13
Вечера на их уединённой усадьбе всегда были тише, чем сама тишина. Стоило выйти на балкон второго этажа, где тёмные перила холодили ладони, а тёмное поле, простиравшееся до горизонта, поглощало все звуки, — и казалось, что мир сузился до этого дома, до этих двух людей внутри.
Том выходил сюда каждый вечер. Ему нравилось стоять, слегка опершись на перила, и смотреть на бесконечные пустоши, что начинались сразу за их двором. Солнце садилось рано, и теперь, когда тёмное небо вбирало в себя редкие тусклые звёзды, он просто смотрел. Даже не думал — мысли медленно текли в голове, не зацепляясь за сознание и не оставляя следов. Он мог стоять так долго, пока плечи не начинало слегка знобить, и сквозняк, пробирающийся через распахнутую дверь, не заставлял кожу покрываться мурашками.
Габриэль обычно не мешал ему. Иногда тихо проходил мимо, бросал через плечо:
— Не простудись, — и исчезал в своей комнате, как будто был уверен, что Том его услышал.
Но Том действительно не слышал. Не хотел слышать. Эти минуты были чем-то вроде личного ритуала — ни уроки, ни книги, ни заботы о завтрашнем дне сюда не проникали. Только холодные перила, тёмное небо и медленно тающий в груди покой.
В один из таких ночей ветер был особенно колючим. Том заметил, что его пальцы покраснели от холода, но всё равно остался на балконе. Он редко позволял себе забываться, но если забывался — то до конца.
Том проснулся позднее обычного. Сквозь занавески уже пробивался бледный осенний свет, и в комнате стоял тихий, холодный утренний воздух, пропитанный запахом выстуженной за ночь древесины. Голова ощущалась слегка тяжёлой, будто в неё кто-то незаметно положил камешек, но мальчик не придал этому особого значения. Он зевнул, медленно потянулся и, скинув с себя одеяло, соскользнул босыми ногами на прохладный пол.
Каменная лестница, ведущая вниз, привычно скрипнула под его лёгкими шагами. В доме стояла мягкая утренняя тишина, нарушаемая лишь приглушённым звоном посуды на кухне. Из приоткрытой двери тянуло ароматом горячего хлеба и запахом подогретого сливочного масла.
Габриэль, как всегда, уже был на ногах. Когда Том появился в дверях кухни, юноша заметил, что мальчик встал позже обычного, но ничего не сказал, лишь чуть приподнял бровь. Том выглядел собранным: чистая рубашка, волосы аккуратно уложены привычным образом — за это Габриэль нередко подшучивал над ним, называя «сэром». Но сегодня в этом безупречном облике было что-то чуждое. Лицо казалось бледнее обычного, взгляд — тяжелее, движения — чуть ленивыми, как будто всё вокруг происходило сквозь сон.
— Доброе утро, Габриэль, — протянул Том, зевая и садясь на стул.
— Доброе утро, — юноша поставил перед ним тарелку с горячим завтраком, задержав взгляд на лице мальчика. — Всё хорошо?.. — прозвучало неуверенно.
Том удивлённо приподнял бровь, глядя прямо в его внимательные глаза:
— Конечно. А что может быть не так?
Габриэль ещё пару секунд изучал его, потом покачал головой, сдержав желание коснуться лба. Он молча пододвинул кружку с чаем. Том сделал первый осторожный глоток, чувствуя, как горячая жидкость приятно согревает горло и словно чуть проясняет голову. На кухне было тепло, за окном по-прежнему тихо лежало поле, и этот мир казался таким спокойным, что даже лёгкая тяжесть в голове казалась пустяком.
После завтрака дом снова наполнился тишиной, нарушаемой лишь отдалённым стуком ветра в ставни. Габриэль и Том поднялись в кабинет для занятий. Высокие книжные стеллажи, стол с ровными стопками пергаментов и открытая карта магических миров — всё казалось привычным, спокойным, почти ритуальным.
Том сидел за широким письменным столом, склонившись над толстой тетрадью. За окном тянулись холодные осенние поля, над которыми низко висели свинцовые облака. В камине потрескивали тонкие поленья — звук, который наполнял дом тёплой пустотой.
— Сегодня, — начал Габриэль, закрывая за собой дверь кабинета и привычно отряхивая с ладоней пыль старой книги, — поговорим о магических расах. Не о драконах и единорогах, они хоть и редки, но всё же существа, а о тех, кто... ближе к нам, разумен, но далёк от людей. Министерство признаёт несколько основных видов, но этого недостаточно, чтобы понимать мир. Волшебник, который знает меньше, всегда проигрывает тому, кто знает больше.
— Я и не собираюсь проигрывать, — тихо, но отчётливо произнёс Том, и перо в его пальцах скользнуло по бумаге.
Юноша прошёлся вдоль стола, бросив беглый взгляд на Тома. Мальчик выглядел привычно собранным: волосы аккуратно зачёсаны, рубашка ровно застёгнута, но взгляд был чуть затуманенным, а пальцы будто ленивее обычного держали перо.
— Магические расы, — продолжил Габриэль, — живут рядом с людьми, но стараются не так часто пересекаться с ними. И первая из них — гоблины.
Он раскрыл книгу, развернув её к Тому. На гравюре изображалось жилистое существо с длинными пальцами и недоброй усмешкой.
— Гоблины — мастера металла. Их работа — это всегда искусство. Именно они создают лучшие волшебные клинки и украшения. А ещё они хранят золото, но не для других, а для себя. Для волшебников — работают, но помни: гоблин никогда не считает, что продал своё творение. Он лишь... сдал его на хранение, — голос Габриэля был спокоен и ровен, будто он делился знанием, которое сам усвоил давно и окончательно. — Потому споры о собственности на артефакты с ними бесконечны.
Том кивнул и аккуратно вывел в тетради: «Гоблины. Мастера металла. Не доверяют людям». Буквы вышли чуть кривыми, и он нахмурился, но писать дальше не перестал.
— Следующие — великаны. Когда-то они были хозяевами гор, но теперь их становится всё меньше. Люди вытеснили их, а сами великаны предпочли драки вместо союза. — Габриэль остановился у камина, положил ладонь на спинку кресла и чуть нагнулся к Тому. — Говорят, когда два великана ссорятся, снег с гор сходит лавиной. Но больше всего они боятся собственного вымирания.
Том попытался представить себе такого великана. Получилось плохо: мысли то и дело уплывали. Он почувствовал, как веки тяжелеют, и чуть встряхнул головой, заставляя себя вернуться к тетради.
— Водяные народы, — продолжил Габриэль, — это отдельная история. Люди их зовут русалками, но на самом деле они куда разнообразнее. Северные — суровые и страшные, кожа серая, волосы как водоросли. Озёрные — наоборот, могут быть красивы, а их песни — магия, которая заманивает к себе.
Том машинально зарисовал волнистую линию, похожую на волосы русалки, и подумал, что вода в их пруду перед домом теперь кажется куда глубже, чем раньше.
— Кентавры, — голос Габриэля стал тише, — жители лесов, смотрят на людей сверху вниз, хоть и по росту порой ниже великанов. Их интересует не война и не золото. Они читают звёзды. Не карты, не книги, а само небо. Для них это — ответы на все вопросы.
Он повернулся к окну. Серая дымка, заволакивающая поля, отражала его профиль. Том смотрел на него и думал, что голос Габриэля похож на шелест страниц старой книги, которую можно слушать бесконечно.
— И, наконец... — юноша чуть помедлил, — есть те, кого общество магов считает проклятыми. Вампиры. Оборотни. Полукровки. Их жизнь трудна, они вечно на грани между своим миром и нашим.
Том повёл пером, буквы разъехались, и он незаметно потер лоб. Мысли стали вязкими, как мёд.
— В списке Министерства можно встретить ещё домовых эльфов…— задумался Габриэль.
Том поднял глаза, прищурился:
— Домовые эльфы. Их сила — в магии без палочки, но они же подчиняются хозяевам. Почему?
Габриэль чуть улыбнулся, будто ожидал этого вопроса.
— Хороший вопрос. Домовой эльф — уникальное существо. Он не просто подчиняется хозяину из-за традиции. Их магия… связана с хозяином.
— Связана как? — уточнил Том, сжав перо в пальцах.
— Домовые эльфы не могут жить без магии, — пояснил Габриэль. — И эта магия для них — хозяин. Точнее магия дома, в котором проживает хозяин. Они не просто служат человеку из-за страха. Они… питаются магией дома, к которому привязаны.
Перо Тома скользнуло по бумаге быстрее. Он не поднимал головы.
— То есть… их подчинение — это не цепь, а условие выживания, — тихо проговорил он. — А если освободить эльфа, но не дать ему нового источника магии?..
— Если он не найдёт другой источник магии… эльф умирает, — кивнул Габриэль. — Поэтому свобода для них — не всегда счастье, а иногда и приговор.
Том задумался, водя пером по строчке. В глазах мелькнул холодный интерес, словно он пытался просчитать что-то невысказанное.
— Значит, эльфы — не просто слуги. Они зависят от нас настолько, что готовы умереть ради магии… — произнёс он, не то спрашивая, не то утверждая.
— Именно так, — подтвердил Габриэль. — И это делает их расу… одновременно уязвимой и вполне грозной.
Том сделал короткую пометку на полях: «магия = жизнь».
Габриэль перевернул страницу фолианта и на мгновение замолчал, задумчиво глядя в окно, будто в памяти всплыло что-то личное.
— Домовые эльфы… редко бывают непослушными, — заговорил юноша медленнее. — Их природа — служить. И всё же… иногда встречаются исключения.
Том сразу поднял взгляд от тетради, настороженно прислушиваясь к перемене в голосе юноши.
— Исключения?
— Да… — Габриэль чуть усмехнулся, но улыбка вышла усталой. — У моего… старого знакомого был домовой эльф. Абсолютно нетипичный. Вместо того чтобы безропотно выполнять приказы, он постоянно пытался вмешаться в жизнь хозяина. Иногда — даже против воли.
— Вмешаться? — Том нахмурился. — Эльф же не может ослушаться приказа.
— Не может, — согласился Габриэль. — Но он находил… лазейки. Этот эльф постоянно пытался «спасти» его от опасностей, которые видел повсюду. Иногда даже устраивал… неприятности. Вредил, чтобы уберечь. Например, однажды он заблокировал портал, чтобы он не отправился в поездку, где его ждали неприятности. Или испортил зелье, чтобы тот не смог участвовать в эксперименте, который казался опасным.
Том медленно приподнял бровь, затаив странную смесь интереса и недовольства:
— И что, это сработало?
— Иногда, — тихо ответил Габриэль. — Но чаще приводило к проблемам. Человек… тогда злился. Эльф пытался защитить его по-своему, но мир не прощает таких странных проявлений воли. Для других эльфов он был почти сумасшедшим.
— И что с ним стало? — голос Тома был слишком спокойным, но пальцы сжали перо крепче.
— Умер... — после паузы сказал Габриэль. — Необычный, упрямый… но был тем, кто искренне заботился о другом человеке.
В комнате повисла тишина. Том медленно записал несколько слов в тетрадь: «Уникальные — опасны и полезны».
— Так что, — подытожил Габриэль, — даже среди рас, которые кажутся полностью предсказуемыми, иногда рождаются… исключения. И они способны изменить судьбу хозяина, даже если тот об этом не просил.
Том продолжал водить пером в тетради, делая аккуратные записи. История о странном эльфе была короткой, но зацепила его. Габриэль редко говорил о своём опыте — почти никогда. Он всегда казался замкнутым, будто отрезанным от собственного прошлого.
Мальчик медленно поднял глаза, глядя, как юноша, опершись локтем о стол, смотрит куда‑то в окно, будто видит не серое утро за стеклом, а что‑то далёкое.
«Он ведь вспомнил это не просто так, — мелькнула мысль. — Это часть его жизни. Настоящая.»
В груди Тома что‑то странно потеплело. Он почувствовал удовлетворение, почти гордость — словно ему доверили крошечный кусочек чужой тайны. Не полную историю, конечно, но достаточно, чтобы ощутить себя ближе.
Он откинулся на спинку стула и позволил себе короткий, почти незаметный вздох.
Габриэль, заметив его взгляд, слегка улыбнулся — коротко, как всегда, и тут же вернулся к объяснениям про магические расы, словно ничего не произошло. А Том молча сделал пометку в тетради, но в голове всё ещё повторял:
«Он рассказал это мне. Только мне».
Холодный осенний ветер ударил в лицо, едва они вышли из портала на тихую улицу Лондона. Влажный запах камня и дыма стелился между домами, пробирая до костей. Том машинально сжал пальцы на руке Габриэля сильнее обычного — ладонь юноши была тёплой.
— Держись ближе, — тихо сказал Габриэль, поправляя шарф на его шее.
Том в ответ лишь кивнул и упрямо выпрямился. Он всегда старался идти ровно, не показывая усталости, но Габриэль чувствовал — шаги стали чуть короче и дыхание тяжелее.
У дверей школы поток тёплого воздуха окутал их, когда массивная дверь скрипнула, пропуская внутрь. Полированный пол холла отражал свет люстр, а высокие окна защищали от серой мороси, что стелилась над городом.
— Хорошо, — привычно сказал Габриэль, чуть наклоняясь к мальчику. — Я вернусь за тобой через два часа.
Том нахмурился, слегка закатывая глаза.
— И чем ты только занимаешься всё это время? — голос звучал чуть насмешливо, но в нём была заметна хрипотца.
— Гуляю по Лондону, — спокойно ответил Габриэль, усмехнувшись. — Иногда захожу за продуктами, которые в нашей деревне не купишь. Иногда — в библиотеку. Иногда просто пью кофе. Разве два часа одиночества — трагедия для такого серьёзного джентльмена?
Мальчик хмыкнул, отвернулся, будто и не собирался отвечать, и направился по коридору к своей аудитории. Но перед тем, как скрыться за дверью, на мгновение остановился и обернулся — короткий взгляд, в котором смешались привычная сдержанность и что-то почти… просящее.
Габриэль задержался у входа ещё на секунду, провожая его глазами. Что-то в этом взгляде оставило лёгкий холод под рёбрами, но он отогнал мысль, шагнул обратно в моросящий город и натянул шарф плотнее.
Аудитория для занятий рисованием была просторной и светлой, с высокими окнами, откуда в утренние часы падали косые полосы солнца, делая пыль в воздухе почти золотой. Пол был старый, деревянный, с царапинами и пятнами от пролитой краски, которые давно стали частью его узора. Вдоль стен стояли старые шкафы с банками гуаши и масла, ящиками с карандашами и углём. У окна высились гипсовые фигуры: яблоки, кубы, цилиндры, бюсты, торсы, а на подоконниках скучковались глиняные вазы с трещинами.
Том вошёл первым, как всегда. Он любил приходить раньше не потому, что ему нравилась сама школа — нет, это была лишь необходимость. Он хотел быть первым во всём, и пунктуальность помогала держать эту невидимую дистанцию между ним и остальными.
Мальчик быстро выбрал мольберт, где свет падал идеально: объект будет чётко виден, и можно будет работать точно. Сегодня в центре комнаты на деревянном постаменте стоял гипсовый торс. Свет от окна ложился сбоку, выделяя рельеф грудной клетки, впадины под рёбрами, мягко уходящие в тень.
— Доброе утро, Том, — мягко произнесла мисс Брукс, появляясь за его спиной. Её голос всегда был ровным, будто она пыталась никого не напугать. — Сегодня попробуем объём через свет и тень. Уголь и широкие штрихи.
— Доброе утро, мисс Брукс, — вежливо ответил Том, уже доставая из папки бумаги аккуратный белый лист. Он тщательно разложил карандаши и угольки, каждый на своём месте.
Вскоре начали подтягиваться остальные дети. Сначала Эмма, чуть запыхавшаяся, с красными щеками от утреннего холода и волнистыми рыжими волосами. За ней ввалился Чарли, громкий, как всегда, с мятой бумагой под мышкой.
— Опять первым, Том? — с полуухмылкой бросил Чарли, едва не опрокинув табурет. — Ты что, живёшь тут?
Том повернулся и вежливо улыбнулся, как будто ему приятно это слышать.
— Просто пришёл пораньше, чтобы всё приготовить, — ровно ответил он.
Внутри же скользнуло холодное, почти ленивое презрение. Чарли был неаккуратен, шумен и никогда не заканчивал работу вовремя. Такие, как он, всегда останутся в хвосте.
Эмма подошла к своему мольберту рядом. Она бросила на Тома короткий взгляд — с лёгким ожиданием, будто хотела, чтобы он заметил её старания. Он кивнул ей вежливо, хотя видел, как дрожит её рука, когда она закрепляет лист на планшете.
Мисс Брукс хлопнула в ладоши:
— Начинаем. Смотрите внимательно на свет и тень. Не торопитесь, сначала крупные пятна. Том, попробуй не слишком аккуратно — уголь любит смелость.
Он кивнул и взял уголь. Широкая чёрная линия легла на белую бумагу, оставляя след, который легко растушевался пальцем. Том сконцентрировался. Сначала силуэт, потом крупные пятна тени. Он видел, как свет ломается на линии груди, как тень прячется в углублениях.
— У меня плечо выходит слишком узким… — тихо спросила Эмма, склонившись к нему.
Он обернулся и, сохраняя вежливость, показал на её рисунке:
— Да, здесь угол слишком острый. Если смягчишь линию, будет объёмнее.
— Спасибо, — облегчённо улыбнулась она.
Том кивнул, но внутри отметил: «Она всё равно не поймёт, как уловить форму. Смотрит глазами, но не видит».
Класс постепенно погрузился в тишину. Слышен был только скрип карандашей и мягкий шорох бумаги. В углу зашуршала щётка — кто-то чистил ластиком пятно. Воздух пах углём и старой бумагой.
Том выводил линии уверенно и быстро. Он не спешил ради скорости — просто видел, как ложатся тени. Его фигура постепенно оживала, словно гипс собирался соскочить с постамента.
Чарли, как всегда, шепнул:
— У меня вообще ерунда какая-то…
— Смотри на свет, — сказал Том, не отвлекаясь. — И на то, где тень исчезает.
Он чувствовал, как приятно быть тем, к кому обращаются за советом, но в глубине души знал: все они слишком медленные, слишком шумные, слишком обычные.
К концу занятия класс выглядел уставшим. Эмма тёрла руки, оставляя на пальцах следы угля. Чарли махнул рукой на свой рисунок и усмехнулся, но Том уже аккуратно складывал свои карандаши в идеальном порядке.
Шум в классе постепенно стихал. Ребята суетились, спешно собирая карандаши и бумагу, смеялись и переговаривались. Том медленно и аккуратно убирал свои вещи, словно не торопился покидать кабинет. Он не суетился, как остальные — и это уже выделяло его.
Эмма, сияя, подошла к нему, сжимая в руках свой неровный рисунок.
— Можно взглянуть на твой? — спросила она, едва сдерживая восторг.
Том вежливо кивнул и развернул лист. Девочка ахнула, как и ожидалось. Внутри у него скользнула тёплая волна удовлетворения. Он умел скрывать её, но каждый раз, когда кто-то восхищался им, он ощущал своё превосходство.
— Ты, наверное, дома много тренируешься, — заворожённо сказала Эмма.
— Иногда, — спокойно ответил Том, будто его успех был совершенно обыденен.
К ним подошёл Чарли, тоже разглядывая его работу через плечо Эммы.
— Ну, ты точно когда-нибудь станешь известным, — сказал он с восхищением.
Том сдержанно улыбнулся.
— Всё дело в наблюдательности, — произнёс он.
Том говорил вежливо, но внутри чувствовал, что между ними пропасть. Они могли пытаться сколько угодно, но никогда не дотянутся до его уровня.
Класс постепенно пустел. Мисс Брукс подошла к нему, держа в руках несколько листов.
— Том, твой набросок получился лучше всех, — сказала она с довольной улыбкой. — Я бы хотела оставить его для завтрашней демонстрации.
— Конечно, мисс Брукс, — ответил он без тени удивления.
Похвала казалась естественной — она принадлежала ему по праву. Мальчик аккуратно сложил оставшиеся вещи, надел пальто и вышел из класса, не спеша. По лестнице он спускался один, наблюдая, как остальные ребята шумно выбегают на улицу, смеются, сталкиваются друг с другом. Том улыбался им, когда на него обращали внимание, но внутри испытывал лёгкое презрение.
Холл школы был шумным и тесным. Люди толпились возле массивных дубовых дверей, впуская в себя холодный вечерний воздух. По полу из серого камня стучали каблуки, звенели детские голоса, кто-то громко смеялся, кто-то ругался, таща за собой непослушного младшего брата. Родители, старшие братья и сёстры приходили за детьми; подростки постарше, освобождённые от занятий, прохаживались по коридору с видом владельцев жизни, обмениваясь ленивыми шутками. В воздухе смешались запахи мокрой одежды, старой бумаги и мела.
Том, спускаясь с верхнего этажа, сразу заметил Габриэля. Тот стоял у стены, как будто вовсе не принадлежал этому шумному, обыденному месту. Его длинное чёрное пальто было расстёгнуто, полы слегка колыхались от сквозняка. Белая рубашка свободного кроя с чуть расстёгнутым воротом и идеально сидящие классические чёрные брюки делали его похожим на персонажа из другой, более изысканной жизни. Простота его одежды казалась нарочито элегантной.
Том замер на верхней ступеньке лестницы. Ему даже не нужно было подходить ближе, чтобы увидеть, как юноша мгновенно притягивал внимание. Вокруг Габриэля уже крутились две дамы, словно стайка жадных акул. Их улыбки были липкими, голоса — слишком высокими, смех — фальшивым.
Он разговаривал с ними так, будто уделял внимание каждой. Вежливые кивки, лёгкие шутки, мягкая улыбка — и женщины таяли, словно стояли под первым майским солнцем. Даже старшеклассники, проходившие мимо, бросали на него любопытные взгляды.
Том крепче прижал сумку к груди. Он спускался медленно, гордо выпрямившись. Его лицо, и без того бледное, казалось почти прозрачным в свете высоких окон. Но он не позволял себе ни сгорбиться, ни торопиться. Каждый его шаг был осторожным, но исполненным достоинства.
Когда до пола оставалось всего несколько ступенек, мальчик на секунду остановился, наблюдая. В груди кольнуло раздражение: чужое внимание к Габриэлю было неприятным, почти обидным. Его губы невольно сжались в тонкую нитку. Ему хотелось подойти ближе, встать рядом, чтобы все поняли, что не стоит их беспокоить. Но Том заставил себя сделать вид, что он спокоен и собран.
Наконец мальчик сошёл с лестницы и осторожно кашлянул, привлекая внимание.
Две дамы вздрогнули и резко обернулись.
— Ох! — выдохнула одна, полная женщина лет тридцати. На ней было укороченное зелёное пальто из толстой шерсти, а на голове красовалась крошечная шляпка с большой жемчужной брошью. — Какой милый ребёнок!
Вторая дама была её полной противоположностью: длинная, вытянутая, с узким лицом и огромными глазами. Её длинную шею оплетал пёстрый трёхцветный шарф, из-за которого она казалась ещё более журавлиной. Она тоже улыбнулась, чуть склонив голову набок.
Том вежливо склонил голову.
— Извините, я не хотел вас напугать, — сказал он ровно и учтиво.
Полная дама ахнула, умиляясь, и тронула его за плечо.
— Боже, какой воспитанный мальчик!
Том чуть смущённо опустил взгляд, хотя внутри ощущал привычную гордость.
— Как всё прошло? — спросил Габриэль, уже протягивая руку за его сумкой, чтобы освободить мальчику руки для пальто.
— Прекрасно, — непринуждённо ответил Том, надевая верхнюю одежду. — Мой рисунок забрали для демонстрации на завтра.
Он быстро скосил глаза на женщин, чтобы убедиться, что они всё слышат. Габриэль, уловив это движение, едва заметно улыбнулся и погладил мальчика по голове, как это делал иногда — жест, который Тому казался одновременно покровительственным и приятным.
— Так чудесно, — произнёс он тепло. — Ты превзошёл себя.
Дамы растаяли ещё больше, и Том почувствовал, как раздражение снова кольнуло его: они смотрели на Габриэля так, будто его внимание было наградой.
— Что ж, мне пора, — неожиданно сказал юноша, мягко отстраняясь. — Был рад поговорить. До свидания, леди.
Женщины, разочарованно переглянувшись, отошли, а Габриэль легким движением подтолкнул Тома к дверям. Они вышли из холла на холодный вечерний воздух, оставив за спиной шумную, суетную толпу.
Сумерки уже прятали улицы под тяжёлой синей вуалью. Фонари горели тускло, ещё не привыкнув к зимней тьме, и их свет расплывался в лужах. Воздух пах снегом и сырым асфальтом, от которого поднимался пар. Машины с гулом проносились по дороге, оставляя за собой шлейф из брызг и выхлопов, и Габриэль держал ладонь на плече Тома, направляя его в сторону обочины.
— Знаешь, — произнёс он вполголоса, как будто разговор был не очень важен, — я подумал… Может, заскочим в кафе? Там, за углом, есть тихое место. Подают горячий шоколад и булочки с корицей.
Том прижал к себе сумку и медленно покачал головой.
— Нет. Я хочу домой. — Голос был вежливым, но глухим, будто мальчику не хотелось даже говорить.
Габриэль взглянул на него внимательнее. Щёки у Тома казались почти белыми, губы сухими. Он двигался слишком осторожно, будто каждая ступенька на тротуаре требовала сосредоточенности.
— Хорошо, — мягко сказал юноша. Он не спорил. Только слегка сжал плечо мальчика, словно передавая ему тепло своей ладони. — Дом так дом.
Они свернули в узкий переулок, где не было прохожих. Мокрые стены домов отражали свет фонарей, а в лужах, словно в осколках зеркал, мерцало ночное небо. Габриэль на секунду проверил, что рядом никого нет, и в следующее мгновение привычным, плавным движением перенёс их домой.
Комната встретила их тишиной и теплом.
— Я… отнесу вещи, — сказал он негромко, будто через силу.
— Ладно, — кивнул Габриэль, не отводя взгляда. Он видел, что мальчик изменился: чуть сутулился, слишком медленно двигался.
Том скрылся на втором этаже, юноша задержался в коридоре. Он провёл рукой по лицу, словно сдерживая раздражённую тревогу.
Кухня наполнилась мягким звоном посуды. Габриэль неторопливо готовил ужин. Он разложил на столе хлеб и приготовил суп.
Тепло от плиты медленно разливалось по кухне. За окном сгущалась ночь, и стёкла поблёскивали отражением лампы.
Он позвал громко:
— Том, ужин готов.
Сначала ответом была тишина, потом послышался медленный шорох со стороны лестницы. Через минуту мальчик появился в дверях кухни. Он спускался осторожно, словно взвешивал каждый шаг. Его глаза чуть покраснели от усталости.
Габриэль подвёл его к стулу, и Том опустился на него, стараясь держать спину прямо, хотя тело явно тянуло вниз.
— Не слишком солёно получилось? — спросил юноша, подвигая тарелку.
— Нет… — тихо ответил Том. Он медленно ел, как будто еда не приносила ни радости, ни голода.
Габриэль заметил, что мальчик почти не притронулся к хлебу. Он не стал комментировать — лишь внимательно наблюдал, запоминая каждую деталь.
— Тебе лучше отдохнуть после ужина, — сказал он негромко.
— Я… потом, — выдавил Том, не поднимая глаз.
Ужин прошёл в спокойной тишине. Звук ложки о фарфор и редкие вздохи были единственными звуками в комнате. Когда тарелки опустели, Том поднялся и почти сразу направился в гостиную, не сказав ни слова.
Габриэль остался убирать посуду. Он мыл тарелки медленно, но глаза его были устремлены в сторону, где исчез мальчик.
Гостиная дышала полумраком. Лампа в углу отбрасывала золотой свет, делая помещение похожим на тёплый остров среди зимней ночи. Том устроился на диване, полулёжа, и открыл книгу.
Он провёл пальцем по строчкам, но буквы расплывались и ускользали. В висках тихо стучало, голова наливалась тяжестью. Горло саднило, и каждый вдох отдавался неприятной сухостью.
Но Том упрямо продолжал держать книгу. Мальчик сжал губы в тонкую линию, стараясь выглядеть сосредоточенным. Он ненавидел показывать слабость — даже когда рядом только Габриэль.
Изредка Том пытался сменить позу, то приподнимаясь, то снова скатываясь в полулёжа. Пальцы его были холодны, но он не обращал внимания.
Габриэль вошёл в гостиную бесшумно. Он опёрся на косяк и наблюдал. Мальчик выглядел таким хрупким и при этом прямым.
Юноша прошёл внутрь и сел в кресло напротив, ничего не сказав. Он просто ждал, позволяя Тому самому понять, что пора остановиться.
Дом казался особенно тихим. За окнами шёл мелкий дождь, стучал в стёкла, и мягкий свет лампы словно отгораживал их обоих от мира.
Гостиная утонула в мягком свете ламп. Том, полулёжа на диване, упрямо держал книгу, но строки давно расплывались перед глазами. Голова тяжело ныла, горло саднило, и всё тело просило покоя. Он моргнул, пытаясь прогнать усталость, но почувствовал на себе взгляд Габриэля.
— Ты так старательно пытался скрыть, что заболел, — тихо сказал юноша, подходя ближе, — но это тебе не поможет.
Том поднял глаза, слегка нахмурился.
— Я не… ничего со мной нет. Просто устал. Это… не стоит… беспокойства.
Габриэль протянул руку и, прежде чем мальчик успел отстраниться, забрал книгу. Он поставил её на столик, а затем мягко взял лицо Тома в ладони. Тёплые пальцы обожгли кожу.
— Габриэль?.. — голос мальчика дрогнул.
Он встретил строгий, внимательный взгляд зелёных глаз. В них не было раздражения, только тихая, упрямая забота, которой невозможно было противиться.
— Надо померить температуру, — сказал юноша и, не раздумывая, склонился к нему, коснувшись губами его лба.
Том замер, словно время остановилось. Щёки тут же вспыхнули, сердце забилось так сильно, что казалось, его услышат. Он чувствовал на лбу призрачное тепло этого краткого поцелуя, будто оно проникло под кожу.
— Сильно нагрелся, — хмуро произнёс Габриэль. — У тебя может быть лихорадка.
Том хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он отвёл взгляд, сжимая пальцы в одеяле, пытаясь совладать с трепетом, охватившим его.
Габриэль ненадолго вышел и вскоре вернулся с подносом: большая кружка с горячим чаем, в котором плавали тонкие ломтики лимона, ложка янтарного мёда и узкая склянка с густым, тёмным зельем.
— Противопростудное, — пояснил он, ставя поднос на стол. — На вкус отвратительное, но поможет.
Том кивнул и покорно сделал глоток, тут же сморщившись. Горькая жидкость обожгла язык, и мальчик поспешил запить её чаем. Тёплая сладость с мёдом разлилась по горлу, чуть успокаивая жжение.
— Даже почти не морщился, — тихо сказал Габриэль, забирая склянку.
Он сел на диван и лёг, потянув Тома за собой. Мальчик растерянно замер, но не сопротивлялся, когда его прижали к тёплому телу. Голова оказалась на груди Габриэля, и Том сразу услышал ритмичное биение его сердца. Чья-то рука мягко провела по его волосам, успокаивающе и медленно.
Лоб всё ещё горел, но теперь от воспоминания о прикосновении губ. Тепло и слабость смешались с каким-то странным, щемящим удовольствием. Впервые за день ему было по-настоящему спокойно.
Он слышал дыхание Габриэля, ощущал его запах — лёгкий, свежий, с еле заметной пряной нотой. Каждое движение руки по волосам словно растворяло тревогу. Том закрыл глаза и позволил себе погрузиться в это чувство, едва осознавая, как слабеет сопротивление.
Всё было тихо, и от этой тишины хотелось зажмуриться и исчезнуть в ней.
— Ты бы и дальше пытался скрыть от меня простуду? — наконец сказал Габриэль. Голос его был тихим, но твёрдым. — Разве можно быть настолько упрямым?
Том сжал губы. Слова резали, хотя и звучали почти ласково.
— Я не умирал. И пережить простуду точно смог бы… — пробормотал он, пытаясь звучать небрежно. — В приюте, если заболел, это только твоя забота. Никто не будет бегать с чаем и одеялами. Даже лекарства казались роскошью.
Он сказал это спокойно, но где-то глубоко внутри шевельнулась старая привычка — не ждать заботы. В груди всё равно неприятно заныло.
— Ты же не обременяешь меня, Том, — Габриэль чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. Зелёные, глубокие, сейчас в них была сталь. — Я отвечаю за тебя. И хочу, чтобы твоя жизнь стала лучше.
Лучше… Слово прозвучало как обещание, слишком громкое для него. Том отвёл взгляд, пряча лицо в ткань рубашки. Он не привык верить таким словам. Жизнь не баловала мальчика надёжными обещаниями.
— Я всё равно привык сам, — упрямо буркнул он.
— Теперь ты не один, — сказал Габриэль так уверенно, что спорить казалось бессмысленным.
Теплая рука вновь скользнула по его волосам, и Том замолчал. Если всё это исчезнет завтра — сможет ли он пережить?
Он крепче вцепился в рубашку Габриэля, сам не заметив, как пальцы дрожат.
— Не отпустишь и сам не уйдёшь, да? — спросил он глухо, почти шёпотом.
— Никогда, — спокойно ответил Габриэль и прижал его к себе сильнее.
Они заснули вместе, почти не заметив, как мягкая дрема перетекла в глубокий сон. Тепло тела Габриэля обволакивало, успокаивало, и Том, сжимая пальцами его тело, позволил себе провалиться в темноту.
Проснулся мальчик среди ночи. В комнате было тихо, и первое, что ощутил Том — холод. Воздух казался ледяным, будто ночь специально пришла, чтобы напомнить о себе. Только Габриэль был тёплым, как живой остров посреди пустоты. Юноша лежал на спине, не просыпаясь. Его лицо освещали две настольные лампы, оставленные горящими — их мягкий свет танцевал, разливаясь по комнате, делая тьму густой и вязкой.
Он обрисовывал для себя силуэт Габриэля: длинные тени падали от ресниц, которые иногда чуть дрожали, словно крылья чёрной бабочки. Одна его рука всё ещё держала Тома, пальцы расслабленно сомкнуты на его плече, будто даже во сне Габриэль не отпускал мальчика.
Том осторожно сел на диване, прислушиваясь к дыханию юноши. Сон больше не шёл. Время казалось остановившимся: стрелки на часах почти не двигались, а в груди было странное ощущение, будто мир сузился до этой комнаты и до этого лица.
Том, едва дыша, скользнул с дивана, стараясь не потревожить сон. Его босые ноги бесшумно ступали по полу, когда он поднялся по каменной лестнице в свою комнату. Там, в полумраке, взял альбом и карандаш.
Вернувшись обратно, Том сел на край дивана и открыл чистый лист. Он не думал, руки сами знали, что делать. Карандаш заскользил по бумаге, ловя линии и тени. Габриэль в этот момент казался почти нереальным — белая рубашка, с двумя расстёгнутыми пуговицами, обрамляла бледное лицо, волосы рассыпались по подушке чёрным облаком. Лампы придавали ему странную, почти мистическую красоту: грани света и тьмы, мягкость и недосягаемость.
Том рисовал долго, пока его дыхание не стало ровным и спокойным. В этом процессе было что-то медитативное, будто с каждым штрихом он приближал юношу к себе, удерживал его в мире, где никто больше не мог его забрать. Лист медленно терял свою чистоту, покрываясь неровными линиями, а лицо мальчика становилось таким же безмятежным, как у того, кого он рисовал.
Мальчик не заметил, как перестал рисовать. Карандаш выпал из пальцев, тихо покатившись по ковру. Он сидел, глядя на спящего Габриэля, и чувствовал, как внутри медленно сжимается что-то непонятное, болезненное и сладкое.
Он медленно опустил альбом на пол и осторожно наклонился ближе к чужому лицу. Ему казалось, что он слышит каждое дыхание юноши, улавливает запах его кожи — тёплый, едва ощутимый, почему‑то безопасный.
Его пальцы дрожали, когда мальчик протянул руку и коснулся пряди чёрных волос, соскользнувшей на лоб Габриэля. Волосы были мягкими и тёплыми. Том медленно отвёл прядь в сторону — и взгляд наткнулся на уже знакомый шрам. Тонкая неровная линия в форме молнии пересекала бледную кожу. Она притягивала, манила, заставляла сердце сжаться. Мальчик задержал дыхание, ощущая странное, щемящее чувство — будто он касается чего-то запретного, чужой тайны, к которой не должен иметь доступа. Внутри было чувство, похожее на голод — тянущее, липкое, тёмное, которое не отпускало.
Том отдёрнул руку и сел обратно на пол, обхватив колени. Несколько секунд просто смотрел, не моргая. Габриэль спал спокойно, лицо оставалось безмятежным.
Мальчик не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Он продолжал смотреть на спящего юношу, на его аккуратные губы, на растрёпанные кудри и думал, что, возможно, именно сейчас он счастлив. Пусть даже это счастье — тёмное и тихое, полное странного трепета и какой-то опасной близости, о которой никто не должен узнать.
Том сидел, не отрывая взгляда от лица Габриэля, ещё какое-то время, пока не ощутил странную усталость, мягко накатившую на него вместе с теплом, исходящим от спящего. Мир за пределами комнаты казался чужим и далёким — там, возможно, шёл снег или ветер стучал в крыши домов, но здесь всё замерло, как насекомое в янтаре.
Мальчик осторожно лёг, стараясь не разбудить Габриэля. Том прижался к груди юноши, и медленно выдохнул. Внутри у него всё трепетало, словно пойманная в ладони птичка.
Рука Габриэля чуть крепче обняла его, и от этого простого движения мальчика пронзило странное чувство безопасности, к которому он никак не мог привыкнуть. Оно было непривычным, пугающим.
Мысли путались. Где-то в глубине груди шевельнулась тёмная, острая мысль: «Я не хочу делить его с миром. Пусть он будет только моим. Только здесь. Только сейчас». Она была такая тихая и липкая, что Том сам испугался, насколько легко мысль проскользнула в сознание.
Глаза слипались. Лоб всё ещё горел, но от этого он чувствовал себя почти… целостным.
Сон пришёл внезапно.
Когда Том открыл глаза, комната была всё ещё окутана сероватым предрассветным светом. Две лампы, оставленные на ночь, давно погасли, и теперь единственным источником света было окно, сквозь которое пробивался мрачный утренний полумрак.
Он почувствовал, что по‑прежнему лежит на груди Габриэля. Юноша не проснулся — его дыхание было ровным, только грудь медленно поднималась и опускалась.
Том осторожно сел, прислушиваясь к себе. Лихорадка ещё держала его, тело было ватным, но голова странно ясной. Он смотрел на лицо Габриэля и ощущал, как что‑то внутри него сжимается в тихой, сладкой тоске.
Мальчик подумал, что не хочет, чтобы это кончалось. Чтобы был день, голоса, чужие шаги. Здесь же, в этой маленькой темной комнате, жизнь казалась проще, почти выдуманной.
Том медленно склонился ниже и снова почти неуловимо коснулся пальцами его щеки. «Он такой странный», — проскользнула мысль, и от неё стало страшно и сладко одновременно.
Вчера ночью это лицо казалось ему недосягаемым, а сейчас… почти близким.
Мальчик ещё немного полежал, прислушиваясь к ровному дыханию юноши. Слабость отступила, и, чувствуя, что сил вернулось достаточно, Том осторожно спустился с дивана, стараясь не разбудить Габриэля. Тихо прошёл через гостиную и поднялся на кухню.
На кухне было светло и необычно спокойно. Воздух дышал свежестью и чем-то утренним. Том решил приготовить завтрак сам. Опыт готовки у него был невелик, но он вспомнил, как Габриэль делал омлет с сыром и грибами, и решил попробовать.
Он включил плиту и поставил сковороду. На разделочной доске лежали грибы, купленные ими недавно. Мальчик нарезал их, стараясь не порезаться, и бросил на разогретую сковородку. Сливочное масло зашипело, воздух наполнился ароматом леса и лёгкой горечи грибов.
В миску Том разбил несколько яиц, добавил молока, чуть посолил. Когда грибы обжарились, он вылил смесь на сковородку, и золотистая поверхность начала пузыриться. Рядом на плите закипал чайник, и тонкая струйка пара поднималась к потолку.
Том достал сервиз и засыпал в заварник чайные листья. Он действовал медленно, аккуратно, словно боялся нарушить тишину. Утро казалось странно безмятежным — за окном раскинулось ровное, бледно-голубое небо без единого облака. Для Англии такая ясность выглядела почти ненастоящей.
— Надо же… — раздался за спиной тихий, ещё сонный голос. — Редко тебя увидишь готовящим.
Том вздрогнул и обернулся. У дверного косяка стоял Габриэль, взъерошенный, с полуопущенными веками. Он сложил руки на груди, лениво опираясь на стену, и смотрел на него с лёгкой улыбкой.
— Я могу готовить, — спокойно ответил мальчик, поворачиваясь обратно к сковородке. — Просто у тебя выходит лучше.
Юноша зевнул, прикрывая рот рукой, потом провёл ладонью по растрёпанным волосам и шагнул ближе.
— Посмотрим… — тихо произнёс он, заглядывая через плечо мальчика на шипящий омлет.
И неожиданно, легко, будто это было самой естественной вещью на свете, развернул Тома к себе и коснулся губами его лба.
— Температура спала, — удовлетворённо произнёс Габриэль, отстраняясь.
Том ощутил, как кровь бросилась в лицо. Он поспешно отвернулся к плите, чтобы юноша не заметил красноты, и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. «Ну и бесстыдник же он… — мрачно подумал Том. — Так легко может касаться людей и загонять в ступор, будто ничего особенного и не происходит…»
Он встряхнул сковородку, следя за тем, чтобы омлет не пригорел, и сделал вид, что сосредоточен на готовке, хотя сердце билось слишком громко.
На кухне пахло грибами и тёплым молоком. Сквозь окно пробивался холодный утренний свет, обволакивая стол мягкой дымкой. Омлет лежал на тарелках, а рядом тихо дымился чайник, источая терпкий аромат.
Они ели молча, слышалось лишь лёгкое постукивание вилок о фарфор. Том сосредоточенно ковырял омлет, стараясь не встречаться с чужими глазами.
— Том, — негромко начал Габриэль, его голос был мягким, но в нём звучала уверенная серьёзность, — если тебе плохо, ты должен сразу говорить мне об этом. Понимаешь?
Мальчик поднял взгляд на мгновение и снова опустил его к тарелке.
— Понимаю… — тихо выдохнул он.
— Я не хочу, чтобы ты терпел в одиночку, — продолжил Габриэль чуть настойчивее. — Относись к себе серьёзнее, хорошо?
Том кивнул, чувствуя лёгкий стыд. Он не привык видеть Габриэля таким настойчивым и взрослым.
— Хорошо, — почти шёпотом сказал он.
Юноша смягчил взгляд, сделал глоток чая и на мгновение задумался, глядя в окно. Утренний свет ложился на его лицо, подчёркивая скулы и мягкую тень под губой. Чёрная прядь упала на лоб, и Том поймал себя на том, что разглядывает его слишком долго.
— Эй, — Габриэль вдруг улыбнулся краем губ, замечая взгляд, — не смотри на меня так. Я же не ругаю тебя… просто хочу, чтобы ты был внимательнее к своему здоровью.
Том закатил глаза и слегка улыбнулся, пряча смущение.
— Ну раз ты так просишь… — тихо сказал он. — Ладно, буду осторожным.
— Вот и договорились, — удовлетворённо кивнул Габриэль и снова взялся за вилку.
Том отвёл глаза, но в груди было тепло, и даже омлет показался вкуснее.
Спустя неделю в доме стояла тишина, нарушаемая только шуршанием страниц. Габриэль сидел в кресле у окна, лениво листая старые газеты. Его взгляд то и дело скользил наружу — на бледно-голубое осеннее небо и золотистые листья, медленно опадавшие с деревьев. На лице юноши читалась скука.
Том устроился рядом на диване, склонившись над альбомом. Он тщательно выводил карандашом очертания веток, а иногда украдкой поглядывал на Габриэля. Юноша выглядел расслабленным, но чуть отстранённым.
— Что-то не так? — тихо спросил Том, не отрывая руки от бумаги.
Габриэль вздохнул и наконец перевёл на него взгляд.
— Просто скучно. Дел особых нет. — Он пожал плечами, откинувшись на спинку кресла.
Том задумался. В уединённой жизни скука приходила только к Габриэлю — сам мальчик всегда находил себе занятие, будь то рисование, чтение или наблюдение за лесом из окна.
— Хочешь прогуляться? — неожиданно предложил Габриэль, заметив короткий взгляд Тома в сторону окна.
Мальчик проследил за его жестом: погода и правда стояла мягкая, ясная, а редкие солнечные лучи золотили облетевшие кроны. Он встал с дивана и опёрся на подлокотник кресла, чуть склонившись к Габриэлю.
— А куда?
Юноша улыбнулся, видя, что Том уже почти согласен.
— Можем сходить в лес за грибами. Я покажу тебе, какие здесь есть лекарственные травы. Ягоды тоже ещё можно найти. Что скажешь?
— Звучит неплохо, — коротко ответил он, чувствуя лёгкое предвкушение.
Соскользнув с места, он ушёл в комнату переодеться, а Габриэль, отложив газеты, потянулся и с каким-то новым оживлением посмотрел на лес за окном.
День был тихим и прозрачным. Осеннее солнце мягко подсвечивало край садовой дорожки, и вся усадьба казалась замершей в золотистом свете. Когда Том и Габриэль вышли из дома, воздух обдал их свежестью и запахом прелых листьев. На крыльце задержались всего на миг — просто чтобы вдохнуть этот терпкий аромат и ощутить, как по коже скользит прохладный ветер.
В саду уже почти не осталось цветов, только редкие осенние астры стояли сиротливо вдоль дорожки. Деревья скидывали последние листья, и ветер уносил их в сторону старого забора, за которым начиналась тропинка к лесу. Том невольно оглянулся на дом: из высоких окон отражался свет, а крыша, покрытая влажной черепицей, была темнее обычного.
— Сегодня тепло, для осени даже слишком, — заметил Габриэль, чуть прищуриваясь на солнце.
— Да, приятно. Здесь совсем не как в городе, — тихо сказал Том.
Они миновали ограду и ступили на узкую тропу, ведущую в сторону леса. Под ногами хрустели листья, пахло мокрой землёй и дымком — где-то далеко, наверное, жгли сухие ветки. Воздух был густой, словно его можно было пить медленными глотками.
По мере того как они отходили от дома, становилось слышно, как в ветвях перекликаются птицы. Кроны деревьев, ещё не совсем оголённые, колыхались, сбрасывая на землю охапки рыжих и медных листьев. Габриэль шёл первым, его шаги были уверенные и размеренные, а Том, немного отставая, рассматривал всё вокруг с живым интересом.
— Видишь, — Габриэль указал на низкий куст с багровыми ягодами, — брусника. Если успеть собрать, получится хороший отвар. И джем — тоже.
Том кивнул, присев рассмотреть ягоды ближе. На пальцах остался лёгкий терпкий запах листвы.
Они углублялись в лес, и постепенно садовые звуки — далёкий скрип ветра на чердаке, хлопанье створок — растворились. Теперь вокруг был только лес, влажный, пахнущий мхом и прошлым летом.
— Вот здесь растут съедобные грибы, — Габриэль присел, отодвигая мох. — А вот эти трогать не стоит.
Он говорил негромко, почти шёпотом, словно боялся потревожить лес.
Том вдыхал прохладу и чувствовал, что всё внутри наполняется этим спокойствием. Но где-то глубоко зарождалось чувство, что лес таит что-то ещё — древнее и забытое.
Он принимал их медленно, будто проверяя, можно ли доверить этим двоим свои тайны. Шаг за шагом они углублялись в прохладную тень, и солнечные лучи уже не били прямо в глаза, а мягко скользили сквозь разреженные ветви, оставляя на земле пятнистые блики.
Габриэль шёл дальше с лёгкой корзиной в руке, иногда останавливался и прислушивался к звукам природы. Он казался уверенным и спокойным, хотя сам признался, что эти края ему незнакомы. Всё же в его движениях было что-то от человека, который точно знает, как не потерять дорогу: он время от времени оборачивался на дом, выбирал приметные деревья, оставлял лёгкие следы на мягкой листве.
Том шёл рядом, глядя по сторонам. Он нагибался, срезал ножом упругие ножки грибов, очищал их от земли и аккуратно складывал в корзину. Холодок от металла скользил по пальцам, когда он отрезал каждый новый гриб, а запах свежего мха и сырой земли въедался в ладони.
Габриэль время от времени останавливался у невысоких кустов или травянистых прогалин.
— Вот это, — он аккуратно сорвал высокий стебель с вытянутыми листьями и поднёс к лицу, вдохнув аромат, — иссоп. Можно сушить для чая, полезно при простуде.
Он протянул стебель Тому. Тот осторожно вдохнул — запах был чуть горьким, тёплым, словно согревающим изнутри.
Дальше им попадались крошечные ягодные полянки, где между рыжей листвой сияли яркие капли брусники. Том собирал ягоды пальцами, чувствуя их прохладную упругость, а потом ссыпал в корзину поверх грибов. Иногда одна или две случайно лопались, окрашивая пальцы в густой красный цвет.
Лес жил своей размеренной жизнью: где-то в ветвях шуршали белки, мелькали рыжие хвосты, перекликались синицы. Пару раз Том замирал, чтобы рассмотреть, как белка с орешком в зубах перебегает с ветки на ветку и исчезает в листве.
С каждым шагом звуки становились тише, и вот уже казалось, что их дома и вовсе не существует — только лес, пахнущий прелыми листьями, смолой и мокрой землёй. Воздух густой и свежий, а тишина — не мёртвая, а полная тихих, еле уловимых звуков чужой жизни.
Габриэль время от времени что-то рассказывал: про травы, про грибы, про то, как отличить ядовитые ягоды от съедобных. Он говорил бодро и воодушевленно, и Том ловил себя на мысли, что ему нравится слушать этот голос среди лесной тишины.
Чем глубже они уходили в лес, тем незаметнее становилась тропа. Мягкая подстилка из опавших листьев и мха упруго пружинила под ногами, а воздух всё больше концентрировался в терпком запахе влажной коры, земли и тонкой горечью осенних трав. Где-то впереди протяжно стонал ветер, запутавшийся в кронах, и время от времени слышался шорох.
Габриэль шёл уверенно, не сбавляя шага, а Том с азартом собирал грибы.
— Ты выглядишь таким опытным, находясь в незнакомом месте, — сказал он, перепрыгивая через корягу. — Откуда ты вообще всё это знаешь? И про растения, и про грибы?
Габриэль остановился возле куста с тёмно-алыми ягодами и протянул их к свету, проверяя спелость. Лёгкая улыбка скользнула по его лицу, но в глазах мелькнула усталость.
— В моей жизни было… много испытаний, — произнёс он негромко. — Какое-то время я жил в лесу. Пришлось научиться и отличать съедобное от ядовитого, и запоминать путь, чтобы не заблудиться.
Том нахмурился, переступая с ноги на ногу.
— А как так получилось? И где ты жил до этого?
Юноша на мгновение замер. Его лицо изменилось — стало чуть напряжённым, как будто он вспомнил что-то тяжёлое. Внутри него промелькнули картины: ночь, костёр, трепещущий брезент палатки и шорохи в темноте, от которых замирает сердце. Тогда лес был не другом, а укрытием от опасности. Он вздохнул и отвёл взгляд.
— Просто так сложилось, — тихо сказал он. — Когда-нибудь, когда ты вырастешь, я расскажу...
Том недовольно поджал губы и прищурил глаза, но промолчал. Ему хотелось знать, но в голосе Габриэля слышалась такая мягкая, но непререкаемая твёрдость, что спорить он не решился.
Они продолжили путь. Время от времени Габриэль наклонялся, показывая мальчику травы: то измятый лист с резким пряным запахом, то стебель с крошечными фиолетовыми цветами. Он подносил их к носу, легко вдыхал аромат и рассказывал, какую боль можно снять настоем, а какую — смягчить отваром. Том внимательно слушал, стараясь запомнить. Иногда он приседал к грибам, аккуратно подрезал их ножиком и складывал в корзину. Они постепенно тяжелели — в них лежали и шляпки подберёзовиков, и гроздья ярких рябиновых ягод, и горстки шиповника.
С каждым шагом лес становился плотнее, а дом давно скрылся из вида за ствола и деревьев. Тропинка исчезла, уступив место влажной листве, а солнечные лучи пробивались сюда лишь редкими золотыми полосами. Габриэль, хоть и шёл уверенно, иногда останавливался, отмечая повороты взглядом, словно внутренне отмечая путь обратно.
Том немного отошёл в сторону, увлёкшись парой крупных грибов у старого гнилого пня. Габриэль позволил ему, но взгляд его то и дело скользил к мальчику, контролируя, чтобы тот не потерялся.
Лес жил своей тихой, густой жизнью, а мир за его пределами будто перестал существовать.
Прохлада в чаще щекотала щёки лёгким морозом. Земля стала ещё более неровной, листья под сапогами шуршали глухо, будто не хотели нарушать священную тишину. Где-то вдалеке ворчала сорока, а в кронах проскакивал солнечный свет — редкими пятнами он ложился на мох, делая его ярко-зелёным, словно светящимся.
Том шёл чуть позади Габриэля, увлечённо разглядывая то ягоды, то грибные шляпки, что выглядывали из-под листвы. В руках у мальчика была корзинка, в которой богато лежали упругие лисички и охапка брусничных веточек. Габриэль продолжал показывать ему растения, останавливаясь время от времени и пригибаясь к земле:
— Видишь вот этот лист с зубчатым краем? Это подорожник. Если вдруг поцарапаешься или укусит насекомое — просто разомни лист и приложи. А это, — он осторожно сорвал стебель с мелкими белыми цветочками и поднёс к лицу, — тысячелистник. Из него делают отвар, что хорошо лечит воспаления.
Том нюхал цветок и кивал, хотя ему было сложно удерживать в памяти все эти названия. Ему больше нравилось смотреть, как ловко и уверенно Габриэль ориентируется в лесу, будто сам живёт в нём.
— И как долго надо жить, чтобы запомнить эту всю информацию? — не удержался Том, наблюдая, как юноша, пригнувшись, подрезает ножом гриб.
Габриэль на замер, перевёл взгляд на дальние стволы деревьев, усмехаясь, и тихо сказал:
— Из вариантов можно пару раз отравиться ядовитыми грибами, а потом заблудиться. Тогда и научишься отличать съедобное от опасного и никогда не терять дорогу назад.
Том поднял брови.
— А есть другой вариант? Желательно... Менее травмируюший.
— Другого не знаю, — уклончиво ответил Габриэль и улыбнулся. — Но у тебя уже есть тот, кто на своём опыте опробовал.
Том слегка улыбнулся, но ничего не сказал. Они шли всё дальше, и постепенно деревья становились толще, ветви — плотнее, а солнечные лучи с трудом пробивались сквозь кроны.
Мальчик с увлечением подрезал их ножиком, аккуратно складывая в корзинку, и чувствовал какое-то странное удовлетворение от этой кропотливой работы.
И тут взгляд его зацепился за просвет между стволами. Там, за колючим кустарником, будто пряталось что-то неправильное — углы, которых не должно быть среди стволов. Любопытство мгновенно пересилило осторожность. Том шагнул в сторону, протискиваясь сквозь ветки.
За кустами открылась крошечная поляна, а на ней — старая, покосившаяся постройка. Лес обвил её корнями и травой, словно пытался забрать себе. Доски почернели от времени и дождей, крыша провалилась в одном углу, а крыльцо было завалено мокрыми листьями и ветками.
Том почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он не слышал ни шагов Габриэля, ни звуков леса — только собственное прерывистое дыхание.
Подойдя ближе, он осторожно толкнул дверь. Она издала протяжный скрип, от которого по спине пробежали мурашки. Внутри пахло сыростью, старой, подгнившей древесиной и чем-то ещё — сухими травами, прелой бумагой. Сквозь щель в крыше пробивался узкий луч, и в этом свете плавала пыль.
Комната была пуста, если не считать старой полки в углу. На ней стояла шкатулка, покрытая паутиной. Том, затаив дыхание, снял её. Дерево было холодным и слегка влажным, крышка заедала. После короткой возни шкатулка поддалась.
Внутри лежал овальный кулон из потускневшего серебра с маленьким замочком. Он был удивительно тяжёлым для своего размера. Внутри — выемка для миниатюрного портрета и отдельное отделение, куда можно было положить прядь волос.
Рядом с шкатулкой оказался дневник. Потёртая кожаная обложка, местами потрескавшаяся от времени. Том открыл его и вдохнул запах сухих трав. Между страницами были засушенные цветы: фиалки, колокольчики, листья папоротника. Записи вели аккуратным наклонным почерком. Даты — 1854, 1855… В тексте повторялись слова о тоске, о разлуке, о любви, почти исповедальные строки.
Том медленно провёл пальцем по строчкам, ощущая странное волнение. Будто он вторгся в чужую жизнь, но не мог оторваться. Это было слишком лично и слишком притягательно.
Он закрыл дневник и шкатулку, пряча их в корзину под листья и грибы. Чувство лёгкой вины смешалось с возбуждением — он знал, что берёт чужую тайну, но отказываться не хотел.
Лес снаружи встретил его прежней тишиной, но теперь она казалась другой — напряжённой, настороженной. Том оглянулся: Габриэля всё ещё не было видно, но где-то впереди звякнул нож о корзинку, и доносился его голос, напевающий что-то вполголоса.
Том пробирался сквозь царапающие ветки обратно к тропинке, где оставил юношу. Ветки цеплялись к нему, а в руках он крепко сжимал корзинку с грибами, чувствуя приятную тяжесть находок. Внутри же горело нетерпение. Лес вокруг казался уже не таким приветливым: то ли из-за теней, то ли от осознания, что они зашли слишком далеко.
Вдруг впереди послышался знакомый голос:
— Том! — Габриэль выглянул из-за ели, его волосы чуть растрепал ветер. — Ты куда пропал? Я уже начал думать, что придётся искать тебя по всему лесу.
Мальчик вышел к нему, пытаясь скрыть лёгкую растерянность:
— Извини... Я задержался, собирая ягоды с куста.
Габриэль скользнул по нему внимательным взглядом, будто проверяя, не случилось ли чего, но затем облегчённо выдохнул и взял у него корзинку, оценивая добычу.
— Ну, похоже, ты неплохо справился один, — заметил он, чуть улыбнувшись. — Только не уходи больше так далеко. В лесу действительно легко потеряться, особенно если не знаешь его.
Том кивнул, чувствуя смесь вины и лёгкого удовольствия от того, что сумел вернуться сам. Рядом с Габриэлем становилось спокойнее.
— Пойдём потихоньку обратно, — сказал юноша, оглядываясь на сгущающиеся сумерки в глубине леса. — Мы и так ушли довольно далеко, а вечером здесь темнеет быстрее, чем кажется.
Они пошли рядом, тропинка постепенно становилась шире, и сквозь ветви уже просматривались бледные полосы неба. Белка с рыжим хвостом пронеслась по ветке над их головами, и Том машинально проследил за ней взглядом. И где-то совсем близко раздавался стук дятла.
Теперь шаги звучали синхронно, и лес будто снова принимал их, не тревожа. Габриэль несколько раз наклонялся, чтобы показать ещё одну траву или ягоду, но говорил тише, чем раньше, будто сам прислушивался к вечерней тишине.
Дом встретил их мягким светом из окон, и Том ощутил странное тепло от того, что возвращается — как будто лес был отдельным, чужим миром, в который можно ненадолго заглянуть, но жить там всё-таки тяжело.
Мальчик глубоко вдохнул холодный осенний воздух и вернулся к тропе, чувствуя, что эта находка изменит что-то в его жизни.
Дом встретил их тёплой полутьмой. Сумерки за окном уже поглотили двор, и только мягкий свет керосиновой лампы, оставленной на кухне, делал помещение похожим на тихое убежище. Том первым шагнул внутрь, опустил тяжёлую корзину на кухонный стол и почувствовал лёгкую усталость в руках — ягоды и грибы вкупе с веточками трав наполняли корзину до краёв, и запах леса теперь наполнял комнату.
Габриэль, скинув плащ и встряхнув волосы, устало улыбнулся:
— Я пойду смою с себя эту сырость. А ты можешь пока разобрать, если хочешь, или просто отдохни.
Том кивнул, хотя мысль о «отдохнуть» казалась ему сейчас далёкой. Он быстрыми шагами направился в свою комнату. Деревянная лестница тихо скрипела, будто зная о его тайне. Пальто он повесил на крючок, тут же вытащив из складок то, что успел перепрятать из корзины: старую шкатулку и дневник, завернутый в ткань.
Том положил находки в ящик стола и осторожно закрыл его, словно пряча живое сердце. После этого переоделся в домашнюю рубашку, пригладил волосы и вернулся на кухню.
Там пахло лесом. Корзина ждала своего часа. Через несколько минут к нему присоединился Габриэль — с каплями воды на висках, будто свежий после дождя. Они вдвоём принялись за работу. Том аккуратно чистил грибы, а Габриэль отделял ягоды от веточек и рассказывал о них так, будто каждая имела свой характер.
— Эти нужно засушить, — сказал он, чуть взмахнув палочкой. Грибы после промывки мгновенно стали сухими, будто прятались под летним солнцем. — А вот из этих ягод можно сварить джем… Или испечь пирог, если будут силы.
Том кивал, но мысли его были далеко. Он ловил отдельные слова, но в груди звенело одно желание: скорее оказаться за запертой дверью своей комнаты, при свете лампы, наедине с таинственными вещами.
После ужина они ещё немного посидели у очага, слушая, как в камине потрескивают дрова. Габриэль рассказывал о старых походах и о том, как правильно сушить травы на зиму, но Том почти не слушал. Он то и дело косился на лестницу.
Наконец, он пожелал спокойной ночи и ушёл к себе.
В комнате было тихо, только ветер касался крыши, создавая ощущение далёкого шёпота. Том запер дверь, придвинул керосиновую лампу ближе к столу. Свет падал жёлтым пятном на дерево, и мальчик, задержав дыхание, выдвинул заветный ящик.
Шкатулка была тяжёлой, прохладной, с металлическими уголками, потускневшими от времени. Крышка поддалась с лёгким скрипом. Внутри также лежал медальон, на котором в узоре угадывалась прежняя изысканность. Том осторожно открыл его. Пустота изделия казалась почти символичной — медальон как чья-то несбывшаяся надежда.
Дневник был не менее интересен. Чёрная кожа, чуть потертая, но плотная, и страницы, пожелтевшие, но крепкие. Чернила не потускнели. Почерк был красивый — округлый и чуть старомодный, с аккуратными завитками на буквах «д» и «т».
Первые записи дышали наивной радостью:
«Сегодня он улыбнулся мне. Я думал, сердце выскочит. Никто никогда так на меня не смотрел. Если бы я мог замереть в этом взгляде — остался бы в нём навсегда.»
Том перелистнул страницу. Следующая дата шла на следующий день, слова становились длиннее, но всё ещё мягкие:
«Мы гуляли в саду. Он взял меня за руку, и весь мир исчез. Я знаю, это — любовь.»
Мальчик ощущал лёгкую зависть к этому прошлому счастью.
Но с каждой новой страницей тон менялся. Почерк становился резче, буквы сливались в нервные росчерки.
«Почему он не пришёл? Я ждал, ждал, а потом понял — он смеётся надо мной. Наверное, сейчас он с ней. С этой дрянью. Я хочу стереть её с лица земли.»
Дальше — резкие линии, чернила местами размазаны, будто писавший сжимал перо с силой.
«Я не могу без него. Я думаю о нём каждую минуту. Если он уйдёт — я умру. Я хочу умереть вместе с ним. Пусть нас похоронят в одной могиле, тогда никто не разлучит нас.»
Том почувствовал, как по спине пробежал холодок. В дневнике дышала одиночество и одержимость, всё сильнее с каждой страницей.
А потом — обрыв. Последняя запись была короткая и резкая:
«Он всё равно будет моим. Даже если придётся…»
Точка, оставленная с такой силой, что бумага почти порвалась. И тишина...
Том долго сидел над дневником, не замечая, что лампа чадит и в комнате становится душно. В груди мешались тревога и странное эмоциональное возбуждение — он словно прикоснулся к чужой тайне, к жизни, что оборвалась так внезапно.
Том сидел, опершись локтями на стол, и перелистывал страницы то вперёд, то назад. Он возвращался к первым записям, к этим чистым словам о первой влюблённости.
«Я хочу замереть в его взгляде».
Мальчик поймал себя на том, что невольно пытается представить лицо того, кого так любили. В воображении оно выходило размытым — тёплая улыбка, светлые волосы или тёмные — Том не знал. Но это лицо смотрело на него, как когда-то на того, кто писал. И в груди что-то кольнуло странным чувством — смесью тоски и любопытства.
Он снова перелистнул ближе к концу.
«Я ждал его. Я знаю, что он со мной навсегда, даже если не рядом. Он не может принадлежать никому другому».
Том медленно провёл пальцем по этим строкам. От прикосновения бумага была чуть шероховатой. Будто за ней чувствовала чужая боль.
Мальчик задумался: кем был этот человек, писавший о любви так жадно и страшно? Он чувствовал себя непрошенным свидетелем тайной, которую никто больше не узнает.
В какой-то момент Том понял, что слова дневника начинают звучать в его голове чужим голосом — тихим, страстным, немного дрожащим. Мальчик зажмурился, а когда открыл глаза, ему показалось, что лампа горит слишком тускло, а тени по углам комнаты будто шевелятся.
Он представил, как бывший владелец дневника сидел точно так же, у лампы, в ночной тишине. Представил, как тот писал: медленно, сжимая перо до боли, сжимая зубы, чувствуя, что мир рушится, если любимый не рядом.
И вдруг Том ощутил странное узнавание.
Почти непроизвольно он раскрыл медальон и представил, что в нём могло бы быть чьё-то лицо, которое он сам хотел бы видеть каждый день. Ему стало тревожно, но оторваться от мыслей не было сил.
Дневник теперь лежал перед ним открытым, и строки казались всё более личными:
«Я не хочу, чтобы он был счастлив с кем-то ещё. Пусть лучше исчезнет весь мир, чем я останусь один».
Мальчик читал эти слова и чувствовал, как они оставляют нечто липкое в его сердце. Проникают и связывают. Не то чтобы он понимал их до конца, но было в них притягательное безумие, от которого трудно отвести взгляд — как от пожара.
Ветер за окном усилился. Доски чердака застонали, и Том вздрогнул, торопливо закрывая шкатулку, а потом дневник, но не положив его обратно в ящик. Мальчик оставил его прямо на столе, как будто чужая история теперь должна быть рядом с ним.
Лампа потрескивала, разливая жёлтый свет, а в голове у Тома долго звучал тот самый чужой голос из дневника — голос, обещавший любить до смерти.