Black?

Две недели Гермиона не заводила разговора о том, чтобы Гарри и Каллиста учили их защите от Темных искусств. Наказания у Амбридж закончились, и теперь Калли и Гарри сбегали по вечерам ещё чаще, теперь уже ни Гермиона, ни Рон не спрашивали где они пропадают по ночам.

Рон побывал еще на четырех тренировках, и на последних двух на него не кричали. Все четверо сумели добиться исчезновения мышей на трансфигурации. Но бурным ветреным вечером в конце сентября, когда они вчетвером сидели в библиотеке, ища сведения об ингредиентах для зелья у Снегга, тема эта всплыла снова.

— Слушай, Гарри, — вдруг сказала Гермиона, — ты больше не думал о защите от Темных искусств?

— Думал, конечно, — сварливо отозвался Гарри. — Как тут не думать, когда нас учит эта карга.

— Нет, насчет того, о чем мы с Роном вас…

Рон бросил на нее тревожный, угрожающий взгляд. Она в ответ нахмурилась.

— Ладно, о чем я вас просила, — учить нас.

Гарри медлил с ответом. Он сделал вид, будто вчитывается в страницу «Азиатских противоядий», — ему не хотелось делиться своими мыслями.

— Мы обсуждали это, — кивнула Каллиста, — правда не к чему и не пришли.

— Я не знаю, — сказал Гарри, оттягивая решительный разговор. Он взглянул на Рона.

— Мне эта мысль с самого начала понравилась, — охотно вступил в разговор Рон, убедившись, что Гарри не намерен ругаться.

Гарри поерзал в кресле.

— Вы же слышали: во многом это было везение, правильно?

— Да, Гарри, — мягко сказала Гермиона, — но все равно, нет смысла отрицать, что вы владеете защитой от Темных искусств. В прошлом году ты был единственным, кто мог полностью преодолеть заклятие Империус, мог вызвать Патронуса и сделать то, чего не могут взрослые волшебники. Виктор всегда говорил…

Рон обернулся к ней так резко, что чуть не вывихнул шею. Он потер затылок.

— Да? Что сказал Вики?

— Хо-хо, — скучающим тоном отозвалась Гермиона. — Он сказал: Гарри делает то, чего он не умеет. А он был на последнем курсе Дурмстранга.

Рон посмотрел на нее с подозрением.

— Ты что, до сих пор поддерживаешь с ним связь?

— Ну и что из того? — невозмутимо ответила Гермиона, хотя лицо у нее чуть порозовело. — Можно ведь дружить по переписке.

— Он не только по переписке хотел дружить.

— Рон, ну перестань уже, — закатила глаза Каллиста.

Гермиона раздраженно тряхнула головой и, не обращая внимания на Рона, который продолжал есть ее взглядом, сказала Гарри:

— Ну, что? Будете нас учить?

— Только тебя и Рона, да?

— Ну… — Гермиона как будто опять заробела. — Только вы не сердитесь. Гарри, я правда думаю, вы должны научить всех, кто захочет учиться. Мы же хотим защититься от В… Волан-де-Морта. Рон, не будь смешным. Будет нечестно, если мы не дадим такой возможности остальным.

— Хорошо, но сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме вас, захочет у меня учиться. Я же чокнутый, помнишь?

— Думаю, ты удивишься, когда узнаешь, сколько ребят хотят тебя послушать. — Она наклонилась к Гарри и Калли, Рон, все еще хмурившийся, тоже придвинулся поближе. — А что, если предложим всем, кто хочет заниматься, встретиться с нами в первый октябрьский выходной в Хогсмиде? Там все и обсудим.

— Почему там, а не в школе? — спросил Рон.

— Потому что, — сказала Гермиона, снова взявшись за рисунок Китайской жующей капусты, который копировала из книги, — потому что Амбридж вряд ли обрадуется, если узнает, что мы задумали.

— Если она узнает, наказание дадут не только «учителям», но и тем кто участвовал. — проговорила Каллиста. — Если мы взялись за обучение остальных, нам нужно быть осторожнее.

На следующий день, перед уроком нумерологии, Каллиста забралась на широкий подоконник в одной из тихих ниш на третьем этаже. Отсюда было хорошо видно идущих по коридору учеников, но сама она оставалась в тени — именно то, что ей было нужно. Дневник Регулуса лежал на коленях, и она перечитывала очередную запись, в которой брат её отца описывал своё первое настоящее задание для Пожирателей смерти. Слова расплывались перед глазами — жёлтые буквы на пожелтевшем пергаменте, кровь на руках мальчика.

Она почти не замечала голосов в коридоре, пока знакомое имя не заставило её замереть.

— Мать хочет забрать меня из школы, в Шармбатон, — говорила Карен, и даже сквозь каменные стены и гул чужих разговоров Каллиста слышала в её голосе это привычное, надменное спокойствие. — А я не особо хочу туда. Разве не проще Министерству исключить Поттера и выгнать Дамблдора с поста директора?

Карен чуть левее от Каллисты, поправляя волосы и поглядывая в маленькое карманное зеркальце. Саманта стояла рядом, прислонившись к стене, а какая-то третья девушка с Когтеврана — Каллиста не сразу узнала её, кажется, с пятого курса — вертела в руках учебник, делая вид, что читает.

— Моя мама верит Дамблдору и Гарри, — пожала плечами Саманта. — Она состоит в Ордене, и там все верят в то, что Сами-Знаете-Кто, убил Диггори.

— Твоя мама дура, раз верит, — отрезала Карен, даже не взглянув на подругу.

Саманта побледнела, но смолчала. Только пальцы её, до этого спокойно лежавшие на сумке, сжались в кулак.

— Тут действительно всё запутано, — вмешалась когтевранка, оглядываясь по сторонам, словно боялась, что их подслушивают. — Отец говорит, если Он вернулся, значит, Он начнёт собирать Пожирателей смерти. И когда наберётся сил — нападёт. Это было бы безумием — снова начать войну, но…

— Ой, ну да, Поттер ведь святой, — закатила глаза Карен, захлопывая зеркальце. — Избранный! Ему просто внимания не хватает, слава приутихла — нужно придумать что-то новенькое. И его свита — везде и во всём ему поддакивают.

Она помолчала, усмехнулась чему-то своему, и продолжила, понизив голос:

— Особенно Каллиста. Крутится вокруг него, как муха вокруг мёда. Уверена, они уже спали. Хочет стать девкой известного Поттера, вот и всё.

Каллиста медленно закрыла дневник, убрала его в сумку и спрыгнула с подоконника. Её туфли глухо стукнули о каменный пол.

— Тебя это не должно волновать, — сказала она тихо, и от этой тишины голоса в коридоре словно притихли.

Карен повернулась к ней с таким видом, будто ждала этого. Её брови взлетели вверх, на губах заиграла та самая ядовитая улыбка.

— Разве? Что, побежишь жаловаться Поттеру? — она скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, что не боится. — Или уже побежала, и он решил не марать руки о таких, как ты?

Саманта и когтевранка отошли в сторону — быстро, синхронно, словно только и ждали сигнала, чтобы не оказаться на линии огня.

— Следи за языком, Карен, — Каллиста сделала шаг вперёд. Голос её всё ещё был тих, но в нём появилась та самая опасная нотка, которую она сама слышала редко. — Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о Гарри.

— А что тут знать? — Карен тоже шагнула вперёд, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые всего шагом. — Ты — дочь предателя крови и бывшего Пожирателя, если верить слухам, а он — просто мальчишка, которому повезло выжить. Вы созданы друг для друга.

— Замолчи, — голос Каллисты дрогнул.

— Что, страшная правда? — Карен наклонила голову, её глаза блестели. — Я не боюсь тебя, Каллиста. Ты думаешь, если ты Блэк, тебе всё сойдёт с рук? Знаешь, что говорят о твоей семейке? Что вы все…

Каллиста не дала ей договорить.

Удар пришёлся в скулу — не магический, самый обычный, человеческий. Карен пошатнулась, но устояла, и в следующую секунду они уже сцепились, как две разъярённые кошки. Пальцы вцепились в волосы, ногти царапали кожу, кто-то из них закричал, а может, оба. Саманта вскрикнула, отскочив к стене, когтевранка выронила учебник.

Каллиста почувствовала, как её голову дёрнули назад, больно, до слёз, но она не отпустила — вцепилась в ворот мантии Карен и рванула на себя. Они рухнули на пол, ударившись плечами о каменные плиты, и только когда где-то над ними раздался громкий, властный голос, обе замерли.

— НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ!

Кассандра Уильямс. Она стояла в трёх шагах от них, растрёпанная, с горящими глазами, и в руках её была палочка — нацеленная прямо на дравшихся. Рядом с ней, бледные и испуганные, жались к стене несколько первокурсников.

— Поднялись обе! — приказала Кассандра, и её голос звенел так, что, казалось, стёкла в окнах задрожали. — Живо!

Каллиста поднялась первой, одёргивая мантию. Из разбитой губы текла кровь, на щеке алела царапина. Карен вставала медленнее — её рука всё ещё сжимала прядь Каллистиных волос, которую она так и не выпустила.

— Я сказала, отпусти! — Кассандра шагнула к ним, и Карен наконец разжала пальцы.

— Она первая начала! — выкрикнула та, указывая на Каллисту дрожащей рукой.

— Мне всё равно, кто начал, — ледяным тоном ответила Кассандра. Её глаза перебегали с одной на другую, и в них Каллиста видела не только гнев, но и что-то ещё — боль, разочарование, страх. — Драка в коридоре. На глазах у младших курсов. Вы обе — к моему кабинету. Немедленно.

— Но, профессор… — начала Карен.

— Немедленно! — Кассандра повысила голос, и в коридоре воцарилась тишина. Даже портреты на стенах притихли.

Они шли молча. Карен — впереди, задрав подбородок, всем своим видом показывая, что ни о чём не жалеет. Каллиста — за ней, чувствуя, как кровь из разбитой губы стекает на подбородок, как саднит щека, как ноет голова там, где вырвали волосы.

Кабинет Кассандры находился в подземельях, рядом с кабинетом Снегга, но выглядел иначе — светлее, уютнее, с фотографиями на стенах и цветами на подоконниках. Сейчас Каллисте было не до уюта. Она села на стул, который мать указала палочкой, и уставилась в пол.

— Объясните мне, — Кассандра закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, скрестив руки на груди. — Что произошло?

— Она назвала Гарри лжецом, — тихо сказала Каллиста.

— Она назвала меня дурой, — перебила Карен.

— Девочки, — голос Кассандры стал чуть мягче, но всё ещё оставался жёстким. — По одному.

Каллиста подняла глаза. Мать смотрела на неё — и в этом взгляде было столько боли, что Каллисте захотелось опустить глаза обратно в пол. Но она не опустила.

— Она сказала, что Гарри врун. Что Министерство право, а Дамблдор и все, кто верит в возвращение Волан-де-Морта, — сумасшедшие. И что мы с Гарри… — она запнулась.

— Что? — тихо спросила Кассандра.

— Что мы спим вместе, — Каллиста выдохнула и вдруг почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Что я хочу стать «девкой известного Поттера».

В кабинете повисла тишина. Карен побледнела, но не отвела взгляд.

— Это правда? — спросила Кассандра, поворачиваясь к ней.

— Я просто… — Карен запнулась, сглотнула. — Я повторила то, что говорят другие.

— Ты повторила грязную сплетню, — голос Кассандры стал опасным. — Вслух. В присутствии других учеников. О своей сокурснице.

— Она первая начала драку! — выкрикнула Карен, указывая на Каллисту.

— А ты — оскорбляла её и её… — Кассандра запнулась, подбирая слово, — друга.

— Вы защищаете её, потому что она ваша дочь! — Карен вскочила, и её голос дрожал — от обиды, от злости, от страха.

— Сядь, — приказала Кассандра. И Карен села. — У нас в школе не должно быть места травле, сплетням и дракам, — медленно проговорила Кассандра, глядя то на одну, то на другую. — Вы обе будете наказаны. Месяц отработок. У меня. Утром, до завтрака.

— Но, профессор! — воскликнула Карен.

— Утром, до завтрака, — повторила Кассандра. — А теперь — вон обе. И чтобы я больше никогда не слышала о подобном.

Карен вылетела из кабинета, даже не взглянув на Каллисту. Каллиста осталась сидеть, чувствуя, как боль в губе пульсирует в такт сердцу.

— Калли, — голос матери стал мягче, почти домашним. — Иди сюда.

Каллиста поднялась, подошла к матери и, когда та обняла её, уткнулась лицом в её плечо.

— Прости, — прошептала она.

— Глупая ты, — ответила Кассандра, гладя её по голове. — Не надо было драться. Она не стоит того, чтобы ты из-за неё портила себе репутацию.

— Я знаю, — Каллиста всхлипнула. — Но я не могла молчать. Она… она гадости про Гарри говорила. И про нас с ним.

— Знаю, — Кассандра поцеловала её в макушку. — Знаю, милая. Но дракой ты ничего не докажешь. Ты только дашь им повод говорить больше.

— А что же делать? — подняла голову Каллиста. — Молчать?

— Нет, — Кассандра улыбнулась, вытирая большим пальцем кровь с её подбородка. — Ты должна жить. И любить. И быть счастливой. Наперекор им всем. Это лучшая месть.

Каллиста кивнула, вытерла слёзы и, постояв ещё немного в материнских объятиях, пошла на урок. В коридоре её ждала Гермиона — Гермиона, которую кто-то позвал, пока они с Карен летели в кабинет.

— Ты как? — спросила Гермиона, оглядывая её разбитое лицо.

— Жить буду, — ответила Каллиста и, взяв подруг под руки, пошагала к лестнице.

Она не оглядывалась. Но чувствовала, что Карен, стоящая в конце коридора с перевязанным платком запястьем, смотрит ей вслед.

И улыбается.

— Точно в порядке? — спросила Гермиона, но уже тише. Каллиста кивнула. — Я отведу тебя к Мадам Помфри.

— Не надо, — попробовала возразить Каллиста. — Я сама...

— Каллиста Блэк, если ты сейчас же не замолчишь и не пойдёшь со мной, я лично попрошу мадам Помфри привязать тебя к койке и держать до тех пор, пока ты не пройдёшь полный курс лечения от глупости.

Каллиста вздохнула и покорилась. Спорить с Гермионой в таком настроении было себе дороже.

Они свернули в боковой коридор, миновали статую одноногой ведьмы и поднялись на второй этаж. Больничное крыло встретило их привычным запахом лаванды и чего-то мятного. Мадам Помфри, как всегда, стояла у своего стола, раскладывая пузырьки с зельями в идеальном порядке.

— Опять? — спросила она, окинув Каллисту быстрым взглядом поверх очков. — Мисс Уильямс, вы, кажется, решили прописаться в этом крыле.

— Драка, — коротко пояснила Гермиона. — Ей нужна помощь.

Мадам Помфри вздохнула, указала на кровать и принялась колдовать — палочка, несколько быстрых движений, и Каллиста почувствовала, как боль в губе и щеке затихает, сменяясь лёгким покалыванием.

— Синяк пройдёт к вечеру, — сказала целительница, накладывая мазь. — Губу заживим быстрее. Но в следующий раз, мисс Уильямс, я не буду столь любезна. Драки — это не то, что я одобряю.

— Больше не повторится, — пообещала Каллиста, хотя сама в это не верила.

Они вышли из больничного крыла через десять минут — Каллиста, чистая и подлеченная, с почти невидимой царапиной на щеке. И тут же нос к носу столкнулись с Роном и Гарри.

Гарри замер. Его зелёные глаза расширились, когда он заметил следы недавней драки — всё ещё заметную припухлость под глазом, прилипшую к щеке полоску пластыря, которую мадам Помфри на всякий случай наклеила.

— Что случилось? — спросил он, и голос его сел. — Кто тебя ударил?

— Карен, — выдохнула Каллиста, но Гермиона уже открыла рот, и остановить её было невозможно.

— Она назвала Гарри лжецом! — выпалила Гермиона, жестикулируя так, будто дирижировала невидимым оркестром. — Сказала, что Министерство право, а Дамблдор — сумасшедший. И что Калли с Гарри...

— Гермиона! — попыталась перебить Каллиста.

— Что они уже спят вместе! — закончила Гермиона, не обращая внимания на подругу. — И что Калли хочет стать девкой известного Поттера!

Рон поперхнулся воздухом. Гарри побелел, потом покраснел, потом побелел снова — и Каллиста увидела, как его кулаки сжимаются.

— Я прибью её, — сказал он спокойно, и эта спокойная злость была страшнее любого крика.

— Уже не надо, — Каллиста взяла его за руку. — Я уже... ну, я ударила её первой.

— Ты? — Рон вытаращил глаза. — Ты ударила Карен? Первой?

— Она сказала про папу. — тихо ответила Каллиста. — Сказала, что папа — предатель крови, пожиратель смерти. Я не сдержалась.

Гарри смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то странное — смесь гнева, нежности и восхищения.

— Ты не должна была, — сказал он.

— Должна, — возразила Каллиста. — За себя. За тебя. За всех, кто не может ответить.

Гермиона, всё ещё раскрасневшаяся от пересказа, взяла Каллисту под руку и повела в Большой зал.

— Хватит разговоров. Идём обедать.

Они сели за гриффиндорский стол. Каллиста уставилась в тарелку, водила вилкой по картофельному пюре, чертила круги, не поднимая глаз. Гарри сидел рядом, молча, не сводя с неё взгляда. Рон, напротив, с таким энтузиазмом намазывал джем на тост, словно от этого зависела судьба всего магического мира.

— И вот, — Гермиона продолжала свой рассказ, не замечая, что Каллиста уже не слушает, — она вцепилась ей в волосы, а Калли — в ворот её мантии, и они упали на пол, прямо в коридоре, на глазах у младшекурсников! А потом прибежала профессор Уильямс и разняла их. И представьте, Карен ещё кричала, что Калли первая начала!

— А кто начал? — спросил Рон с набитым ртом.

— С технической точки зрения — Калли, — Гермиона вздохнула. — Но с моральной — Карен.

Гарри всё молчал. Он смотрел на Каллисту, смотрел на синяк под глазом, на пластырь на щеке, и его пальцы под столом легонько сжали её руку.

— Ты как? — спросил он тихо, так, чтобы не слышали другие.

— Жить буду, — ответила Каллиста, наконец поднимая взгляд от тарелки. — Мама назначила нам отработки. По утрам, до завтрака.

— Вместе? — Гарри нахмурился.

— Вместе с Карен, — Каллиста скривилась. — Месяц. Я буду поливать её завтраки грязной водой из ведра.

— Я хочу на это посмотреть. — Рон усмехнулся. 

Каллиста слабо улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Она снова уставилась в тарелку, водя вилкой по остаткам пюре, и чувствовала, как Гарри не отпускает её руки. Пальцы у него были тёплые, сухие, с загрубевшей от метлы кожей. И в этом прикосновении было что-то такое, от чего Каллисте хотелось закрыть глаза и просто быть — не думать об Амбридж, о Карен, о войне, о сплетнях.

— Всё будет хорошо, — сказал Гарри, словно прочитав её мысли.

— Ты сам в это веришь? — спросила Каллиста.

— Нет, — честно ответил он. — Но я хочу, чтобы ты в это верила.

Каллиста подняла глаза. Гермиона рассказывала Рону о том, как Кассандра выставила Карен из кабинета, а Рон смеялся, давясь тостом. За столом напротив сидели близнецы и что-то оживлённо обсуждали, бросая на Каллисту быстрые взгляды. Джинни перегнулась через стол и шепнула: «Держись».

И тут Фред и Джордж, словно только и ждали этого момента, синхронно поднялись из-за стола, обошли его и плюхнулись на скамью рядом с Каллистой — один слева, другой справа.

— Мы слышали, у тебя были небольшие... неприятности, — начал Фред, заговорщицки понижая голос.

— Небольшие? — перебил Джордж. — Мы слышали, ты разукрасила Карен, как ёлку на Рождество.

— Это она меня разукрасила, — возразила Каллиста, показывая на синяк под глазом.

— Детали, детали, — отмахнулся Фред. — Главное, что ты жива, и у нас есть кое-какой товар для тебя.

— Товар? — Каллиста насторожилась, но уголки её губ предательски поползли вверх. Близнецы умели поднимать настроение даже в самые мрачные дни.

— Видишь ли, — Джордж оглянулся по сторонам и достал из кармана маленькую коробочку, которую тут же спрятал под столом, — мы тут подумали. Наша дорогая Карен в последнее время слишком много о себе возомнила.

— И мы решили, — подхватил Фред, — что ей не помешает немного... как бы это сказать... скромности.

— Что вы задумали? — спросил Гарри, и в его голосе послышалось что-то подозрительно похожее на надежду. — Только ничего такого, за что вас выгонят.

— Мы? — Фред прижал руку к сердцу. — Мы никогда ничего такого не делаем.

— Мы всё делаем с любовью, — добавил Джордж. — К искусству.

Он открыл коробочку. Внутри лежали несколько маленьких, почти незаметных конфет — мятного цвета, с крошечными искорками внутри.

— Это не простые конфеты, — прошептал Фред. — Мы назвали их «Нежданчик специального назначения».

— Одна такая конфета, — продолжал Джордж, — попадая в организм, вызывает... ээ... скажем так, усиленное потоотделение. Но не обычное.

— А какое? — не выдержала Гермиона, которая до этого делала вид, что не слушает, но теперь вся превратилась в слух.

— Коричневое, — с гордостью сказал Фред. — И пахучее.

— Очень пахучее, — добавил Джордж. — Как будто кто-то стащил у Хагрида его любимые носки и закопал их в навозе на месяц.

— И это только начало, — Фред подмигнул. — Вторая конфета — «Хохотунчик». Вызывает неконтролируемый приступ смеха в самый неподходящий момент. Например, когда Амбридж будет её отчитывать.

— А третья... — Джордж вытащил из коробки конфету с розовой глазурью, — третья наша гордость. «Розовая пантера». Назвали в честь одного знакомого... Но не суть. Она меняет цвет кожи на ярко-розовый. На три дня. И никакое заклинание не помогает.

— Мы думали, это отличный способ напомнить Карен о её любимой профессорше, — хором закончили они.

Каллиста смотрела на конфеты, и в голове у неё вертелось сразу несколько мыслей. Первая — что это гениально. Вторая — что это очень, очень, очень неправильно. И третья — что Карен заслужила каждую из этих конфет.

— Вы хотите, чтобы я подсунула их ей? — спросила она.

— Мы хотим, чтобы ты выбрала, — поправил Фред. — Мы можем сделать это сами, но где же радость творчества?

— Ты должна почувствовать вкус мести, — добавил Джордж. — Это очень освежает.

— Я не хочу опускаться до её уровня, — попробовала возразить Каллиста, но голос её звучал неуверенно.

— А это не её уровень, — серьёзно сказал Фред. — Это наш уровень. Уровень Уизли. Мы знаем толк в искусстве мести.

— Подумай, — подхватил Джордж. — Представь её лицо, когда она начнёт... ну, ты поняла.

— Или когда она будет хихикать на уроке у Макгонагалл. Или когда станет розовой, как Амбридж.

Гарри не выдержал и фыркнул. Рон уже давился смехом в кулак. Гермиона, которая сначала хмурилась, теперь смотрела на близнецов с каким-то новым, почти уважительным выражением.

— Я не знаю, — всё ещё колебалась Каллиста.

— Возьми, — сказал Гарри тихо. — Не ради мести. Ради... ощущения справедливости.

Каллиста посмотрела на него. В его зелёных глазах не было злости — только усталая, но твёрдая уверенность в том, что иногда добро должно быть с зубами.

— Хорошо, — сдалась она, забирая коробку. — Но я сама решу, когда и как.

— Конечно, — кивнул Фред.

— Ты художник, — подтвердил Джордж. — А художник всегда знает, когда нанести последний мазок.

— Только смотрите, чтобы вас не поймали, — всё же предупредила Гермиона. — Если Амбридж узнает...

— Амбридж узнает только то, что мы ей позволим, — подмигнул Фред.

Близнецы разом поднялись, оставив Каллисту с коробкой в руках. Она спрятала её в сумку, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое — несмотря на синяк, несмотря на отработки, несмотря на весь этот дурацкий день.

— Ты это сделаешь? — шёпотом спросил Гарри.

— Посмотрим, — так же тихо ответила Каллиста. — Посмотрим.

Она снова взяла вилку, ковырнула остывшее пюре и вдруг почувствовала, что аппетит, пропавший после драки, возвращается.

— Знаешь, — сказала она, накладывая себе добавки, — кажется, я всё-таки немного голодна.

Дни потянулись однообразной чередой — уроки, тренировки, отработки, короткие прогулки с Гарри в промежутках между всем этим. Каллиста привыкла к расписанию, как привыкают к постоянной боли — не переставая замечать её, но научившись жить рядом.

Утренние отработки у Кассандры стали для неё странным оазисом спокойствия среди школьного хаоса.

Каждое утро, в шесть тридцать, Каллиста спускалась в подземелья, где в кабинете Зельеварения уже горел свет. Кассандра, в неизменной мантии, с волосами, собранными в небрежный пучок, встречала её чашкой чая и легкой улыбкой.

— Завтрак, — говорила она, пододвигая к дочери тарелку с тостами. — Ешь, пока никто не видит.

— Мам, это отработка, а не чаепитие, — вздыхала Каллиста, но тост брала.

— Ты права, — Кассандра делала строгое лицо, которое не держалось и минуты. — Тогда иди перебери вон те склянки с крыльями мух. Только осторожно, они кусаются.

Она давала Каллисте смешные, почти бессмысленные задания — пересчитать банки с сушёными травами, протереть пыль с верхних полок, которые сама на минуту зачаровала, чтобы поднять повыше и заставить дочь тянуться. Карен, которая тоже приходила на отработки, отправлялась в противоположный угол кабинета — мыть котлы.

Старые, почерневшие от времени котлы.

Щёткой.

Без магии.

— Профессор, это несправедливо! — возмущалась Карен, когда Каллиста в сотый раз протирала одну и ту же банку. — Мы должны выполнять одинаковые задания!

— Мисс Карен, — Кассандра поднимала бровь, и в её голосе появлялись стальные нотки, — я распределяю задания, исходя из способностей учеников. У мисс Уильямс отлично получается обращаться с хрупкими предметами. А вы, как мне сказали, сильны в... физической работе.

Фред, оказавшийся рядом с кабинетом в один из дней, заглянул внутрь и долго потом рассказывал Джорджу, как Карен, вся в саже, с красным лицом, драила котёл, а Каллиста пила чай с тостами и делала вид, что перебирает склянки.

После уроков, когда солнце клонилось к закату и его последние лучи золотили шпили Хогвартса, Каллиста и Гарри встречались у чёрного входа в замок. Это было их место — неприметная дверь за кухней, через которую редко кто ходил, кроме домовых эльфов да самых шустрых учеников, желавших сократить путь до теплиц. Здесь никогда не было толп, не было Филча с его кошкой и даже Пивз залетал сюда лишь по большим праздникам.

Они гуляли по пустынным коридорам нижних этажей, где эхо шагов разносилось под высокими каменными сводами, а факелы отбрасывали длинные, пляшущие тени. Или, если погода позволяла, выходили к озеру, подальше от любопытных глаз. Вода в это время была тёмной, почти чёрной, и только редкие серебряные блики луны поблёскивали на её гладкой поверхности.

В эти мгновения они почти не говорили. Гарри держал её за руку — крепко, но бережно, как держат самое дорогое, — Каллиста шла рядом, и тишина между ними была особенной. Не той тягостной, будто два одиноких человека заперты в одной комнате и не знают, о чём заговорить. А другой — наполненной всем тем, что не требовало слов.

Иногда Гарри останавливался, смотрел на неё, и в такие моменты Каллиста видела всё — благодарность, нежность, страх, надежду. Она знала, что он не умеет говорить о том, что внутри. Но она научилась читать его молчание. Как книгу, написанную на языке, который понимают только они двое.

— Ты думаешь о войне? — спросил он однажды, когда они остановились у старого дуба, под которым в прошлом году прятались от дождя. Дерево уже потеряло больше половины листьев; оставшиеся — жёлто-красные — цеплялись за ветви, отказываясь падать.

Каллиста посмотрела на него. Вечерний свет окрашивал его лицо в золотистые тона, и очки поблёскивали, скрывая глаза.

— Всегда, — честно ответила она. — Но с тобой я думаю о ней меньше.

Гарри повернулся к ней, и в его глазах — таких зелёных под вечерним небом, почти изумрудных — Каллиста увидела столько всего, что на миг перехватило дыхание. Она заметила, как напряглись его плечи под тонкой тканью мантии, как пальцы, которыми он сжимал её руку, чуть дрожали. Но он не отпускал.

Он наклонился и поцеловал её — легко, почти невесомо, словно боялся спугнуть. Каллиста почувствовала, как её щеки вспыхнули, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— А ты? — спросила Каллиста, когда они отстранились. Ей пришлось сделать глубокий вдох, чтобы голос звучал ровно. — Ты думаешь о войне?

— Каждую ночь, — ответил Гарри. Его голос был хриплым, и Каллиста заметила, как он сглотнул. — Но с тобой... с тобой я могу о ней забыть. На час. Или на два.

Он улыбнулся — той самой кривоватой улыбкой, от которой у Каллисты всегда теплело внутри. Такая улыбка появлялась на его лице редко, только в самые счастливые моменты, и Каллиста берегла её в памяти, как драгоценность.

— Ты лучше любого Патронуса, — сказал он, сжимая её руку. — Отгоняешь дементоров.

— Комплимент, — усмехнулась Каллиста, чувствуя, как по телу разливается тепло. — Запомню.

Каллиста думала о том, что, если бы не эта война, если бы не Амбридж, если бы не сплетни и бесконечные отработки, эти прогулки были бы идеальными. Они могли бы просто идти, молчать, смотреть на звёзды и не бояться, что кто-то увидит их вместе. Не бояться, что завтра всё изменится. Не бояться, что завтра может не наступить.

Но даже так, даже в этой реальности, полной боли, несправедливости и страха, эти прогулки были самым лучшим, что у неё было.

Они остановились у воды. Луна отражалась в озере, разбитая на тысячи серебряных осколков. Гарри обнял её за плечи, и Каллиста прижалась к нему, чувствуя, как его дыхание согревает её макушку.

— Знаешь, — сказала она тихо, чтобы не нарушать тишину, — я всё же боюсь.

— Чего?

— Всего. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Что война начнётся, пока мы здесь. Что мы не будем готовы. Что я не смогу защитить тех, кого люблю.

Гарри ничего не ответил. Он только прижал её крепче, уткнувшись носом в её волосы. Каллиста чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как бьётся жизнь в самом её центре.

— Мы будем готовы, — сказал он наконец. — Я позабочусь об этом.

— Как? — Каллиста подняла голову и посмотрела на него. В отсветах луны его лицо казалось почти белым, но глаза горели — тем самым огнём, который она видела перед его полётом за снитчем, перед битвой с василиском, перед всем, что он делал.

— Не знаю пока, — честно ответил Гарри. — Но найду способ. По крайней мере, мы научим других всему, что мы умеем.

Он помолчал, потом вдруг усмехнулся.

— А пока — пошли. Завтра у нас тренировка, а я ещё не написал эссе по зельям.

— Снегг убьёт тебя, — заметила Каллиста.

— Снегг убьёт нас обоих, — поправил Гарри. — Поэтому давай двигаться.

Она рассмеялась, и смех её разнёсся над озером, разбивая тишину на тысячи маленьких осколков. Гарри взял её за руку, и они пошли обратно к замку — туда, где горели огни, где ждали друзья, где была жизнь. Там, в этих стенах, было страшно, больно, несправедливо. Но там же было и то, ради чего стоило жить.

Каллиста оглянулась на озеро — чёрное, холодное, полное тайн. А потом отвернулась и пошла дальше. Вперёд. Туда, где в окнах замка горел свет.

Незаметно подкралась пятница. Карен, после двух скандальных отработок и письма от родителей, которых Кассандра всё-таки вызвала, стала тише воды, ниже травы. Она здоровалась с Каллистой сквозь зубы, коротко кивая и отводя взгляд в сторону, но больше не распускала язык. Её голос больше не звенел в коридорах с очередной гадостью, а дружки, раньше толпившиеся вокруг неё, куда-то исчезли — то ли почуяли опасность, то ли просто устали от её вечного недовольства.

Но Каллиста не забыла.

Она помнила каждое слово, произнесённое в тот день. Помнила, как улыбка скользила по губам Карен, когда та называла Гарри лжецом. Помнила, как горели её глаза, когда она бросала фразу о «семейке Блэк» — с таким наслаждением, будто смаковала дорогое вино. Помнила и тот момент, когда они упали на пол коридора, и взгляд Карен — сверху вниз, насмешливый, почти торжествующий, пока пальцы Карен вцепились в её волосы, до боли, до слёз. Тогда Каллиста не чувствовала ничего, кроме ярости. Но теперь, спустя дни, ярость ушла. Осталась холодная, спокойная решимость. Она не простила. Она просто ждала подходящего момента.

Гарри, конечно, заметил. Он всегда замечал, когда она о чём-то думала слишком напряжённо.

— Ты не отпустишь это? — спросил он как-то, когда они сидели в библиотеке, и Каллиста, вместо того чтобы читать, сверлила взглядом стену. Его рука накрыла её ладонь — теплая, успокаивающая.

— Не могу, — честно ответила она, сжимая его пальцы в ответ. — Не после того, что она сказала. Не после того, как она смотрела на меня. Там, на полу. Ты не видел её взгляда, Гарри. Она была... рада. Понимаешь? Рада, что может сделать больно.

Гарри молчал долго. Его зелёные глаза, обычно такие живые, сейчас казались потемневшими, почти серыми.

— Тогда действуй, — сказал он наконец, и в его голосе не было осуждения. Только спокойная, твёрдая поддержка. — Я с тобой.

— Я знаю.

В вечером, перед ужином, Каллиста стояла у окна в коридоре третьего этажа и смотрела на звёзды. Её пальцы теребили край мантии, в голове прокручивался план — раз за разом, как заезженная пластинка. За спиной послышались шаги, и она не обернулась. Знала, кто это.

— Ты так и не решила? — спросил Джордж, останавливаясь рядом. Он выглядел почти обычным — если не считать того, что его мантия была накинута на одно плечо, а в руке он держал что-то блестящее, похожее на маленький металлический шарик.

— Решила, — ответила Каллиста, не отрывая взгляда от звёзд.

— И? — Фред появился из-за угла так внезапно, словно вырос из стены. Он был без мантии, в одной рубашке, несмотря на холод, и улыбался той самой улыбкой, которая всегда предвещала неприятности — для кого-то другого, разумеется.

— Сегодня, — Каллиста наконец повернулась к ним.

Фред и Джордж переглянулись. В их взглядах, всегда таких весёлых и беспечных, сейчас читалось что-то новое — уважение. Они видели перед собой не просто подругу брата, не просто ученицу, с которой можно шутить. Они видели союзника.

— И что у нас на повестке? — спросил Джордж, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Тот самый набор, или новый рецепт?

Каллиста засунула руку в карман мантии и вытащила маленькую коробочку — ту самую, деревянную, с выжженным на крышке цветком. Близнецы узнали её.

— Розовая пантера, — сказала она, открывая крышку. Внутри, на бархатной подушечке, лежали три конфеты. Одна — мятная, с крошечными зелёными искорками. Вторая — ярко-жёлтая, с чёрной полоской посередине, как у пчелы. Третья — розовая, покрытая сахарной глазурью, почти неотличимая от обычных леденцов из «Сладкого королевства». — Нежданчик. И хохотунчик. Всё вместе. За один вечер.

— Жестоко, — одобрительно протянул Фред.

— Справедливо, — поправил Джордж.

— И то, и другое, — закончила Каллиста, закрывая коробку и пряча её обратно в карман. — Сегодня у неё будет самый длинный вечер в жизни.

Фред усмехнулся и протянул ей тот самый блестящий шарик, который вертел в руках Джордж.

— Держи. Это на случай, если забудешь конфеты. Или если захочешь... разнообразия.

— Что это? — Каллиста взяла шарик и поднесла к глазам. Он был тёплым на ощупь и слегка пульсировал, как живой.

— Назовём это... дополнительным сюрпризом, — загадочно сказал Джордж.

— Бросишь под её стул, и через пару минут она начнёт чихать, — пояснил Фред, не скрывая довольной улыбки. — Громко, долго и с зелёным дымом из носа. Эффектно, но безопасно. Наши родители протестировали на себе. Папа чихал три часа, мама до сих пор вспоминает с улыбкой.

Каллиста хотела спросить, при чём тут родители Уизли — но решила, что некоторые тайны лучше не раскрывать. Она сунула шарик в другой карман, кивнула близнецам и развернулась, чтобы уйти.

— Калли, — окликнул её Фред. Она остановилась. — Ты уверена?

Она обернулась. В его голосе, обычно таком беспечном, сейчас слышалось что-то другое — не сомнение, нет. Забота.

— Уверена, — ответила она. — Она заслужила.

— Тогда удачи, — сказал Джордж, и оба близнеца одновременно улыбнулись — той самой улыбкой, которая значила: «мы с тобой, что бы ни случилось».

Каллиста улыбнулась в ответ и растворилась в полумраке коридора. На часах было четверть одиннадцатого. У неё было время.

Ужин в Большом зале прошёл как обычно — шумно, многолюдно, с привычным гвалтом голосов и звоном посуды. Над столами витал запах жареного мяса, свежего хлеба и тыквенного сока, и даже сквозь щели между слизеринцами и когтевранцами пробивалось тепло. Каллиста сидела на своём обычном месте между Гарри и Гермионой. Перед ней лежал кусок хлеба — она жевала его, не чувствуя вкуса, и жевала, и жевала, пока хлеб не превратился в безвкусную, сухую массу.

Она ждала.

Каждый раз, когда Карен поднимала голову от тарелки — та сидела за гриффиндорским столом через несколько человек от них, в окружении своих немногочисленных подруг, — Каллиста опускала глаза. Каждый раз, когда кто-то из друзей пытался заговорить с ней, останавливала их жестом — коротким, почти незаметным, но твёрдым. Гермиона хмурилась, Рон теребил край мантии, Гарри молчал, но Каллиста чувствовала его взгляд — тёплый, обеспокоенный, внимательный.

— Ты бледная, — шепнул он, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось её уха. — Может, не сегодня?

— Нет, сегодня, — ответила Каллиста, и её голос прозвучал ровно, даже холодно.

Она не была уверена, правильно ли поступает. Где-то глубоко внутри — там, где жила та самая Каллиста, которую мать учила быть выше мелочных обид, — шевелился червячок сомнения. Но она заглушила его. Карен заслужила. За каждое слово. За каждый взгляд.

Когда ужин подошёл к концу и ученики начали подниматься из-за столов, Каллиста глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы, сжимавшие край скатерти, побелели. «Спокойно», — сказала она себе. — «Всё продумано. Ничего не пойдёт не так».

Она поднялась и медленно, стараясь не привлекать внимания, направилась к Карен. В ушах шумело — от собственной крови, от далёких голосов, от того, что происходило внутри.

Карен сидела, уткнувшись в «Ежедневный пророк», и делала вид, что не замечает приближающейся Каллисты. Её пальцы, державшие газету, чуть дрожали — она заметила, она всё замечала.

— Карен, — позвала Каллиста, останавливаясь напротив.

Подруги Карен — две бледные девицы с одинаково напомаженными губами — переглянулись и, не говоря ни слова, отодвинулись по скамье. Им не нужны были проблемы.

Та подняла голову. В её глазах застыла настороженность — не страх, нет, скорее раздражение. «Что тебе нужно?» читалось в этом взгляде.

— Что? — спросила она, и в её голосе послышалось ледяное спокойствие.

— Я хотела извиниться, — сказала Каллиста, и эти слова дались ей тяжело. Не потому, что она была неправа. А потому, что извиняться перед Карен было всё равно что извиняться перед королевой. Но нужно было, чтобы та поверила. Чтобы расслабилась.

Карен удивлённо моргнула. Такого она не ожидала. Её брови взлетели вверх, и на мгновение Каллиста увидела на её лице что-то похожее на растерянность.

— Проехали, — буркнула она и уже хотела снова уткнуться в газету, но Каллиста не уходила.

— Хочешь конфету? — Каллиста засунула руку в карман и вытащила маленькую мятную конфету в блестящей обёртке. — Мама дала. Говорит, от головной боли помогает.

Карен взяла конфету, подозрительно осмотрела её, повертела в пальцах. Маленькая, аккуратная, ничем не примечательная. Пахло мятой и чем-то ещё — сладким, приторным. Каллиста затаила дыхание. Если откажется — всё пропало.

Но Карен, оглянувшись на подруг, не решилась бросить конфету обратно. Каллиста предлагала мир. При всех. Отказаться — значит показать себя дурой.

— Ладно, — сказала Карен и, развернув обёртку, сунула конфету в рот.

Каллиста улыбнулась — вежливо, почти дружелюбно — и развернулась, чтобы вернуться за свой стол. Спина была прямой, шаги — уверенными. Только пальцы, спрятанные в кармане, дрожали мелкой дрожью.

— Ты сделала это? — Гарри смотрел на неё расширенными глазами, когда она опустилась на скамью.

— Только что, — спокойно ответила Каллиста, беря в руки вилку и начиная ковырять остатки пюре. — Конфету с «Нежданчиком».

— Я не заметил, как ты её подменила, — восхитился Рон, его веснушчатое лицо выражало смесь уважения и страха.

— Поэтому ты не будешь шпионом, — отрезала Гермиона, но в её глазах плясали чёртики. — Ты бы и бомбу на столе не заметил, если бы она лежала у тебя на тарелке.

— Эй! — возмутился Рон, но все засмеялись.

Они сидели и ждали. Минута. Другая. Третья. Каллиста смотрела на свои пальцы, сжимавшие вилку, и считала удары сердца. Раз. Два. Три.

Карен жевала конфету, делала глоток сока и снова уткнулась в газету. Всё как обычно.

«Может, не сработало», — подумала Каллиста. — «Может, Фред и Джордж промахнулись».

И тут Карен побледнела.

Не так, как бледнеют, когда видят что-то страшное, а так, как бледнеет свеча, когда её задувают. Быстро. Бесповоротно.

Потом покраснела — щёки налились краской, будто кто-то вылил на неё ведро розовой краски.

Потом вскочила, опрокинув стул. Газета упала на пол, кружка с соком полетела следом, расплёскивая лужицу оранжевой жидкости. Карен прижала руки к животу и пулей вылетела из Большого зала, даже не оглянувшись.

По залу пробежал шумок. Кто-то смеялся, кто-то удивлённо перешёптывался, кто-то просто пожимал плечами. Невилл, сидевший рядом с Роном, вытаращил глаза и повернулся к ней.

— Что с ней? — спросил он, переводя взгляд с Каллисты на дверь, за которой исчезла Карен.

— Конфета была с сюрпризом, — ответил Джордж, подходя к их столу с таким видом, будто только что выиграл в шахматы у Дамблдора. Фред шёл за ним, улыбаясь во весь рот.

— Она ещё вернётся, — заметил Фред, потирая руки. — Розовая пантера у нас на сегодня. Завтра — хохотунчик.

— По одному, — решила Каллиста, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Пусть мучается. Спокойно. Методично. Без лишней жестокости.

— Ты жёсткая, — уважительно сказал Фред.

— Я справедливая, — поправила Каллиста.

Они вышли во двор, где вечерний воздух был свежим и прохладным. Луна только начинала подниматься над деревьями, и её свет заливал землю серебром. Гарри взял Каллисту за руку — легко, будто проверяя, не исчезнет ли она.

— Это было жестоко, — сказал он, и в его голосе не было осуждения. Только усталое понимание.

— Было, — согласилась Каллиста, глядя на звёзды.

— Справедливо?

— В самое яблочко.

Гарри усмехнулся, покачал головой и притянул её к себе — обнять, уткнуться носом в её волосы, вдохнуть знакомый запах.

— Я люблю тебя, — сказал он, и его голос был приглушённым, почти неслышным. — Даже когда ты мстительная.

Каллиста обняла его в ответ, прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце — ровно, сильно, как у того, кто не привык сдаваться.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она. — Даже когда ты безрассудный.

Они пошли по пустому коридору, держась за руки. Их шаги эхом разносились под каменными сводами, и в этой тишине было что-то успокаивающее — будто весь мир замер, чтобы дать им немного времени только для себя.

А где-то наверху, в одной из ванных комнат Хогвартса, Карен смотрела в зеркало на своё отражение — бледное, с чёрными кругами под глазами, с розовеющей кожей — и думала о том, что, может быть, не стоило связываться с Каллистой Уильямс. Ни на этой неделе. Ни на следующей. И, возможно, до конца года.

Впрочем, у неё будут другие заботы. Например, перестать быть розовой.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.
Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))