41. Время
Их спальное место заставило её улыбнуться. Это хорошо. В последнее время было слишком мало причин для улыбки.
Они нашли самые маленькие матрасы, которые только были в доме. Матрасы находились в гостевой спальне наверху. Не было другого способа, чтобы спустить их вниз, кроме как сбросить с лестницы. Первый они перекинули через перила, и матрас с громким грохотом приземлился в холле, подняв облако пыли. Гермиона перегнулась через поручни, чтобы взглянуть. Она подавила фырканье от того, насколько глупо выглядел матрас без постельного белья, шлепнувшийся на пол прямо посреди величественного дома покойного Люциуса Малфоя. У Драко была идея получше, как спустить второй матрас на первый этаж. Оглядываясь назад, она должна была предвидеть это. Он схватил её за талию, не обращая внимания на протестующий визг, потянул вниз, чтобы положить на матрас рядом с собой, и оттолкнул их. Они спустились вниз, натыкаясь на каждую ступеньку на своём самодельном плоту. Второй матрас скользнул в фойе и, мягко перевернувшись, остановился рядом с первым. Драко выглядел слегка самодовольным.
Гермиона всё ещё лежала на спине. Она закрыла глаза рукой и засмеялась.
— Не могу поверить, что ты только что это сделал.
Он приподнялся над ней, держась на локтях.
— Хочешь повторить? — внезапно спросил он довольно серьёзно.
Гермиона перестала улыбаться, вдруг осознав, что его тело находится прямо над её, хотя он держал свой вес на руках.
— Я думаю, хватит нам матрасового сёрфинга на сегодня.
Драко помог ей подняться, а затем она помогла ему перетащить матрасы и разные постельные принадлежности в библиотеку.
Они соорудили спальные места на расстоянии нескольких метров друг от друга, но достаточно близко к камину, в окружении стопок книг, которые она с энтузиазмом взяла почитать. Если бы нужно было подобрать подходящее слово для описания обстановки, это было бы «уютно».
И «романтично», предположила она. Но это слово подразумевало слишком много ожиданий.
***
Приём пищи в поместье был небольшим приключением. Люциус Малфой (Первый) был тем, кто, по мнению Гермионы, придумал блестящий метод хранения секретных запасов еды.
Люциус Первый был заведомо непопулярен как среди чистокровных, так и среди маглов, с которыми он общался в Англии шестнадцатого века. Последний факт, несомненно, был причиной первого. Не помогло появившееся множество слухов о его отказе от брака с королевой Елизаветой, и было сказано, что он проклял монарха, обладающего такой сильной властью, что она не видела никого в роли своего супруга, кроме Люциуса. Всё это звучало довольно неправдоподобно, но ведь это были Малфои, нельзя знать всё наверняка о них.
В любом случае, после этих событий Люциус вёл скрытную жизнь. Он был уверен, что ожидающая его осада или казнь не за горами. Хотя для волшебного дома не было проблемой на время изолировать себя от внешних опасностей, доступ к пище и другим предметам первой необходимости в конечном итоге стал проблемой. Маглы часто ошибались, полагая, что волшебный народ может наколдовать всё, что им угодно. Так действовали только определённые заклинания, которые не творили материальный результат, а большинство других требовали определённых физических компонентов желаемого вами предмета, которые должны были быть изначально. Вот почему кладовые и бытовые хранилища в домах волшебников традиционно имели одни из самых сильных охранных чар в доме. В противном случае запас сахарной пудры мог исчезнуть, если бездумный сосед имел склонность создавать с помощью магии миндальное песочное печенье без необходимых ингредиентов поблизости. Невозможно создать что-то из ничего, и, к сожалению, никто ещё не придумал, как превратить мебель в пудинг. Во всяком случае, пудинг без деревянных щепок.
Люциус Первый вынашивал идею спрятать запасы магически консервированной еды в месте, куда никто (кроме, возможно, специалистов по истории искусства) не мог заглянуть, — в картинах. Портреты были настолько привычной вещью в величественных домах волшебников, что никто не думал о них много. Отец Драко, последний Люциус, оценил идею своего тёзки. С годами он пополнял коллекцию, поэтому Гермионе и Драко не приходилось полагаться исключительно на блюда Тюдоров, такие как жареный лебедь, голова кабана и запечённый поросёнок, которые заставляли желудок бунтовать.
Зато были более привычные блюда, такие как: жареный цыплёнок, фрукты с сыром, пироги. А на одной яркой картине, где был изображён пьяный Септимус Малфой в белой тоге, сидящий на чёрном зарядном устройстве, — шесть бутылок изумительного красного вина. Всё это было намного аппетитнее тех консервов, которые они привезли с флота. В более недавнем дополнении библиотеки был изображён покойный Люциус Второй, сидящий в кресле с хрустальным графином бренди поблизости.
— Жаль, что мы не можем поместить в картину что-то более сложное, чем мясо, картофель и алкоголь, — размышляла Гермиона.
Она заговорила с набитым едой ртом, глядя на хмурого, нарисованного маслом Люциуса. Драко, похоже, не возражал против отсутствия у неё манер, потому что он был так же голоден. Однако по тому, как он ел, нельзя было этого сказать: Драко был из тех людей, которые могли съесть всю еду, разговаривая с вами, и вы даже не заподозрите, что он вообще ел.
Гермионе, напротив, приходилось время от времени останавливаться, чтобы вытереть пальцы и убедиться, что еда не застряла в зубах. Они пили из гранёных хрустальных бокалов, которые, вероятно, стоили больше, чем вся семейная коллекция китайского фарфора Молли Уизли. На обеденной тарелке остался один кусок хлеба, взятый из натюрморта в фойе. Они оба потянулись к нему одновременно.
— Возьми ты, — сказала Гермиона, подталкивая к нему тарелку. Она была хорошо знакома с мужским аппетитом и тем огромным количеством еды, которую Гарри и Рон регулярно поглощали за один присест.
— Есть ещё. Я пойду и возьму.
Гермиона вытерла руки о джинсы.
— Подожди, я пойду с тобой. Я хочу посмотреть, как ты это делаешь.
Сразу за библиотекой была картина покойной Нарциссы Малфой на семейном пикнике Блэков. Это был необычный пикник, учитывая, что на заднем фоне было что-то вроде шатра, а домашние эльфы толкали тележки с выпечкой и газированным розовым напитком. Нарцисса выглядела молодо, вероятно, моложе, чем они были сейчас. Она стояла на солнце в лазурной мантии и с кружевным зонтиком в руках, чтобы прикрыть свою бледную кожу. Хотя сцена была праздничной, она не выглядела счастливой.
— Она выглядит обезумевшей, — прошептала Гермиона, чувствуя себя неловко. Ночная прогулка по коридорам за едой внезапно показалась менее захватывающей. Она остро осознала, насколько темно за пределами маленького участка света от их фонаря.
Драко с любопытством рассматривал картину.
— Я никогда не видел картину такой. Это произведение принадлежит моей матери. Она добавила его в нашу коллекцию, когда вышла замуж за моего отца. Её написали по случаю восемнадцатилетия Нарциссы. Обычно она очень счастлива.
— Спроси её, — предложила Гермиона.
— Мама, что-то не так?
Картина Нарциссы Малфой ответила сыну, но не очень дружелюбно. Её лицо казалось почти гротескным: рот широко приоткрылся в долгом мучительном вопле. Но звука не было. А затем, как анимация, которая прошла своим чередом, она вернула своё прежнее беспокойное выражение лица, теперь снова выглядя как обычно.
Волоски на шее Гермионы встали дыбом. Не было ничего необычного в том, что картины вели себя странно, но всё же не было смысла задерживаться в тёмном коридоре.
— Давай возьмём еду и пойдём, — предложила она Драко.
Ей пришло в голову, что, вероятно, тоже следует сказать что-нибудь утешительное и правильное, но она чувствовала, что более значимые и, возможно, более красноречивые слова были ей просто недоступны. Её неполноценный мозг не мог объединить варианты «Прости, ты, должно быть, скучал по ней» и «Я знаю, что она очень тебя любила» в подходящее предложение. Хорошо, что Драко в любом случае не был сентиментальным человеком. Он приготовился забрать еду, закатав рукав своего джемпера. Гермиона чувствовала его колебания.
— Было ли больно, когда ты делал это раньше? — спросила она. Гермиона была потрясена, подумав, что ему на самом деле может быть больно.
— Нет, — сказал он, — но заклинание требует небольшую плату, когда пользователь взаимодействует с магией. Психологически кажется, что ты сунул руку в тёмную глубокую воду, не зная, что плавает внутри неё...
Тёмная магия. Поместье было пропитано ею. По сути, она не могущественнее Света, но, как известно, управлять магией легче, когда человек смог вызвать и овладеть ею. Обратной стороной, конечно же, было то, что Тёмная Магия никогда не применялась без ущерба для заклинателя.
Гермиона наблюдала, как Драко очень медленно сунул руку в картину, погружая сначала только кончики пальцев. Она увидела поблекшую Тёмную Метку на бледной коже его руки и поразилась тому, что осталась совершенно равнодушной, увидев её. Может быть, её текущее психическое состояние повлияло на обычную реакцию на метку? Она продолжала смотреть на запястье, пытаясь вызвать воспоминания о страхе, панике и потерях, которые она связывала с Мосморде в течение многих лет. Воспоминания остались, но чувства поблекли, как и татуировка. Тёмная Метка когда-то так много значила: это был символ, чтобы связывать и контролировать сторонников Волдеморта, а также терроризировать и истреблять остальных людей.
Драко заметил, что она смотрит на татуировку.
— Она не может навредить тебе, Киска, — сказал он, и в его голосе была такая нехарактерная нежность, что у неё не хватило духу сказать ему, что это не метка её взволновала.
Он снова использовал это прозвище. Драко не пользовался им какое-то время, но потом она подумала, что последние недели не предоставили им много возможностей для обмена нежностями.
— Я знаю, — ответила Гермиона.
Чтобы доказать это, она положила руку ему на запястье, где была размещена татуировка. То, что она чувствовала, было едва уловимым, но необычным. Потоки магии стекали по его руке, по сути, от него в картину. Такова цена магии, потому что она никогда не давала ничего просто так.
Он подпитывал чары.
Взаимодействие Драко с картиной не отражалось на холсте, но, вытащив руку, он вытянул две большие булочки и слегка раздавленный лимонный пирог. Как и вся остальная еда, которую он извлёк ранее, она была такой свежей, как если бы домашние эльфы приготовили её несколько часов назад. Гермиона внимательно вгляделась в тележки на картине и действительно увидела пустое место на одной из них, откуда была взята еда. Она старательно избегала смотреть на тревожную и неподвижную фигуру Нарциссы.
— Впечатляющее, — сказала Гермиона.
Он переместил две булочки в правую руку, чтобы разделить пирог на две части.
— Сработает, если попробую я?
— Пожалуйста, — он стоял очень близко к ней, поэтому Гермиона была рада, что у неё была причина оставить между ними некоторое расстояние, подойдя к картине.
Она прижалась к изображению рукой. Всё, что она чувствовала — это холст и неровности высохшей масляной краски.
— Дерьмо. Полагаю, это очередная хитрость Малфоев?
Он поиграл бровями и съел половину пирога. Его самодовольство заставило его выглядеть на десять лет моложе. Они вполне могли вернуться в школу. Гермиона хитро посмотрела на него.
— К чему ещё у тебя есть доступ в этом доме? Половина комнат заперта.
— В доме нет места, куда бы я не мог попасть. Как и ворота, ни одна дверь в поместье не может быть заперта для члена семьи, который хочет её открыть.
— Но тут нет палочек?
— Есть двенадцать неиспользованных палочек, но они находятся в семейном хранилище в Гринготтсе. Здесь я хочу найти портключ.
Сердцебиение Гермионы участилось.
— Где он находится?
— У меня есть несколько предположений.
Они возвращались в тёплую библиотеку, Гермиона освещала путь факелом, а Драко нёс хлеб. Позади них тьма заполняла каждую часть коридора, которую они покидали. Драко обогнал девушку и первым вошёл в библиотеку.
Гермиона остановилась в дверном проёме, хмуро глядя в темноту, из которой они только что вышли.
Рон однажды сказал ей, что боязнь темноты заключается не столько в том, что в ней есть, сколько в склонности человеческого разума представить, что там находится. Именно эта склонность давала боггарту его силу. Довольно часто, чем дольше смотришь в темноту, тем больше начинаешь видеть, как всё сливается. Вот так плащ на двери в спальню превращается в призрака, когда гаснет свет.
Сейчас она смотрела на одну такую... фигуру. Чем дольше она смотрела, тем больше она была похожа на сгорбленный силуэт, медленно приближающийся к ней по коридору. Гермиона посветила в его сторону и не удивилась, обнаружив, что коридор пуст, но неприятное ощущение осталось с ней.
***
По ночам ей снились кошмары. Вернее, их можно квалифицировать как таковые.
Как ещё можно назвать сновидения, в которых за вами гонятся монстры, а людей разрывает на куски? Гермиона вспомнила, как давным-давно жаловалась Гарри на то, какими скучными были её сны и как мало она помнила о них после пробуждения. Гарри снились приключения, опасность и кончина Волдеморта. Гермионе снилось, как она забывала сдавать домашние задания профессору Снейпу, а потом, несколько лет после школы, как она забывала вовремя возвращать документы в Министерстве, и её увольняли.
Сейчас же ей снилось, что она стоит на коленях на полу в ярком месте без стен и потолка. Она была спокойно сосредоточенной на том, чтобы засунуть вывалившиеся органы Падмы обратно в тело своей подруги. Это было похоже на магловскую игру в хирурга, только наоборот. Не было маленького красного указателя, чтобы сообщить Гермионе, когда она неправильно вставила орган. Гермиона из сна не пострадала. Она была грозной и решительной. Она закончила свою работу, и после выполнения ужасной задачи в ней оставалось достаточно человечности, чтобы приготовить чашку чая и заверить всех, что всё скоро станет лучше.
— Это пройдёт, — прошептала она себе. Или, возможно, Падме.
Красивые, сияющие миндалевидные глаза Падмы были широко открыты, а тело разорвано от шеи до пупка. Шедевр для любителей анатомии человека. С таким же успехом она могла быть трупом из могилы, который внимательно изучал сам Франкенштейн. В настоящее время Падма была в сознании и смотрела на Гермиону с искренним любопытством, пока работа продвигалась. Её тёмные чернильные волосы рассыпались веером, как будто их так уложили.
Гермиона работала методично, потому что у неё не было другого выхода. Она подняла печень, взвесив орган в руках. Люди, которые никогда не видели человеческую печень, часто удивлялись тому, какая она большая и плотная.
— Я скучаю по школе, — сказала Падма. Она бы вздохнула, вот только Гермиона ещё не вернула лёгкие на место. — Никто не пытался съесть тебя в школе.
Гермиона остановилась, чтобы взглянуть на свою подругу, скептически приподняв бровь.
— В какой школе ты училась?
— Хорошо, хорошо, — уступила Падма. — Я думаю, опасностей намного больше, когда ты близкий друг Гарри Поттера. Остальным было намного легче.
— Ты знаешь, какая наиболее частая причина смерти детей-магов в возрасте до шестнадцати лет? — спросила Гермиона.
— Я полагаю, та же, что и у магловских детей — несчастные случаи?
Легкие Падмы надувались и сдувались, пока Гермиона держала их в руках. Её сердце билось в руках девушки.
Гермиона кивнула.
— Да, но несчастные случаи из-за волшебных действий, а не падения с дерева, крушения велосипеда или утопления в семейном бассейне. Мы говорим о смерти, расчленении и постоянной инвалидности из-за магии.
Падма пожала плечами, отчего её внутренности в наполовину пустой полости немного сдвинулись.
— Магия может быть изменчивой.
— Магические родители и школы очень пренебрежительно относятся к безопасности, — сказала Гермиона. Она порылась в груде органов и мембран рядом с ней, гадая, не пропал ли желудок Падмы. Нет, он был там. — Хотя, если подумать о Фреде и Джордже Уизли, не уверена, что Молли могла сделать что-либо, чтобы уберечь их. Это чудо, что хотя бы один из них выжил.
Гермиона вернула желудок на место. Как и все другие органы, он снова прирос к Падме.
— Как насчет тебя? — спросила Падма.
— Что насчет меня?
— Будешь ли ты небрежно относиться к безопасности своих детей?
— У меня нет детей.
— Пока нет, но будут.
— Я не знаю, Падма, — сказала Гермиона с некоторым недоверием. — Ты думаешь, сейчас подходящее время, чтобы заводить детей?
— Мм, — сказала Падма, наблюдая, как Гермиона вставляет почки на место. — Это не так. И тебе придётся нелегко.
— Что, отца не будет на семейной фотографии?
— Ваши сыновья умрут, а затем умрёт Драко, и тогда ты останешься одна.
Гермиона остановилась, держа в руках клубок кишок.
— Мальчики? Откуда ты знаешь, что у меня будут сыновья? Откуда ты это знаешь?
— Все, кого ты любишь, умрут. И в конце концов, ты тоже захочешь умереть.
— Зачем ты говоришь это мне? — прошептала Гермиона. Она посмотрела на свои руки, только сейчас заметив, что они залиты кровью по локти. Она уронила часть подвздошной кишки, которую держала в руке. — Ты бы никогда не сказала мне такого...
Падма села, из-за чего некоторые органы вывалились из неё.
— Я ничего тебе не говорю, Гермиона. Я мертва.
***
...Я мертва.
Гермиона почувствовала твёрдые руки Драко на своих плечах, заставившие её проснуться. Она резко выпрямилась, широко открыв глаза и дрожа.
— Тебе приснился сон, — сказал он ей хриплым от сна голосом. Он сидел на корточках возле её постели. В комнате было почти темно. В камине были только догорающие угольки. Взглянув на постельное белье Драко, она обнаружила смятые простыни и раскрытую книгу. Перед тем, как заснуть, он читал энциклопедию зелий. — Это опять была Патил?
...Я мертва.
Она смогла только кивнуть. Один и тот же сон, но он всё время заканчивался по-разному, и всегда до того, как Гермионе удавалось снова собрать всю Падму.
— Уже третью ночь подряд. Не хочешь об этом поговорить?
Нет. Ей не нужно было ему отвечать. Он чувствовал её сопротивление.
Некоторое время они молчали. А потом Драко встал. Большую часть дня он носил чёрную рубашку и длинное шерстяное пальто Амарова. Но он переоделся в выцветшую серую толстовку с капюшоном до того, как они легли спать. Он прошёл через комнату и взял бренди своего отца с ближайшей картины, остановившись у стола, чтобы взять пустой бокал из-под вина.
Драко сел на край её матраса и наполнил стакан.
— Выпей это.
— Сейчас только раннее утро, — сказала она в знак протеста, хотя, по правде говоря, она понятия не имела, сколько сейчас времени.
— Никогда не бывает слишком рано, чтобы напиться, — авторитетно сказал он.
Она всё равно колебалась.
— Это помогло Забини, — в его голосе было слышно нетерпение. Гермиона почувствовала укол вины. Бедный, измученный мужчина просто хотел спокойно поспать всю ночь. Всю последнюю неделю он регулярно переворачивал дом в поисках портключа.
Она выпила, закашлявшись, когда горящая жидкость потекла по её горлу. Он налил ей ещё один стакан. Она снова всё проглотила. А затем он сел на пол рядом с её матрасом и сказал ей лечь ещё раз. Только когда она подчинилась, он подтянул колено и уперся в него подбородком, закрыв глаза.
— Я хочу забыть, — сказала Гермиона. Она смотрела на потолок с замысловатыми карнизами.
— Если не считать магии или удара по голове, нет ничего, что могло бы заставить тебя забыть, — ответил он, всё ещё не открывая глаз. — То, что ты пережила, станет частью тебя. Ты станешь сильнее.
— Поэтому ты такой стойкий? Что с тобой случилось? Что тебе пришлось пережить, чтобы стать... таким? — она не хотела, чтобы «таким» прозвучало презрительно, но было уже поздно забрать слова назад.
Он нисколько не обиделся. Его глаза даже не открылись.
— Я настолько отличаюсь от того, каким ты запомнила меня в школе?
«И да и нет» — подумала Гермиона. Маленькие хулиганы иногда превращались в мужчин, которые использовали свою власть и влияние для устрашения. С таким отцом, как Люциус, были все шансы, что яблоко не упадёт далеко от дерева. Но кто мог предположить, что соблазн магловских технологий и науки привлечёт Драко, словно зов сирены? А может, это не так уж и удивительно? Любопытство было мощной движущей силой, и она могла себе представить, как Драко был заинтересован запретным, униженным и инопланетным миром, который существовал параллельно его собственному. Люциус мог бы с таким же успехом поставить большой знак над всем магловским: «Опасно! Не исследуй!»
— Я полагаю, не так уж и сильно отличаешься, — сказала она. — И ты ошибаешься, есть ещё кое-что, что может заставить меня забыть.
Его глаза открылись, и на этот раз он выглядел удивлённым.
— Ещё бренди?
Гермиона точно знала, что с ней происходило в тот момент. Повторялся инцидент у бассейна на корабле. К сожалению, осознание этого не означало, что она воздержится от использования Драко, чтобы помочь себе забыть. Может быть, она просто использовала свою травму как предлог, чтобы позволить своим желаниям стать реальностью?
Его было трудно удивить, но она сделала это, наклонившись, взяв его за щеку рукой и притянув его лицо ближе, чтобы поцеловать. Бренди натощак, конечно, очень помогал. Она была воодушевлена, но больше всего ею двигала потребность на мгновение очистить свой разум от видений мертвой и страдающей Падмы. Поцелуй был мягким и неуверенным. Драко был пассивен, позволяя ей самой изменять угол и глубину. Он не оттолкнул ее, но и отвечать не стал.
— Поцелуй меня, — попросила она. Гермиона зажала его нижнюю, а затем верхнюю губу между своими, пытаясь заставить его открыть рот.
— Это то, чего ты хочешь? — сказал он ей в губы. Кроме их губ и руки Гермионы на его лице, никакой другой частью тел они не соприкасалась. Гермиона подумала, что это было сделано намеренно, хотя, если она ещё раз вытянет шею, она может потерять равновесие, свалиться с матраса и упасть ему на колени. Теперь он сидел на полу, скрестив ноги.
— Да, — ответила она. — Чего хочешь ты?
— Я хочу, чтобы ты снова была собой, прежде чем мы попытаемся это сделать.
Она поцеловала скулу, а затем место чуть выше его брови, где был шрам, оставшийся после его единоличного захвата «Утренней звезды».
— Вот что это — восстановление.
Она поцеловала его переносицу, прежде чем перейти к его шее, которая была частично закрыта грубой тканью толстовки. Днём он помылся и пах просто чудесно.
— Скажи мне, чего ты действительно хочешь. Не для меня, а для себя.
Он был не из тех, кому нравится, когда играют в игры с ним. Перемена в нём захватывала дух: от сонливости к тревоге всего в одно мгновение. Он схватил её за подбородок, сдерживая поцелуй. Его хватка была не жёсткой, но и не нежной. Драко заговорил ей в ухо, его теплое дыхание и щетина скользили по чувствительной коже прямо под мочкой уха.
— Гермиона Грейнджер, то, что я хочу сделать с тобой, не поспособствует твоему психическому благополучию в данный момент и требует твоего полного участия. Ложись, поспи, а утром мы сможем поговорить обо всех вещах, которые я хочу.
Её сердце бешено забилось в груди. Дикий страх подкрадывался ближе. Она не хотела, чтобы он приближался.
— Я хочу того же... — услышала она себя, и ей стало ужасно неловко. — Ну, сейчас не всё, только кое-что...
— Кое-что? — спросил он, приподняв бровь. — Расскажи мне.
— Тебе не нужно выглядеть таким изумлённым.
— Извини, — сказал он, хотя выглядел так же удивлённо. Он сменил позу на более расслабленную. — Скажи мне, чего ты хочешь, и я решу, получишь ли ты это.
Он был властным придурком. Но она подумала, это может быть шансом, чтобы проверить истинность её желаний. «К чёрту самоуважение» — решила она. Гермиона наклонилась вперёд и зашептала ему на ухо, её лицо было такого красного оттенка, как волосы семейства Уизли.
Закончив, она села на свой матрас и уставилась в сложенные на коленях руки. О, он был достаточно жестоким придурком, чтобы притвориться, будто обдумывает её предложение. После бесконечного количества времени, как Гермионе показалось, он попросил её освободить место на матрасе и залез к ней.
«О боже, — подумала Гермиона, — Может, это всё-таки была плохая идея?»
Она задрожала, почувствовав его руки на пуговицах своей рубашки.
Он остановился.
— Всё в порядке, — заверила она. — Пожалуйста, продолжай.
— Пожалуйста, продолжай? — повторил он немного недоверчиво. — Не уверен, что когда-либо получал такое мотивирующее приглашение.
Она повернула голову и уткнулась горящим лицом ему в плечо.
— Драко.
— Закрой глаза, — предложил он. Она так и сделала, не увидев улыбку на его лице.
Расстёгивание её рубашки заняло слишком много времени. Он специально не торопился. Когда с пуговицами было покончено, он распахнул рубашку и обнажил её кожу. В библиотеке было прохладно, но не холодно, благодаря огню в камине. Тем не менее по её коже побежали мурашки, соски сжались. Было слишком поздно беспокоиться об изъянах своего тела, которые у неё были, как и у любой другой женщины. Она и Драко уже давно это пережили.
Она могла различить его медленное, ровное дыхание. Он ничего не делал, только смотрел. Её груди болели и ныли от недостатка прикосновений. Но он даже не думал до них дотронуться, и она точно знала, почему: она просила не об этом. Проклятый Драко и его склонность к точности.
Гермиона задержала дыхание, когда он поднял и поднёс руку к её подбородку. Осторожно потянул вниз, чтобы открыть её рот, а затем он, к её удивлению, погрузил в него большой палец, чтобы смочить. Затем он провёл влажным пальцем по её подбородку, между грудей, мимо пупка, оставляя мокрый, покалывающий след вплоть до пояса штанов, которые она носила. У Гермионы закружилась голова.
— Дыши, Киска, иначе ты потеряешь сознание. На этот раз плохих снов не будет, обещаю.
Он лёг рядом с ней и поцеловал её. О, это было безумие. По сравнению с ним, её поцелуи выглядели детскими. Он раскрыл её рот, язык, не торопясь, исследовал рот лёгкими размашистыми прикосновениями, от которых ей захотелось большего. И, возможно, Драко был гением в соблазнении, заставивший её жаждать той самой мужской силы, которая ранее нанесла ущерб.
И пока она отвлекалась, он расстегнул ей штаны (одной рукой) и стянул вниз молнию. К тому времени, когда его пальцы скользнули по лобку под нижним бельём, она выгибала бёдра, чтобы встретить его руку и усилить контакт. Теперь она была уверена, чего хотела, и это было так близко, так близко, и да, она забывала все ужасы, которые случились раньше.
— Ещё? — спросил он напротив её рта.
— Да.
Он скользнул одним пальцем вниз, тронув её именно там, где она хотела больше всего.
Гермиона ахнула.
— Я... Ох...Ох.
— Ты мокрая. Ты это хочешь мне сказать? — его голос был низким, дразнящим и, если возможно, даже более возбуждающим, чем то, что делала его рука.
Она хотела сказать, что не уверена, но ладно, «мокрая» подходит. О Боже. Это действительно происходило.
— Всё ещё хочешь большего?
— Да.
Он добавил второй палец и использовал подушечки, чтобы потереть её маленькими лёгкими кругами. Драко наблюдал за ней, меняя движения пальцев так, чтобы заставить её стонать, дергаться и извиваться, давая ей больше, а затем сдерживаться, так, что она за считанные минуты превратилась в извивающийся клубок желания. Однако он был далеко не равнодушным. Она чувствовала, как он прижимается к её бедру своим членом.
— Пожалуйста... — Она была так близко.
Он захватил её рот своим обескураживающим, отвлекающим поцелуем, в то время нежно вводя в неё один палец. Гермиона разорвала поцелуй, издав протестующий звук. Она немедленно сцепила ноги вместе, поймав его руку. Они договаривались не об этом.
— Всё в порядке. Я не причиню тебе вреда.
Нет, он бы не ранил её, но глупый повреждённый разум мешает им обоим, заставляя её паниковать и отступать. Она всё испортит. Опять.
— Мы можем это сделать, — заверил он её. — Вместе.
И это было именно то простое использование местоимения «мы», вместо «ты», которое позволило взглянуть на вещи с новой точки зрения. Дело было не только в ней. Она была не одинока в своём желании. Он был рядом с ней. Они были партнёрами.
Гермиона расслабила ноги, и он поспешил начать медленно двигать пальцем внутрь и наружу, иногда сгибая его, чтобы исследовать её. Это заставило её ахнуть.
— Ты такая мягкая. Такая хрупкая. Я могу оставить на твоём теле синяки, даже не пытаясь...
Она могла сказать, что немного теряла его из виду. Его голос был хриплым, дыхание более резким, а слова не такими чёткими и связными, как обычно.
— Я не мягкая, — возразила она.
— Нет. Не вся ты, — признал он. Он ввёл в неё второй палец. — Видишь? Вот оно — восхитительное сопротивление.
Гермиона немедленно схватила его за руку, останавливая движения. Было немного больно. Давление стало неприятным, удовольствие уменьшилось. Она отвернулась от его ищущего рта.
Драко внимательно наблюдал за этим, даже когда убрал пальцы, хотя они всё ещё зависли над той частью её тела, которой ему так хотелось коснуться. Когда она взглянула на него ещё раз, его лицо выражало нежность.
— Как долго ты была с Уизли?
— Я... Мы никогда не встречались, но несколько раз мы были близки.
— Был ли ещё кто-нибудь?
— Нет. Только Рон.
О, Боже. Вот оно. Она полагала, что это было неизбежно. В конечном итоге он должен был выяснить, как обстоят дела. Хотя ответ на вопрос, была ли она когда-нибудь с мужчиной, не должен вызывать у неё стыда (особенно в её возрасте). К счастью, он не стал продолжать эту тему.
Он прижался к ней пальцами, на этот раз сильнее, двигаясь быстрее и беспорядочно меняя давление и скорость, пока она не начала извиваться и разочаровываться из-за невозможности предсказать, что он будет делать дальше. Она чувствовала приближение, нарастающее, уже совсем близко. Даже если этого не произойдёт, путешествие к этому моменту того стоило. Все остальные заботы исчезли. Она была сосредоточена на своей потребности погрузиться в момент, забыв обо всём остальном.
— Пожалуйста...
Губы Драко прижались к её виску. Его свободная рука скользнула под её спину, так что он держал её рядом с собой, в то время как другая его рука была занята. Она была рада за такой якорь, потому что знала — крушение неизбежно.
— Скажи мне, чего ты хочешь, — сказал он суровым голосом.
— Ты знаешь, — возразила она.
— Скажи это, — скомандовал Драко, он был жесток, замедляя движение руки. Его пальцы скользили по её гладкой, припухшей плоти.
Она застонала, её бедра отрывались от кровати, а руки цеплялись за простыни.
— Драко...
— Скажи это.
Гермиона думала о том, как она, должно быть, выглядит для него в этот момент. Тело обнажилось, её кожа выглядела золотистой в свете огня от камина, грудь быстро поднималась и опускалась, спина выгнулась, пальцы ног поджались, выражение её лица было болезненным и напряжённым. Картинка. Её собственный воображаемый образ казался ей эротичным, и она поразилась его силе. Если он не продолжит, ей придётся закончить начатое самой прямо на его глазах.
— Пожалуйста, заставь меня кончить, — попросила она, отбрасывая всякий стыд.
Он послушался, казалось, точно зная, как ей нравится, чтобы к ней прикасались. Раньше всё было исследованием и экспериментом. Академическая часть её мозга считала издаваемые ею звуки нелепыми. Они были первобытными и животными. Она посмотрела сквозь ресницы и увидела выражение его лица. Казалось, он совсем не считал её смешной. Драко пробежался взглядом по её лицу, груди и, наконец, остановился на быстрых движениях своей руки в её штанах. И именно это привело её к краю — вид Драко, наблюдающего, как он прикасается к ней.
Её оргазм был, ну, разочаровывающим, учитывая издаваемые ею звуки в преддверии. Она скорее взорвалась внутри, чем разлетелась на части. Драко высвободил руку и отпустил её, когда Гермиона свернулась клубочком и задрожала. В этот момент он больше не прикасался к ней, и она была этому рада, потому что не смогла бы справиться с касаниями.
Это... Она... Освобождение приходило волнами, и это было похоже на самый странный, самый волнующий, чудесный вид беспокойства. Она могла чувствовать внутренние сокращения, быстрые, в стремительной последовательности, а затем они ослабли, так что она смогла развернуться и распластаться на матрасе. И, конечно же, Драко Малфой был опытным сексуальным гением, который знал, что именно в этот момент ему нужно было прижать её ближе к теплу своего тела, когда она расплакалась.
Мерлин, помоги ей, она не хотела плакать, но во вселенной не было силы, которая могла бы остановить её порыв. Гермиона была совершенно уверена, что никогда в своей жизни так сильно не плакала. Это были громкие, долгие, жалкие рыдания, исходившие из глубин её души. Было такое сильное чувство освобождения. Не полное облегчение, но всё же огромное. Драко держал её в своих руках, перекинув ногу через её. Он молчал, потому что он не был пустословным человеком. Он был твёрдым, безопасным и надёжным. И это всё, что имело значение.
***
Фигура, которая стояла и слушала возле библиотеки, продолжила двигаться вперёд, остановившись только тогда, когда с ней заговорил портрет молодой Нарциссы Малфой.
— Оставьте их в покое! — взмолилась Нарцисса с зонтиком в руке, на её лице было выражение сильной боли. — Я не говорила им, но, пожалуйста, умоляю вас! В этом доме было уже столько смертей. Он мой сын, я...
Нож пронзил полотно. Посередине разорванного холста осталась зияющая дыра, и больше не было слышно мольбы.