим взглядом, но ничего не сказал.

Они сидели у камина, пили горячий чай и слушали, как Хагрид рассказывает о своих приключениях. О том, как он искал в лесу детёныша единорога. О том, как спорил с профессором Кеттлберном о том, кто быстрее — дракон или гиппогриф. О том, как Клык съел его башмак и пришлось бегать за ним по всему лесу.

Каллиста сидела на скамье у стены, обхватив кружку ладонями, и смотрела на них. На Гарри, который смеялся над очередной историей. На Рона, который спорил с Хагридом о фестралах. На Гермиону, которая делала вид, что читает книгу, но на самом деле улыбалась. Она знала — этот день будет последним. Но сегодня, в этот момент, она была счастлива.

— Калли, — сказал Гарри, когда они уже собирались уходить. — Ты сегодня странная.

— Просто устала, — ответила она.

— Ты всегда устаёшь, когда врёшь.

Каллиста посмотрела на него. В его зелёных глазах была тревога.

— Завтра, — сказала она. — Я расскажу тебе всё завтра.

— Обещаешь?

— Обещаю, — сказала она, и в этот момент она почти верила себе.

Они вышли из хижины, и дождь снова пошёл. Крупными каплями, и Каллиста подставила лицо. Она знала — завтра всё изменится.

Но сегодня она была с ними. И этого было достаточно.

Они прошли через ворота Хогвартса, и Каллиста на миг задержалась, глядя на замок. Он был таким же, как всегда — тёмный, величественный, с горящими окнами, в которых угадывались силуэты. Но сегодня он казался ей другим. Почти чужим. Как будто она уже прощалась с ним.

— Калли, ты идёшь? — окликнул её Гарри, оборачиваясь.

Он стоял в нескольких шагах от неё, его тёмные волосы были мокрыми и как всегда торчали во все стороны, а зелёные глаза светились в свете фонарей. Рон и Гермиона уже ушли вперёд, о чём-то споря и смеясь. Каллиста смотрела на Гарри, и в груди разливалось тепло, смешанное с болью.

— Иду, — ответила она, догоняя его.

Их руки встретились сами собой — пальцы переплелись, и Каллиста почувствовала, как Гарри сжал её ладонь. Она ощутила его тепло, его пульс, его дыхание. И поняла, что не сможет уйти просто так. Что ей нужно запомнить его. Каждую морщинку у глаз. Каждую прядь волос. Каждый взгляд.

Они шли молча, и только хруст снега под ногами нарушал тишину. Замок приближался, и Каллиста чувствовала, как время ускоряется. Она хотела, чтобы этот путь длился вечность. Чтобы они могли идти так — держась за руки, молча, чувствуя друг друга — бесконечно долго.

— Гарри, — сказала она, когда они подошли к входу.

Он остановился и повернулся к ней. В его глазах отражался свет факелов, и Каллиста видела в них ту же тревогу, что и весь день.

— Что? — спросил он, и его голос был мягким.

— Ничего, — ответила она, улыбнувшись. — Просто хочу запомнить тебя таким.

— Таким? — переспросил он, и в его голосе послышалась улыбка.

— Таким, какой ты есть, — сказала она. — Взъерошенные волосы. Факелы в глазах. И этот взгляд… который говорит, что ты готов бежать за мной на край света.

Гарри усмехнулся, но в его глазах мелькнула печаль.

— А я готов, — сказал он. — Ты же знаешь.

— Знаю, — ответила Каллиста. — Поэтому я… поэтому я здесь.

Они вошли в замок, и тепло ударило им в лицо. Коридоры были пусты — все уже разошлись по гостиным или библиотекам, и только эхо их шагов разносилось по каменным стенам. Каллиста шла рядом с Гарри, не отпуская его руки, и чувствовала, как её сердце бьётся всё быстрее. Она знала, что они идут к Дамблдору. Знала, что Гарри должен увидеться с ним. Знала, что этот вечер — последний.

— Гарри, — сказала она, когда они остановились у лестницы, ведущей к кабинету директора. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло удивление. На лестнице было тихо, и только каменные ступени уходили вверх, к массивной двери, которая ждала их.

— Что? — спросил он, и его голос дрогнул.

Каллиста отпустила его руку и подошла к окну. За стеклом кружился снег, и она смотрела на него, собираясь с мыслями. Она знала, что должна сказать ему правду. Но не могла.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказала она, не поворачиваясь. — Но я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я всегда буду с тобой.

Гарри подошёл к ней и встал рядом. Его плечо коснулось её плеча, и Каллиста почувствовала его тепло.

— О чём ты говоришь? — спросил он, и в его голосе послышалась тревога.

— Ни о чём, — ответила она. — Просто… скажи мне, что ты будешь помнить этот день. Помнить нас такими.

— Я буду помнить, — сказал он. — Но почему ты говоришь так, будто прощаешься?

Каллиста повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы, но она улыбалась.

— Потому что я хочу, чтобы ты знал: сколько бы я ни отталкивала вас… тебя… я всегда думаю о вас. О тебе. И люблю больше всего на свете.

Гарри замер. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то — удивление, боль, надежда.

— Калли… — начал он, но она покачала головой.

— Я знаю, что это звучит странно, — сказала она. — Я знаю, что я вела себя как дура. Что я отталкивала тебя, не объясняя причин. Но я не могла по-другому. Я не могла… я не могла рисковать тобой.

Она подошла к нему и взяла его лицо в ладони. Его кожа была тёплой, и она чувствовала, как его сердце бьётся в такт с её.

— Ты — самое важное, что есть в моей жизни, — сказала она. — Ты и они. Я готова сделать всё, чтобы защитить вас. Даже если это значит — оттолкнуть вас.

— Калли, — прошептал Гарри, и его голос дрогнул. — Я не понимаю…

— Не нужно понимать, — ответила она. — Просто знай: я люблю тебя. И я всегда буду любить тебя. Что бы ни случилось.

Она притянула его к себе и поцеловала — долго, крепко, как будто хотела передать ему все слова, которые не могла произнести вслух. Он ответил на поцелуй, и Каллиста почувствовала, как по щеке скатилась слеза — то ли его, то ли её.

Когда они отстранились, Гарри посмотрел на неё, и в его глазах была такая же боль, как у неё.тКаллиста улыбнулась сквозь слёзы.

Она взяла его за руку и повела к лестнице. Они поднялись по каменным ступеням, и каждый шаг отдавался в груди Каллисты эхом, которое она хотела запомнить навсегда. Когда они остановились у массивной двери кабинета, она повернулась к нему.

— Иди, — сказала она, отпуская его руку. — Дамблдор ждёт тебя.

Гарри посмотрел на неё, и в его глазах была та же боль.

— Мы ещё увидимся, — сказал он, и это прозвучало как обещание.

— Да, — ответила Каллиста, и в этот момент она почти верила себе. — У нас ещё много времени. И всё это время будет посвящено тебе.

Гарри улыбнулся — грустно, но тепло — и постучал в дверь. Она открылась, и он шагнул внутрь. В последний момент он обернулся и посмотрел на неё.

— Я буду ждать, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Каллиста.

Дверь закрылась, и Каллиста осталась одна в коридоре. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри всё разрывается. Она хотела вбежать за ним. Хотела сказать ему правду. Хотела остаться. Но она не могла. Не могла рисковать им. Не могла позволить ему умереть из-за неё.

Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Она позволяла себе плакать — в последний раз. Потому что завтра начнётся новая жизнь. Без них. Без него.

— Прости, — прошептала она в пустоту. — Прости, что я не могу сказать тебе правду. Но я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя.

Она повернулась и пошла по коридору, оставляя за спиной свет, который горел в кабинете директора.

Она не оглядывалась.

Каллиста сидела на подоконнике в спальне, поджав под себя ноги, и смотрела на луну. Она была такой же, как в тот вечер, когда она сидела у окна и думала о Регулусе. Только теперь она думала о Гарри. О том, как он смотрел на неё, когда она говорила ему, что любит его. О том, как он сжал её руку и сказал, что будет ждать.

Она знала — он будет ждать. Он всегда ждал. Всегда был рядом, даже когда она отталкивала его. Даже когда она уходила.

— У нас ещё много времени, — прошептала она, глядя на луну. — И всё это время будет посвящено тебе.

Она знала, что это ложь. Что у них нет времени. Что завтра она уйдёт. Но в этот момент она позволяла себе верить в эту ложь.

Она закрыла глаза и представила его лицо. Его зелёные глаза, его улыбку, его прикосновения.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я всегда буду любить тебя.

Дождь за окном уже закончился и из-за туч вышло солнце, и Каллиста смотрела на небо, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Она знала, что завтра всё изменится. Что она уйдёт. Что они будут искать её, а она будет там, где они не смогут её найти.

Но сегодня она была здесь. С ними. С ним.

И этого было достаточно.

В гостиной Гриффиндора было тихо и почти пусто. Огонь в камине угасал, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Несколько учеников сидели в креслах, уткнувшись в книги, кто-то играл в взрывные хлопки в углу. Каллиста сидела у окна, поджав под себя ноги, и смотрела во двор.

Друзья ещё не вернулись. Рон и Гермиона ушли патрулировать коридоры, Гарри был у Дамблдора, и Каллиста осталась одна.

Что-то должно было случиться. Она знала это. Чувствовала кожей, каждой клеткой тела. С того самого момента, как Дамблдор заговорил с ней в своём кабинете, она знала — грядёт что-то ужасное. Что-то, что изменит всё.

«Тогда, когда один убьёт другого во имя спасения», — сказал он тогда, глядя на неё поверх очков. Его голубые глаза были серьёзны, и в них не было ни тени привычной улыбки. «Ты поймёшь, Каллиста. Когда придёт время, ты поймёшь»

Она не поняла тогда. Не поняла, о чём он говорит. Думала, это очередная загадка, очередное пророчество, которое она разгадает позже. Но сейчас, сидя в тишине угасающей гостиной, она вдруг почувствовала, как холод пробегает по спине. Как будто кто-то прошёлся ледяными пальцами по её позвоночнику.

Дверь в гостиную распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проёме стоял запыхавшийся четверокурсник — мальчик с растрёпанными тёмными волосами и широко раскрытыми от ужаса глазами. Его лицо было бледным, как мел, а на мантии алело что-то тёмное — то ли вино, то ли кровь.

— Он мёртв! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Дамблдор мёртв! Его убили!

Слова четверокурсника повисли в воздухе, как удар грома. Несколько мгновений в гостиной стояла абсолютная тишина — такая глубокая, что было слышно, как потрескивает угасающий огонь в камине. А потом кто-то закричал. Кто-то уронил книгу. Кто-то вскочил с места, опрокинув стул.

Каллиста не слышала их. Она смотрела на мальчика, и в голове у неё билась одна мысль: «Дамблдор мёртв». Она не могла осознать этого. Не могла принять. Её руки, всё ещё сжимавшие дневник, задрожали, и по коже пробежали мурашки.

Дверь снова распахнулась, и в гостиную вбежали Рон и Гермиона. Они были всклокочены, тяжело дышали, а на лицах их застыл одинаковый ужас. Гермиона смотрела на Каллисту, и в её глазах стояли слёзы.

— Калли, — выдохнула она.

Каллиста поднялась с кресла, чувствуя, как ноги не слушаются её. Она сделала шаг, потом другой, и вдруг её рука сжала край мантии так, что костяшки побелели.

— Где Гарри? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, словно издалека.

— Он там, — ответил Рон, и его голос дрогнул.

Каллиста не ждала больше. Она бросилась к двери, выбежала в коридор и побежала, не чувствуя ног. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Она бежала по лестницам, мимо портретов, которые кричали ей вслед, мимо статуй, которые молчали, и наконец выскочила на вестибюль.

Там было много людей. Студенты, учителя, члены Ордена Феникса. Они стояли толпой, глядя на что-то, чего Каллиста не могла разглядеть. Кто-то плакал. Кто-то кричал. В воздухе висела тяжесть, которая давила на плечи, и Каллиста пробивалась сквозь толпу, не обращая внимания на чужие руки, которые пытались удержать её.

И вдруг она увидела его.

Гарри стоял у стены, прислонившись спиной к холодному камню. Его лицо было бледным, как бумага, а зелёные глаза смотрели в пустоту. Он не плакал. Он просто стоял и молчал, сжимая кулаки, и в его взгляде была такая боль, что у Каллисты перехватило дыхание.

Подбежав к нему, она остановилась, тяжело дыша. Он поднял на неё глаза, и в них она увидела всё — гнев, отчаяние, непонимание, потерю.

— Калли, — прошептал он, и голос его был глухим, безжизненным. — Он мёртв. Снегг убил его. Я видел… я стоял там, и я не мог… я ничего не мог сделать…

Он вздрогнул, и его плечи опустились. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец хлынули из глаз, и он закрыл лицо руками. Каллиста смотрела на него, и в груди у неё разрывалось сердце.

Она шагнула к нему и обняла его. Крепко. Молча. Так сильно, как только могла. Она не говорила ни слова. Не пыталась утешить. Она просто была рядом — чувствовала, как он дрожит в её руках, как его пальцы впиваются в её мантию, как его слёзы падают на её плечо.

Они стояли так долго — среди плачущей толпы, среди хаоса, который воцарился в замке. Каллиста не знала, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Ей казалось, что весь мир остановился.

В её голове всплывали слова Дамблдора. Его голос — спокойный, уверенный, мудрый.

«Тогда, когда один убьёт другого во имя спасения».

Она поняла это сейчас. Всё поняла. Дамблдор знал. Он знал, что Снегг убьёт его. Он знал, что это должно произойти. Он пожертвовал собой, чтобы Снегг мог продолжать свою игру. Чтобы спасти Гарри. Чтобы спасти всех.

Но она не говорила об этом Гарри. Не сейчас. Не когда он стоял перед ней, сломленный и потерянный. Она просто молча держала его, чувствуя, как его тело сотрясается от беззвучных рыданий, и позволяла себе плакать вместе с ним.

— Я здесь, — прошептала она, хотя знала, что он не слышит её. — Я здесь. Я всегда буду здесь.

Рассвет над Хогвартсом разливался акварельными пятнами малинового и золотого, подсвечивая зубчатые стены Астрономической башни. Друзья встретили его в гнетущем молчании, прижавшись к холодному камню парапета так, будто искали у него поддержки. Ветреный утренний воздух трепал их волосы, но никто не замечал холода — внутри каждого полыхал пожар усталости и горечи.

Только Каллисты не хватало среди них. Она задержалась внизу и бросила им через плечо, что поднимется минут через десять. Гарри и Рон молча кивнули, а Гермиона лишь сжала губы — она знала, что эти десять минут будут длиться вечность.

Гарри стоял, опершись о ржавые перила, и смотрел на багровую полосу горизонта, но видел не небо, а мертвенные глаза Дамблдора в ту секунду, когда зеленая вспышка ударила ему в грудь. Его пальцы побелели, впившись в металл.

— Думаешь, он смог бы? — тихо спросила Гермиона, не глядя на него. Голос её дрогнул, она куталась в плед, но он не спасал от ледяного ветра, задувающего в проемы башни. — Малфой?

— Нет, — глухо ответил Гарри, качнув головой. Он говорил медленно, будто выдавливая из себя каждое слово. — Нет, я видел его лицо. Он уже опускал палочку. Он бы не смог. Это сделал Снегг. Снегг убил его. А я... я просто стоял и смотрел. Я не помешал.

Гарри медленно достал из кармана золотой медальон, тот самый, что они с Дамблдором вырвали из рук мертвецов в пещере. Он всё ещё был влажным и липким от той чёрной воды. Гарри сжал его в ладони, ощущая, как от металла исходит не тепло, а пустота, — глухая, мертвящая пустота.

— Это подделка, — произнес он, и голос его сорвался на шепот. — Открой его.

Он протянул медальон Гермионе. Та приняла его дрожащими пальцами, осторожно, будто боясь обжечься. Рон подошёл ближе, заглянул через плечо. Гермиона с усилием нажала на замочек — он поддался с противным скрежетом. Внутри не было ничего, кроме сложенного вчетверо пожелтевшего пергамента, исписанного аккуратным, чуть старомодным почерком.

Гермиона развернула записку. Глаза её быстро пробежали по строкам, и она побледнела ещё сильнее, если такое вообще было возможно.

— «Тёмному Лорду, — прочитала она вслух, и голос её звенел, как натянутая струна. — Я знаю, что умру задолго до того, как ты прочтёшь это, но знай, что это я раскрыл твою тайну. Я похитил настоящий крестраж и намереваюсь уничтожить его, я смотрю в лицо смерти, в надежде, что когда ты встретишь равного себе, ты снова будешь смертен. Р. А. Б.»

Тишина повисла тяжёлая, как могильная плита. Ветер завывал в амбразурах, и где-то внизу хлопала незакреплённая ставня.

Рон и Гарри переглянулись. В глазах Рона метнулась растерянность, смешанная со злостью.

— Кто это? — спросил он сипло, сжимая кулаки. — Р. А. Б.?

— Не знаю, — покачал головой Гарри, но в его взгляде мелькнула догадка. Он перевёл дыхание. — Но догадки присутствуют. Помните тот дневник, с которым Каллиста везде ходила? Старый, в потёртой коже. Она говорила, что это дневник её дяди. Регулуса.

— Регулус Блэк? — Гермиона подняла на него изумлённые глаза. Она прижала записку к груди, будто та могла дать ей сил.

— Видимо, — горько произнёс Гарри, отворачиваясь к горизонту. Солнце уже поднялось над лесом, заливая руины замка холодным янтарным светом, но Гарри видел только тьму. — Всё равно, кто бы он ни был. Крестраж у него. А значит, всё это было зря. Абсолютно всё.

Он резко ударил ладонью по перилам, и по руке пробежала резкая боль — физическая, настоящая, которая хоть немного отвлекла от той, внутренней.

Рон подошёл к нему и положил тяжёлую руку на плечо. Неловко, но искренне.

— Мы ещё найдём его, Гарри. Настоящий.

— Если он вообще существует, — глухо ответил Гарри, не поднимая глаз.

И в этот момент откуда-то со стороны Запретного леса донёсся хлопок крыльев. Друзья подняли головы. Прямо перед ними, бесшумно планируя в восходящем потоке, опустился Бакс — гордый, лохматый, с янтарными глазами. В его клюве был зажат запечатанный свиток пергамента, перевязанный потёртой кожаной лентой.

Сова опустилась на парапет с тихим цоканьем когтей и протянул письмо, чуть склонив голову, будто ждал ответа.

Гарри, Рон и Гермиона переглянулись. В этом взгляде был один и тот же немой вопрос.

Гермиона первой шагнула вперёд, осторожно взяла письмо, погладила Бакса по клюву. Птица довольно хрипло ухнула, но не улетела.

Гарри подошёл ближе, заглядывая через плечо подруги.

Гермиона дрожащими пальцами разорвала сургучную печать и развернула пергамент. На мгновение ей показалось, что она узнала почерк — тот же, что и в медальоне.

Она медленно выдохнула, и в глазах её блеснула надежда, которой, казалось, уже не осталось места в этом мире.

«Если вы это читаете, значит, я уже в пути. Вне нашего времени. Вне вашей досягаемости. Вне всего, что вы можете себе представить.

Я знаю, вы злитесь. Я знаю, вы расстроены. Я знаю, что вы хотите кричать на меня, трясти за плечи и спрашивать, как я могла. И вы будете правы. Но прошу — выслушайте меня. Я ведь обещала всё вам рассказать.

В тот день, когда я ударила Карен, профессор Макгонагалл отвела меня к Дамблдору. Я думала, меня исключат. Вместо этого он заговорил со мной. По-настоящему. Как с равной.

Он рассказал мне о крестражах. О том, что уничтожил не все. О том, что один из них — тот самый, который он упустил много лет назад — спрятан в прошлом. В том самом прошлом, где он не смог его найти.

Моя задача — взять Маховик Времени и отправиться назад. Найти тот самый крестраж, который он упустил. Сделать то, что не смог сделать он. И, возможно, спасти Регулуса. Спасти его от судьбы, которую он выбрал, но которой не заслуживал.

Я знаю, это звучит безумно даже для меня. Маховик Времени — опасная штука. Я могу потеряться. Я могу никогда не вернуться. Я могу встретиться с Тёмным Лордом в его расцвете, когда он был ещё более безжалостным, чем сейчас. Но если кто и способен выкрутиться из передряги во времени, так это я. Я Блэк, в конце концов. Мы всегда находим дорогу домой.

Я знаю, что была ужасной в последний год. Я знаю, что отталкивала вас, когда вы пытались помочь. Я знаю, что заставляла вас страдать, и я никогда не смогу простить себя за это.

Но вы должны понять: я делала это не потому, что не доверяла вам. Я делала это потому, что боялась. Боялась, что если вы узнаете правду, то пойдёте за мной. Что вы попытаетесь защитить меня. Что вы погибнете. Как мои родители. Как Регулус. Как Дамблдор.

Я не могла допустить этого. Я не могла потерять вас. Не могла потерять тебя, Гарри. Ты — моё сердце. Моя причина дышать. Моя надежда, что однажды всё будет хорошо.

Я люблю вас всех. Больше, чем вы можете себе представить. Больше, чем слова могут передать. Вы — моя семья. Моя опора. Мои звёзды, которые светили мне даже в самые тёмные ночи.

Постараюсь обернуться так быстро, что вы даже не успеете поймать снитч. Обещаю, я вернусь. Я не знаю когда, но я вернусь. И когда это случится, я расскажу вам всё. Без утайки. Без лжи. Без страха.

Гарри,

Я пишу это отдельно, потому что ты — особенный. Ты всегда был особенным. С того самого момента, как я увидела тебя на платформе, я знала — ты тот, кто изменит мою жизнь. И ты изменил. Ты показал мне, что такое любовь. Что такое доверие. Что такое быть частью чего-то большего.

Я люблю тебя сильнее, чем ты думаешь. Сильнее, чем я могу выразить. Я люблю твой смех, твои зелёные глаза, твою упрямую челюсть, твою глупую привычку лезть в опасность, даже когда тебя просят этого не делать. Я люблю твою доброту, твою верность, твою способность видеть в людях лучшее, даже когда они сами не видят этого.

Я обещаю тебе: всё то время, что у меня будет, я подарю тебе. Каждый миг. Каждый вздох. Каждое мгновение, когда мы можем быть вместе. И когда я вернусь, я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Чтобы мы были счастливы. Вместе.

Только не забывай: ты — герой. Ты всегда был им. И ты не должен нести этот груз в одиночку. У тебя есть Рон, Гермиона, Джинни, Невилл, Полумна. У тебя есть все, кто любит тебя. И у тебя есть я. Всегда. Где бы я ни была.

И ещё кое-что.

Присмотри за Баксом, пожалуйста. Я знаю, он иногда кажется грозным, но без тебя он скучает. Он привык к тебе, к твоим рукам, к твоему голосу. Корми его почаще — они с Буклей лучшие друзья, и вдвоём они съедят всё, что не приколочено. И не давай ему слишком много сладкого, а то он потом не спит всю ночь и летает по комнате, как угорелый.

И спасибо тебе. За метлу. Ты не умеешь скрывать правду.

К тому моменту, как вы это прочтёте, меня здесь уже не будет. В прямом смысле. Я уйду в прошлое, чтобы изменить будущее. Я не знаю, что ждёт меня там. Но я знаю, что вернусь. Потому что у меня есть вы. Потому что у меня есть ты, Гарри.

Я справлюсь. Честно. Просто знайте: я вас очень люблю. И я никогда не перестану любить вас. Никогда.

До встречи,

Каллиста.

P.S. Гарри, если ты решишь бросить квиддич, я тебя убью. Я серьёзно. Ты создан для неба. Не забывай об этом.

P.P.S. Гермиона, не убивай Рона. Он просто не умеет думать, когда голоден. Но ты уже это знаешь.

P.P.P.S. Рон, перестань есть её шоколад. Серьёзно. Ты же знаешь, чем это кончится.

P.P.P.P.S. Джинни, береги их. Всех. Ты сильнее, чем думаешь.

P.P.P.P.P.S. Я люблю вас. Всех. По отдельности и вместе. Вы — моё всё».

Тишина затягивалась. Только ветер гулял по башне, да где-то вдалеке ухал филин. Внизу, в замке, горели редкие огни — кто-то ещё не спал, кто-то переживал эту ночь так же, как и они.

— Очень смешно! — растерянно улыбнулся Рон, нарушая тишину. Его голос прозвучал неестественно высоко, почти пискляво, и он сам, кажется, испугался этого звука. Он нервно рассмеялся, но смех вышел натянутым, как струна, готовая лопнуть. — Она ведь шутит, да? Ну, Каллиста. Это её способ пошутить. Она всегда любила драматизировать. Помните, как на втором курсе она притворилась, что сбежала в Запретный лес, а сама спряталась за портретом и ждала, пока мы будем её искать? Это просто… это просто шутка. Она вернётся через пару часов и будет смеяться над нами.

Рон повернулся к Гермионе, ища в её глазах подтверждение. Но Гермиона молчала. Она сидела неподвижно, глядя куда-то в пустоту, и только её пальцы нервно теребили край письма.

— Гермиона, скажи же что-нибудь! — Рон сделал шаг к ней, и его голос дрогнул. — Ты всегда всё знаешь. Ты всегда находишь объяснения. Скажи, что это шутка. Скажи, что она не…

Он не договорил. Слова застряли у него в горле, и он сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Гермиона медленно подняла голову. Её глаза были красными, и в них стояли слёзы, которые она уже не пыталась сдерживать. Она посмотрела на Рона, потом на Гарри, и в её взгляде была такая боль, что у обоих сжалось сердце.

— Не похоже, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. Она провела рукой по лицу, вытирая слезы, и посмотрела на письмо в своих руках. — Было ясно, что она что-то скрывает.

Она замолчала, сжимая письмо в руках. Ветер подхватил уголок бумаги, и она прижала его к груди, будто боялась, что он улетит.

— Почему письмо? — спросил Гарри, и его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. Он повернулся к ним, и в его глазах горел тот самый огонь, который всегда появлялся, когда он сталкивался с несправедливостью. — Почему она не сказала всё в глаза? Зачем этот театр? Зачем эти прощания на расстоянии?

Он сжал письмо так, что костяшки побелели, и на секунду показалось, что он разорвёт его. Но он не сделал этого. Вместо этого он просто стоял, глядя на них, и ждал ответа.

Гермиона посмотрела на него, и в её глазах была такая же боль, как у него.

— Ей было так легче уйти, — тихо сказала она. — Она не могла смотреть нам в глаза. Не могла видеть нашу боль. Потому что если бы она увидела её, она бы не ушла. А ей нужно было уйти. Она должна была это сделать. Ради нас. Ради всех нас.

Гарри закрыл глаза, и его плечи опустились. Он прислонился к парапету и поднял лицо к небу. Звёзды мерцали над ним, холодные и далёкие, и он чувствовал, как ветер касается его щёк.

— Она сказала, что любит нас, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Она сказала, что любит меня. И ушла. Как она могла?

— Она не ушла, — ответила Гермиона, и её голос стал твёрже. — Она отправилась спасать нас. Она отправилась в прошлое, чтобы изменить будущее. Она рискует жизнью ради нас.

— Я не просил её об этом! — выкрикнул Гарри, и голос его эхом разнёсся по башне. — Я никогда не просил её рисковать собой! Я просто хотел, чтобы она была рядом. Чтобы она была счастлива. Чтобы она перестала прятаться от нас.

Он замолчал, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он не хотел плакать. Не сейчас. Не перед ними. Но он не мог сдержать их.

Рон подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Она вернётся, — сказал он, и его голос был хриплым. — Она обещала. А Блэки всегда держат слово. Ты же знаешь.

Гарри кивнул, но не поверил. Он смотрел на звёзды, и в голове его крутились слова Каллисты: «Я справлюсь. Честно. Просто знайте: я вас очень люблю».

Он сжал письмо в руках и прижал его к груди, чувствуя, как внутри разливается холод. Ночь стояла тёплая, майская, но ему казалось, что он никогда больше не согреется.

— Я буду ждать, — прошептал он в темноту. — Я всегда буду ждать.

Ветер подхватил его слова и унёс в ночь, к звёздам, которые мерцали над Хогвартсом, над этим миром, который только что потерял Дамблдора и Каллисту. Над ними всеми.

Где-то вдалеке пробили часы, и их бой разнёсся по замку, напоминая, что время идёт. И что где-то там, за пределами этого времени, Каллиста Блэк идёт по следу, который может изменить всё.

А они остались здесь. Ждать. Надеяться. Верить.

И любить её. Всегда.

Ну как вам, а...?)

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.
Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))