12
День был в самом разгаре, и в гостиной царит мягкая тишина, нарушаемая лишь шуршанием страниц. Габриэль, устроившись в кресле, лениво перелистывает газету, иногда бросая короткие взгляды на Тома. Тот сидит на полу, склонившись над белым листом, и тихо водит карандашом, сосредоточенно выводя линии.
Солнечные блики пробиваются сквозь окно, цепляются за его волосы, и Габриэль на секунду задерживает взгляд на тонкой линии шеи, на чуть растрепанных прядях, которые мягко колышутся при каждом движении мальчика.
Газета вдруг перестаёт быть интересной. Габриэль откладывает её на столик, встаёт и медленно подходит, садясь на диван прямо за Томом. Рука сама собой ложится на его голову, перебирая мягкие волосы, как будто невзначай.
Том замирает, откладывает карандаш и чуть поворачивает голову. В глазах мелькает лёгкое недоумение.
— У меня что-то на голове? — спрашивает он с оттенком подозрительной любопытности.
Габриэль тихо улыбается, качает головой:
— Всё хорошо. Только мне кажется, что твои волосы сильно отросли. Хочешь, я отведу тебя в парикмахерскую?
Том отводит взгляд, проводит рукой по тёмным прядям и будто раздумывает, а потом медленно говорит:
— Может, ты подстрижёшь меня?
Габриэль моргает, удивлённо приподнимая бровь:
— Я? Не думаю, что это хорошая идея... Я же только кусты подстригать умею, а волосы... — он усмехается, мягко перебирая волосы мальчика.
Но Том упрямо поджимает губы:
— Подумаешь, не подстригал... Может, попробуешь?
Юноша склоняет голову, будто взвешивая слова:
— Не боишься потом ходить с плохой стрижкой?
Том равнодушно пожимает плечами:
— В приюте никто не заботился о плохой стрижке. Стригли старыми ржавыми ножницами воспитатели. Никто бы не стал водить детей в парикмахерскую — это слишком дорого…
На секунду в воздухе повисает тишина, в которой Габриэль ощущает лёгкий укол жалости. Он вздыхает, поднимаясь с дивана:
— Ну, раз тебе не принципиально… тогда я пойду за ножницами.
Он медленно прошёлся по гостиной, вышел в коридор и поднялся на второй этаж. На мгновение юноша замер у своего письменного стола. Перебирая ящики, он вдруг заметил старые ножницы для ткани. Металлические лезвия поблёскивали в луче света. Он достал их, покрутил в руках и задумчиво пробормотал:
— Думаю, подойдут…
Вздохнув, он открыл шкаф и достал свежую белую простыню, пахнущую сушёным лавандовым саше. Аккуратно сложив её на руку, Габриэль направился обратно вниз.
Когда он вернулся в гостиную, Том уже сидел на деревянном стуле, который поставил ближе к окну, чтобы свет падал ровно на его тёмные волосы. Мальчик сидел с прямой спиной, руки аккуратно сложены на коленях. Видно было, что он ждал терпеливо, но с лёгким предвкушением.
— Готов? — мягко спросил Габриэль.
Том лишь кивнул, чуть приподняв подбородок.
Юноша развернул простыню и накрыл ею плечи мальчика, завязав узел на задней стороны шеи. Белая ткань мягко обвила его худые плечи, превращая в маленький силуэт на фоне света.
Из кармана Габриэль достал плоскую расчёску и свою волшебную палочку. Лёгкий взмах — и над головой Тома появились мелкие прозрачные капли воды. Они мягко осели на волосы, делая их тяжелее и послушнее. Запах чистоты и лёгкой влаги заполнил пространство.
Габриэль провёл расчёской по густым тёмным волосам, осторожно распутывая отдельные пряди. Волосы были мягкими, упругими, и прикосновения напоминали о том, как хрупок и доверчив сейчас Том. Он сидел неподвижно, позволяя чужим рукам осторожно возиться у себя на голове.
Юноша взял ножницы. Металл холодил пальцы. Он взглянул на них, потом на волосы Тома, и на мгновение замер. Непривычная ответственность легла на плечи: каждый щелчок лезвий что-то менял в образе мальчика, в этой почти ритуальной тишине.
Он выбрал первую прядь и аккуратно подрезал кончик. Щёлк. Прядь упала на пол. Щёлк. Ещё одна.
Время растянулось. Габриэль всё больше сосредотачивался на процессе. Он поворачивал голову Тома то вправо, то влево, иногда чуть приподнимал подбородок. Мальчик сидел тихо, словно убаюкан мерным шорохом ножниц и мягкими прикосновениями. Глаза его постепенно закрывались, а на лице появилась расслабленность, которой он редко позволял себе поддаваться.
Габриэль почти не дышал, сосредоточенно срезая неровные пряди. Постепенно руки его стали увереннее, движения — смелее. Ножницы щёлкали, волосы мягко осыпались на простыню и ковёр. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно, играл на тёмных прядях, превращая их в глубокие переливы.
Прошло какое-то время. Юноша критично оглядел результат и подумал, что для первого раза получилось даже неплохо. Он тихо сказал:
— Всё. Я закончил.
Том слегка вздрогнул, будто выходя из дремоты, и приоткрыл глаза.
— Зеркало, — коротко попросил он.
Габриэль взмахнул палочкой, и к его рукам плавно подплыло широкое зеркало в тёмной раме.
Мальчик встал со стула, снял с себя белую простыню, отряхнул с плеч волосы. Подошёл к окну, повернулся лицом к свету и с осторожностью взглянул в отражение. Сначала его взгляд был напряжённым, будто он ждал подвоха. Он медленно повернул голову влево, вправо, щурясь, будто оценивая каждый миллиметр.
Габриэль стоял рядом, опершись рукой о спинку стула, и ждал, чувствуя в груди лёгкую неуверенность.
— Ты, кажется, говорил, что делаешь это впервые, — наконец произнёс Том, не отрываясь от зеркала.
Юноша кивнул:
— Да… Я знаю, что вышло не идеально, но…
— Мне нравится, — перебил его Том и поставил зеркало на ближайший стол.
Габриэль моргнул, с лёгкой надеждой спросил:
— Правда?
Том уверенно кивнул, и на его лице мелькнула короткая, почти детская улыбка.
— У тебя волосы тоже длинные, — неожиданно заметил он, поглядывая на Габриэля.
Юноша, который как раз собирал со стола ножницы и расчёску, слегка улыбнулся краем губ.
— Стричь их я не собираюсь. Меня эта длина устраивает.
— А мне нравится, — почти задумчиво сказал мальчик, и в его голосе послышалась какая-то теплая искренность. — Они тебе идут. Может… хотя бы просто причесать и перевязать?
Габриэль приподнял бровь, словно раздумывая, но мягкий взгляд Тома всё-таки подействовал.
— Хорошо, — нехотя согласился он, отодвинув стул поближе к окну и присев на него.
Том достал из стола другой гребень и встал позади него. Солнечный свет из окна ложился на волосы юноши, подчеркивая мягкий блеск тёмных прядей. Мальчик осторожно провёл гребнем по густой шевелюре, начиная с затылка. Волосы были гладкими, тяжёлыми и приятно скользили под пальцами.
Габриэль сидел спокойно, слегка наклонив голову вперёд. С каждым новым движением гребня он чувствовал — волосы распутывались, и по комнате разливалось странное ощущение уюта.
Через пару минут Том переместился ближе, чтобы расчесать передние пряди. Он осторожно проводил гребнем вдоль висков, затем попытался убрать волосы с лица юноши, приподняв их пальцами. И вдруг замер.
На левой стороне лба Габриэля, которую обычно полностью скрывала густая чёлка, открылся тонкий, изогнутый шрам. Он врезался в кожу причудливой линией, похожей на застывшую молнию, и казался старым.
Том удивлённо нахмурился. Сердце мальчика сделало лишний удар. Он медленно протянул руку и кончиком пальца коснулся этой странной отметины.
Габриэль вздрогнул, рефлекторно прикрыв шрам ладонью и резко обернувшись к нему. В глазах юноши мелькнуло нечто тревожное — удивление, смешанное с раздражением, будто его застали врасплох.
— Я не знал, что у тебя есть шрам, — тихо произнёс Том, не отводя взгляда.
Он осторожно убрал руку Габриэля от лба, снова разглядывая эту отметину. Шрам был странным — слишком чётким, будто намеренно оставленным.
Юноша вздохнул и поднялся со стула, не выдержав пристального взгляда. Передние пряди сразу упали на место, скрыв шрам, словно никогда и не открывались.
— Откуда он? — любопытство и лёгкая тревога прозвучали в голосе мальчика.
Габриэль отвёл глаза и занялся простынёй, аккуратно складывая её, будто это было самым важным делом на свете.
— Да так… с детства достался, — коротко ответил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.
Но Том не отставал:
— А как он появился?
Юноша замер на миг. Внутри него проскользнула опасная мысль, почти искушение — «от тебя, Том…» — но он вовремя прикусил язык. О таком говорить нельзя.
— На самом деле… я не помню, — сказал он после паузы, делая вид, что это незначительно. — Мне был всего год, может, просто расшиб голову. Не обращай внимания.
Габриэль опустил простыню на спинку стула и стал собирать ножницы, расчёску, палочку — всё делал слишком поспешно, стараясь закончить разговор.
Том ещё секунду колебался, желая задать новые вопросы, но, почувствовав, как настроение юноши гаснет и становится настороженным, решил, что настаивать будет неуместно. Он тихо присел обратно на стул и просто наблюдал, как Габриэль складывает вещи, будто уходит в себя.
Когда Габриэль ушёл в соседнюю комнату, Том остался сидеть на стуле, всё ещё ощущая в пальцах шелковистую тяжесть его волос и видя перед глазами странный шрам.
А что я вообще знаю о нём? — эта мысль пришла внезапно и, казалось, впилась коготком в сознание.
Он живёт с ним почти всё лето. Видит его каждый день, с утра до позднего вечера. Они вместе завтракают, вместе работают в саду и во дворе, иногда вместе читают или варят еду… И при этом Том понимал: по-настоящему он не знает о Габриэле ровным счётом ничего.
Ни слова о родителях или родне — будто их просто нет. Ни намёка на друзей — ни визитов, ни писем, ни имён, обронённых невзначай. Мальчик ни разу не видел, чтобы кто-то к нему приходил, даже случайный сосед. О месте рождения Габриэль тоже никогда не говорил. Словно вся его жизнь началась здесь, в этом доме, и только этим домом и ограничивалась.
По крупицам Том начал собирать всё, что у него было — как маленький следопыт. Дом… Да, этот дом явно достался ему по наследству. Старый, но крепкий, ухоженный — такой не купишь просто так. И юноша не собирался менять его на шумный город. Казалось, сама идея жить среди людей ему неприятна.
Друзей у него, наверное, и правда нет. Или были, но ушли, растаяли, как утренний туман. Габриэль не работает — по крайней мере, Том не видел, чтобы он куда-то ходил или получал деньги. Но он мастерски справляется с хозяйством: рубит дрова, чинит забор, ухаживает за садом. Почти всё делает вручную, редко прибегает к магии, и от этого в нём есть что-то старомодное, будто он живёт в другом времени.
Он — хороший учитель. Терпеливый, внимательный. Мальчик ловил себя на том, что в его голосе никогда не слышно раздражения. Даже когда Том ошибался, Габриэль не злился — только поправлял, иногда слегка усмехаясь.
И всё же за этой внешней мягкостью и отстранённостью скрывалось что-то ещё. Какая-то дистанция, невидимая стена. Габриэль был беззлобным и добродушным, но таким… далеким. Как человек, который уже мало ждёт от мира чего-то хорошего.
Том невольно поёжился. Внутри поселилась тягучая тревога, и странное чувство, будто он живёт рядом с тенью, которая иногда улыбается, но всё равно остаётся тенью.
В груди мальчика медленно разрасталась странная смесь жёсткого интереса и чего-то дикого. Не жалости — он не умел жалеть. Скорее желание прижаться ближе, стать нужным, чтобы Габриэль однажды заговорил и дал ему ключ от своего существования.
Осень пришла не сразу — сперва только лёгкой тенью на траве, новым утренним запахом, влажным и тяжёлым, словно кто-то смешал мокрые листья с холодным камнем. Потом — туманами. Они стелились низко, пряча границы сада и превращая его в отдельный, замкнутый мир. Казалось, что их дом теперь парит в облаке, отрезанный от всего остального. Тихая отдалённость от мира, которая летом казалась уютной, с наступлением осени становилась ещё глубже, почти осязаемой.
Том просыпался раньше, чем привык. Его тянуло к окну. Он стоял, обхватив плечи худыми руками, и видел, как тонкие ветки за стеклом медленно качаются, с них капает вода, а вдали, за туманом, угадывается поле, тусклое, будто выцветшее. Иногда по траве пробегал заяц или захаживали другие зверьки, и этот редкий штрих жизни казался частью быта.
Дом был холоднее, чем летом, и от каменных стен исходил сырой запах. Иногда Том подолгу сидел в кресле у камина, глядя на ещё не разведённый огонь. Габриэль привык зажигать его к завтраку, когда приносил с кухни поднос с какао или тёплым молоком и ломтиком яблочного пирога, который он испёк накануне.
— Проснулся? — спрашивал он негромко, будто боялся спугнуть это утро.
Том кивал. Он почти никогда не отвечал словами, но в глазах его отражался тот самый странный, завораживающий покой, который Габриэль не уставал замечать.
Однажды, когда утро было особенно туманным, и в доме витал запах прелой листвы с улицы, Габриэль, задумчиво мешая ложкой какао, сказал:
— Знаешь, скоро в деревне начнётся учебный год. Там, недалеко, есть маленькая маггловская школа. Я подумал… может, тебе будет интересно туда ходить?
Том поднял на него взгляд. В нём промелькнуло что-то тяжёлое и почти презрительное.
— Я уже ходил в школу, — медленно произнёс он, делая паузу между словами. — Церковную. Нас водили из приюта.
Габриэль впервые услышал это. Слова повисли в комнате, как ледяная капля.
— Вот как, — тихо сказал он, чувствуя неприятное покалывание в груди. — Ты всегда стараешься не говорить об этом месте.
Том отвёл взгляд к окну, где по стеклу медленно ползли капли.
— Там было отвратительно. — Он говорил негромко, но голос был глухой, как будто шёл издалека. — Я не нравился сиротам ни в школе, ни в приюте. А взрослые… им до нас не было дела. Только молиться заставляли и наказывали. Я не хочу снова быть среди таких тупиц.
Габриэль замолчал. Впервые за всё время, что Том жил с ним, он ощутил холодное чувство — будто перед ним ребёнок, который давно вышел за пределы обычного детства. Не каприз, не застенчивость — что-то совсем иное.
— Но ведь иногда нужно жить среди людей, — осторожно сказал он. — Чтобы понимать их.
Том едва заметно пожал плечами, сжал пальцы на кружке с какао.
— Мне достаточно тебя и наших занятий.
Эти слова прозвучали странно взрослым признанием, и Габриэль почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Он понял, что спорить не стоит.
— Хорошо, — наконец сказал он мягко. — Будем заниматься дома.
В тот же миг за окном налетел ветер, сорвал с яблони несколько жёлтых листьев, и они ударились о стекло. Том проследил за их медленным скольжением вниз, и на его лице мелькнула тень довольства — будто он выиграл в какой-то тихой игре, которую вёл с миром.
Дом был тих и размерен, будто сам подстраивался под их новое расписание. Каждый день у них теперь был свой ритуал, и Габриэль относился к нему со всей серьёзностью — не просто как к обязанностям, а как к чему-то почти священному.
Он вставал рано, когда дом ещё дышал ночной прохладой, и первым делом проходил по комнатам, открывая ставни, впуская свет. В его движениях чувствовалась аккуратная привычка — всё, к чему он прикасался, становилось чуть более живым. Потом он шёл в кабинет, который за лето превратился в маленький учебный мир.
На длинном столе всегда царил образцовый порядок. Слева аккуратно лежали книги: учебники по арифметике, старые издания с гравюрами замков и крепостей, атласы с выцветшими страницами. Чуть дальше — стопка бумаги, ровно обрезанной, и несколько перьевых ручек. Чернильницы с густыми, почти чёрными чернилами стояли по правую руку, а рядом лежала тряпочка, которой Габриэль тщательно вытирал руки Тома, если тот случайно проливал каплю.
Каждое занятие начиналось с письма. Габриэль садился рядом, наблюдая, как Том выводит строчки на белом листе. Он никогда не торопил мальчика, иногда подсказывал мягко, почти шёпотом, и исправлял наклон его руки. Том сначала сердился на себя за каждую кривую букву, но постепенно втянулся в процесс. Габриэль видел — за этим упрямством скрывалась жадность до идеала.
После письма шли чтение и арифметика. Габриэль заранее подбирал короткие тексты — то отрывки из старых сказаний, то исторические заметки. Он читал вслух первые строки, а Том продолжал, сосредоточенно морща лоб. Иногда мальчик спотыкался на трудном слове и раздражённо щурился, но Габриэль спокойно объяснял, и через несколько минут снова слышал чистое, уверенное чтение.
Самой любимой частью дня становились их «свободные часы», когда они занимались чем-то практическим: разглядывали карты, отмечали на глобусе страны, рисовали схемы. Габриэль искренне наслаждался этим временем — не только как учитель, но и как человек, которому нравилось видеть, как чужой ум оживает. В эти часы Том почти забывал о своей осторожной сдержанности. Он задавал вопросы, брал карандаш и пытался срисовывать замок с гравюры, иногда обрывая рисунок на полпути и недовольно отодвигая его в сторону.
Габриэль собирал все эти неудачные листы в отдельную папку, хотя Том ворчал, что они «не нужны». Для него это были следы роста мальчика, его путь к чему-то большему.
День заканчивался также размеренно, как и начинался. Книги возвращались на свои места, чернильницы закрывались, бумага складывалась в стопки. Габриэль ощущал приятную усталость — ту, которая приходит, когда день был прожит не зря. И всякий раз, наблюдая за Томом, он думал, что это их общий, маленький, скрытый от всего мира мир, где обучение превращалось в тихое, почти домашнее счастье.
Дом в этот час был полон мягкой утренней тишины. Солнечные лучи скользили по полу, отбрасывая на стены блики из оконной решётки. Габриэль уже привычно занялся подготовкой к занятиям: на дубовом столе лежала развернутая карта старой Британии, рядом аккуратно разложены книги по истории магии, несколько свитков и пергамент для рисунков. Он расставлял чернильницы, менял перья в держателях — не просто из педантичности, а потому что ему нравилось, как ритуал подготовки медленно втягивает его в процесс.
На полке с книгами он нашёл старый фолиант о магических сражениях — потрёпанный, с выцветшей красной кожей. Он открыл его на закладке, где было описано Сражение у Стоунхенджа, и на мгновение задержался на иллюстрации: круг камней в тумане, сверкающие следы заклинаний, крошечные фигурки магов, сражающихся с тварями из другой эпохи.
— Том! — позвал он, обернувшись. — Всё готово, можешь идти.
Через минуту в дверях появился мальчик. На этот раз он был полностью одет — тёмная рубашка с закатанными рукавами, штаны немного великоваты, но он уже не выглядел как ребёнок с улицы. В руках он держал свою чёрную тетрадь.
— Я здесь, — сказал он и сел к столу, не спрашивая, что сегодня будут проходить. Он сразу уставился на карту, и взгляд его задержался на юго-западе. — Ты говорил про сражения. Это где-то здесь?
Габриэль улыбнулся.
— Почти. Сегодня я хотел, чтобы ты сам попробовал восстановить карту магических сражений. Помнишь, что было этим летом?
— Я помню, — уверенно ответил Том. — Ты показывал мне, где произошла битва в Годриковой Лощине… Там, где погибло несколько сотен человек.
Габриэль на секунду замолчал. Он не ожидал, что Том запомнит этот момент, тем более так точно.
— Верно. Это одно из самых известных мест. Но я хотел начать с более древнего. — Он повернул к мальчику фолиант, показав страницу с кругом камней. — Видишь? Это Стоунхендж. Когда-то здесь состоялось первое большое сражение с гоблинами, ещё в Средние века. Маги пытались защитить святилище, а камни считались проводниками силы.
— И что, выиграли? — Том положил локти на стол, глаза его загорелись.
— Сначала нет, — сказал Габриэль, медленно обводя пальцем круг камней. — Много магов погибло. Гоблины тогда владели зачарованным оружием. Но потом один из магов… его звали Эрик Сторож Пламени… — он улыбнулся, заметив, как Том чуть напрягся, — использовал редкое заклинание, и камни стали отражать атаки. Так они выиграли битву.
— То есть эти камни… они всё ещё могут это делать? — Том склонил голову к карте, явно представляя себе, как это выглядело.
— Не думаю. Магия с тех пор изменилась, и место закрыли для обычных волшебников. Но это была одна из первых побед, которые изменили ход истории.
Том медленно провёл пером по пергаменту, намечая круг и маленькие крестики вокруг.
— А это… ты говорил, где был дракон?
Габриэль кивнул, достал вторую книгу и развернул на гравюре, где по небу летел огромный чёрный силуэт, а снизу маги швыряли заклинания.
— Это Уэльс. Здесь произошло сражение с Хевенским драконом. Он вырвался на свободу, потому что один из магов решил использовать его для охраны. Плохо кончилось…
Том хмыкнул.
— Для мага?
— И для него, и для дракона. С тех пор запрещено использовать магических существ в войнах.
Мальчик на секунду задумался, а потом тихо сказал:
— Но ведь это… интересно. Когда есть сила — почему бы её не использовать?
Габриэль посмотрел на него внимательно. В этих словах было что-то хищное, что он уже начинал замечать за последние недели.
— Сила — это не игрушка, Том. Если её использовать не думая, она всегда забирает больше, чем отдаёт.
— А если думать? — Том улыбнулся почти невинно, но в его глазах блеснула тень любопытства, которое казалось опасным.
Габриэль не ответил сразу. Он просто положил ладонь на карту.
— Давай продолжим. Отметь на карте Годрикову Лощину, Стоунхендж и место, где произошла битва с драконом. А потом попробуем нарисовать линию — дорогу, по которой маги перемещались между ними.
Они провели за столом ещё час. Габриэль рассказывал о древних битвах, о том, как маги пытались скрывать мир от простых людей, о первых заговорах, и Том внимал каждому слову. Его рука быстро и точно двигалась по пергаменту, он делал маленькие заметки на полях: «почему нельзя использовать силу?» и «камни — проводники».
В какой-то момент он поднял глаза и спросил:
— А если бы я там был… ты думаешь, я бы смог победить?
Габриэль застыл с пером в руке. Он понимал, что мальчик спрашивает всерьёз.
— Думаю, ты смог бы выжить, — ответил он честно. — Но победа — это не всегда про силу.
Том задумался. Его пальцы скользнули по пергаменту, и он едва заметно улыбнулся.
Габриэль объявил о перерыве и вышел из кабинета. Юноша вернулся обратно, балансируя с подносом в руках. На тонком серебристом подносе покачивался чайник, от которого поднимался лёгкий пар, и две фарфоровые чашки с выщербленным золотым кантом — старый сервиз, который он нашёл в кладовой дома. Свет, пробивавшийся сквозь узкие окна, ложился на поверхность чая тёплыми полосами, и аромат бергамота постепенно вытеснял из комнаты запах пыли и старой бумаги.
Том продолжал сидеть за столом, склонившись над раскрытой книгой. Солнечный луч, скользнувший по его щеке, подчеркивал острые черты лица, которые казались слишком взрослыми для восьмилетнего мальчишки. Он сосредоточенно чертил что-то на полях — изломанные линии и стрелки соединяли имена и даты, превращая страницу в сеть, в которой, казалось, могли запутаться любые чужие мысли. Габриэль, наблюдая за этим молча, испытал странное чувство: смесь восхищения и тревоги. Том умел погружаться в изучение так, как не умели многие взрослые.
— Перерыв, Том, — наконец сказал он, осторожно ставя поднос на край стола. — Тебе стоит немного отдохнуть.
— Я и так отдыхаю, — не отрывая взгляда от книги, тихо пробормотал Том. Но чашку всё-таки взял и сделал глоток, едва заметно морщась от горячего. — Чай вкусный.
Габриэль уселся в кресло, облокотился на подлокотник и несколько секунд просто смотрел на мальчика. С Томом было странно спокойно, но эта спокойная тишина всегда таила в себе что-то… хрупкое. Словно за каждым его вопросом пряталась пропасть.
— Ты когда-то говорил, — начал Том, наконец подняв глаза от книги, — что Министерство магии управляет всем. Но ведь это неправда, да?
— Смотря что ты называешь управлением, — мягко ответил Габриэль, поднося к губам чашку. Тепло обожгло пальцы. — У Министерства много отделов, правил и бюрократии. Но настоящая власть… часто находится не у них.
Глаза Тома блеснули в предвкушении.
— Я так и думал. — Он закрыл книгу и постучал по обложке пальцем. — Везде в этих старых книгах одно и то же. Малфои. Блэки. Иногда Нотты. Они ведь решают больше, чем министры?
— Да, — после паузы кивнул Габриэль. — Старые чистокровные семьи. Блэки, Малфои, Розье, Селвины, Поттеры… Они влияют на Визенгамот, на Международную конфедерацию, на то, какие законы примут. Их слово весит больше, чем подпись целого отдела.
Том откинулся на спинку стула, задумчиво вращая чашку в руках. Янтарный чай покачивался, отражая свет.
— Значит, если хочешь власти, нужно быть в нужной семье. Или создать свою.
Габриэль на мгновение замолчал, глядя на это тонкое, сосредоточенное лицо. Мальчик говорил спокойно, почти равнодушно — но за этим равнодушием таилась опасная логика.
— Том… — он чуть наклонился вперёд, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Ты слишком быстро ищешь короткий путь наверх. Мир магов сложнее, чем тебе кажется.
— Я просто думаю, — безразлично пожал плечами мальчик. — Вот, смотри. — Он вернул книгу на середину стола и раскрыл на нужной странице. — Тут про гоблинов. За последние сто лет было три восстания. Их каждый раз подавляли. Если подавляют, значит, Министерство сильное. А если они восстают снова и снова… значит, оно слабое.
Габриэль вздохнул, поставил чашку на блюдце и провёл пальцами по виску.
— Министерство не слабое. Но оно медлительное. Оно любит действовать по правилам. Гоблины отдельная расса, что живёт по своим законам, но теперь они находятся в перемирии с волшебным миром, осознавая экономическую выгоду и плюсы от содружества. Их нельзя подчинить полностью.
— Значит, правила мешают силе, — тихо произнёс Том.
— Иногда правила защищают тех, у кого нет силы, — возразил Габриэль. — Если их убрать… сильные просто уничтожат слабых.
Мальчик долго смотрел на него, чуть прищурившись, как будто пытался примерить чужие слова к собственным мыслям.
— А ты был бы на чьей стороне? — наконец спросил он.
Габриэль замер. Этот вопрос всегда был непростым, особенно из уст ребёнка с глазами взрослого.
— Я? — он улыбнулся чуть грустно. — Я бы попытался остановить обоих. Но это такая роскошь.
Том откинулся назад, продолжая вращать чашку. Его тонкая улыбка казалась почти невинной, если бы не блеск в глазах.
— Я думаю, что те, кто пытаются остановить всех, всегда проигрывают.
Габриэль внимательно посмотрел на Тома, оценивая его уверенность.
— Думаю, пора попробовать кое-что посложнее.
— Наконец-то, — Том чуть подался вперёд, глаза зажглись. — Что будет на этот раз?
— Заклинание призыва. Aкцио. Ты уже видел, что оно заставляет предмет сам прилетать к тебе, где бы он ни находился в пределах разумного расстояния.
— Даже если он за дверью? — тут же спросил Том.
— Если дверь не заперта сложной магией — да.
Габриэль поднялся и прошёл к дальней полке, на которой стояла старая потрёпанная книга.
— Смотри. Концентрируешься на предмете, представляешь, как он к тебе летит, и произносишь: Aкцио и название предмета.
Он легко взмахнул палочкой:
— Акцио, книга!
Книга плавно соскользнула с полки и приземлилась прямо в его руку.
— Хочешь попробовать?
Том взял палочку так, как держал бы оружие, и сосредоточенно посмотрел на чернильницу на другом конце стола. Он глубоко вдохнул, будто собираясь нырнуть, и произнёс:
— Aкцио, чернильница!
Чернильница дрогнула, заскользила, но резко остановилась у края. Том сжал зубы.
— Не отпускай её мысленно, — спокойно подсказал Габриэль. — Представь, что она уже у тебя в руке.
Том снова вскинул палочку.
— Aкцио, чернильница!
На этот раз предмет сорвался с места и со звоном врезался в его ладонь. Капля чернил брызнула на стол.
— Это просто, — Том поднял её, как трофей, и подбросил в руке. — Видишь?
— А теперь попробуй что-нибудь подальше, — Габриэль слегка улыбнулся и указал на закрытый шкаф у стены. — Внутри лежит перо.
Том подошёл поближе, заглянул в щель между дверцей и рамой, потом сделал шаг назад, вытянул руку с палочкой.
— Aкцио, перо!
Секунда тишины — и изнутри раздался шорох. Узкая белая полоска проскользнула наружу и почти влетела Томy в лицо. Он поймал перо.
— Такое чувство, что предметы слушаются только меня, без заклинания.
— Или они слушаются палочку, — поправил Габриэль. — Но твоя воля — это то, что их ведёт.
Том сел обратно, вертя перо в пальцах, и его глаза блестели. В этот миг он выглядел по-настоящему довольным и азартным.
— Давай ещё одно, — нетерпеливо сказал он. — Что-то посложнее.
— Флипендо, — сообщил Габриэль, беря свою палочку и показывая короткое, чёткое движение. — Это простое заклинание отталкивания. Им можно сбить предмет с места или отодвинуть врага. Оно не опасно, но с ним нужно быть аккуратным.
Он поставил на стол небольшую деревянную шкатулку.
— Смотри.
Он взмахнул палочкой:
— Флипендо!
Шкатулка с лёгким толчком скользнула по столу и упала на пол, издав глухой стук.
— Видел? Теперь твоя очередь.
Том схватил палочку Габриэля, сжал её крепко в пальцах. Он любил это ощущение — словно в руках была настоящая власть. Взмах — и он громко произнёс:
— Флипендо!
Шкатулка дёрнулась, но осталась на месте.
— Мало силы, — спокойно заметил Габриэль. — И запястье у тебя дернулось слишком резко. Давай ещё.
Том нахмурился и повторил движение. На этот раз шкатулка подпрыгнула и упала набок.
— Уже лучше, — кивнул Габриэль, наблюдая внимательно. — Но будь осторожен. Тут полно стеклянных вещей. Если что-то упадёт… — Он оглядел комнату и усмехнулся. — Наверное, нам надо найти комнату получше для таких экспериментов.
Том даже не слушал его.
— Флипендо!
На этот раз шкатулка с грохотом полетела на полку с книгами, зацепила пару томов и те рухнули вниз. Габриэль быстро замахал руками, подхватывая их.
— Я же говорил… — вздохнул он, но в голосе слышалась сдержанная улыбка. — Ладно, раз уж мы начали, продолжай. Только прицелься лучше.
Том сжал губы, сосредоточился, сделал плавный, уверенный взмах.
— Флипендо!
Шкатулка красиво перелетела через стол и мягко ударилась о стену.
— Отлично! — похвалил Габриэль. — Видишь, когда не спешишь, выходит лучше.
— Всё ещё не с первого раза...— критично сказал Том.
— Хватит пока, — мягко остановил его Габриэль. — Иначе мы точно разнесём весь кабинет.
Том неохотно опустил палочку, но глаза его всё ещё блестели. Он чувствовал, как дрожат пальцы — от волнения, от прилива силы, от восторга, что магия слушается его.
Габриэль, наблюдая за ним, испытал странное чувство: гордость вперемешку с лёгким беспокойством. Том схватывал всё на лету, он был рождён для этого.
Мальчик всё чаще сидел у окна с простым карандашом и старым альбомом, который Габриэль когда-то достал с чердака. Сначала юноша не придавал этому значения: мальчик тихо рисовал, не шумел. Иногда Габриэль останавливался, чтобы понаблюдать, как острый грифель скользит по белой бумаге, оставляя лёгкие серые следы.
— Что рисуешь? — спросил он однажды, наклонившись ближе.
— Змею, — коротко ответил Том, не отрывая взгляда от альбома.
На листе и правда извивалась тонкая тёмная линия, переходившая в голову змеи с крошечными глазами-точками.
В другой раз Габриэль увидел что-то вроде сложной сетки ветвей.
— А это что?
— Дерево, — безразлично ответил Том.
Он говорил спокойно, будто это было не так уж важно. Но Габриэль заметил, что эти тихие вечера за рисованием повторяются всё чаще. Мальчик сосредоточенно выводил линии, иногда прикрывая ладонью свежие штрихи, словно не хотел, чтобы их видели. И чем больше Габриэль наблюдал, тем сильнее ему казалось, что Тому действительно нравится этот процесс, что он уходит в свои рисунки так же, как в книги и в магию.
Однажды вечером, когда Том снова сидел у камина и склонился над альбомом, Габриэль присел на подлокотник кресла рядом.
— Ты знаешь, — медленно начал он, — если тебе это нравится, можно попробовать настоящие занятия. В Лондоне есть школа рисования для детей.
Рука Тома с карандашом чуть дрогнула, но он не поднял головы.
— В Лондоне? — переспросил он, в голосе звучала настороженность.
— Да. У них хорошие преподаватели. Там ты сможешь учиться по-настоящему.
Том молчал. В его голове разгорелся внутренний спор. Люди. Толпа. Эти глупые, шумные дети... Нет. Но в то же время сама мысль о том, что можно развить этот навык, стать лучше других, выделиться — приятно тянула.
— …Я подумаю, — наконец сказал он.
Габриэль понял, что это почти согласие.
Через пару дней, за завтраком, юноша произнёс буднично:
— Собирайся после еды. Сегодня поедем в Лондон.
После завтрака Том молча натянул пальто и вышел вслед за Габриэлем на улицу. Холодный утренний воздух обдал лицо, пахло мокрой землёй и далёким дымом каминов. Узкая улочка тянулась вдоль сада, и где-то на горизонте лениво поднимался пар от деревенских домов.
— Ну что, — обернулся Габриэль, поправляя перчатки, — готов к поездке?
— А мы… на автобусе? — с сомнением спросил Том, косясь на дорогу. Ему совсем не хотелось толкаться среди людей, слушать их разговоры и вдыхать запах мокрых шин.
Габриэль слегка усмехнулся.
— На автобусе? Мы бы добирались целую вечность. Нет, у меня способ быстрее.
— Какой? — Том насторожился.
— Трансгрессия, — просто ответил Габриэль, будто это было самым обычным делом.
— Что это такое?
Юноша чуть наклонился к мальчику, понижая голос:
— Мгновенное перемещение из одного места в другое. Но предупреждаю: ощущения, мягко говоря, не самые приятные. Будет казаться, будто тебя сжали и вывернули наизнанку. Первый раз редко проходит легко.
Том нахмурился, но внутри почувствовал странное волнение.
— И… это безопасно?
— Не всегда... Но со мной — да. Только держись за руку и не отпускай. Потеряться между точками я тебе не советую.
Габриэль протянул руку. Том колебался пару секунд, а потом крепко схватил её обеими ладонями.
— Готов?
Том кивнул.
В следующее мгновение земля ушла из-под ног. Казалось, что всё тело сдавила невидимая спираль, сжимающая рёбра и горло; мир закружился, в ушах зашипело, а желудок скрутило так, что захотелось выдохнуть и вдохнуть одновременно.
И вдруг — резкий хлопок. Холодный воздух Лондона ударил в лицо. Они стояли в узком переулке между высокими кирпичными домами.
Том качнулся, но Габриэль успел перехватить его за плечи, притянув к себе.
— Спокойно, — сказал он тихо. — Сделай вдох.
Мальчик судорожно втянул воздух. Город пах мокрым камнем и дымом. Шум улиц доносился откуда-то из-за стены переулка. Постепенно головокружение отступило, и он с удивлением понял, что они действительно в другом месте.
— Я… в порядке, — выдавил Том, чувствуя, что ноги всё ещё дрожат.
— Отлично. Первый раз всегда такой, — с лёгкой улыбкой сказал Габриэль. — Пошли, запишем тебя быстрее.
Он повёл его к выходу на шумную улицу.
Они вышли из узкого тёмного переулка, и город сразу обрушился на них — тяжёлый, шумный, пахнущий сыростью и угольным дымом. По мостовой грохотали автомобили с блестящими крыльями и округлыми капотами, их колёса с шипением разрезали лужи, швыряя грязь на тротуары. Между ними изредка проезжали конные повозки с бочками или ящиками, и к лондонскому смогу примешивался острый запах навоза. В воздухе висел горьковатый запах бензина, угольного дыма и мокрой брусчатки.
Высокие серые здания стояли близко друг к другу, как будто нависая над узкой улицей, скрывая от прохожих небо. Крыши были влажными и тёмными, трубы дымилы ленивыми струйками, теряющимися среди тумана. Люди торопились, кутаясь в тяжёлые пальто и шляпы с опущенными полями. На многих — перчатки и длинные шарфы, на плечах блестели капли дождя. Зонты, как чёрные грибы, активно росли среди толпы.
Том почувствовал, как его плечо задел прохожий, даже не обернувшийся, и с отвращением вдохнул густой воздух города. Машины громко гудели, выдыхая сизый дым, и казалось, что они враждебно рассекают улицы. Всё было слишком серым и грубым — камень мостовой, холодные стены домов, металлические решётки под ногами. Здесь, среди гудков, запаха бензина и угля, ему стало ясно, почему Габриэль предпочёл жить в доме, окружённом полями: там свежий воздух и покой, ни один прохожий случайно не толкнёт в плечо и никакая машина не окатит из лужи.
Габриэль шёл уверенно, лавируя между людьми, и даже не задумываясь крепко держал Тома за руку, чтобы тот не потерялся в толпе. Его ладонь была тёплой и надёжной. И казалась единственной приятной вещью среди этого хаоса. Том сжал её сильнее, стараясь не показывать, как его угнетает эта враждебная суета.
Они прошли мимо ряда газетных киосков, где на мокрых прилавках лежали свежие выпуски с крупными заголовками. От бумаги шёл резкий типографский запах, смешанный с ароматом мокрого картона. Под низкими навесами стояли уличные лавки: продавцы поправляли брезентовые тенты, прикрывавшие корзины с фруктами, булочки и горячие пирожки; пар поднимался из урн с каштанами, и кто-то громко предлагал «свежее и горячее».
Лондон жил своей шумной, тяжёлой жизнью, а Том чувствовал себя в нём чужим, будто его выбросили в чужой мир, полный мокрого камня и чёрного дыма.
Они шли уже больше двадцати минут, когда мальчик, устав от гулкого шума улиц, наконец не выдержал:
— Долго нам ещё идти? — он старался говорить спокойно, но в голосе проскользнула лёгкая усталость.
— Не очень, — ответил Габриэль и, чуть замедлив шаг, вытащил из внутреннего кармана плаща аккуратно сложенную карту. Она была пожелтевшей от времени, по краям немного порвана, но линии улиц и названия читались ясно. Юноша развернул её на ходу, сверяясь с вывесками домов. — Мы на Чаринг Кросс Роуд, — тихо сказал он. — Осталось пройти один квартал до пересечения с Шафтсбери Авеню.
Том прищурился на поток машин, пересекающих улицу, и нахмурился: серые фасады с вывесками лавок, мокрые крыши, медленно плывущие зонты — всё казалось однообразным и чужим.
— А мы не могли просто… — он замялся, — трансгрессировать прямо к школе?
Габриэль коротко усмехнулся:
— Можно попробовать. Но я перенёс нас в тихий переулок, где я бывал. В следующий раз сможем перенестись ближе, сегодня безопаснее начать так.
Два человека свернули на боковую улицу, где шум машин стал приглушённее. Здесь, вдоль каменных зданий с высокими окнами, стояли ряды кованых фонарей, а мокрые листья прилипли к брусчатке. Под аркой старого дома висела выцветшая табличка “Ройал Арт Скул”, надпись золотыми буквами была слегка потёрта, но всё ещё виднелась сквозь серый налёт. На стеклянной двери — старинная латунная ручка, а за мутным стеклом угадывался холл с чёрно-белым мозаичным полом.
— Пришли, — сказал Габриэль, убирая карту обратно в карман. Он поправил воротник плаща, стряхнув капли дождя.
Том посмотрел на вывеску, ощутил запах сырости и старой краски, и в груди кольнуло странное чувство — смесь любопытства и лёгкой тревоги.
Габриэль толкнул тяжёлую стеклянную дверь школы, и Том сразу ощутил, как шум улицы остался снаружи. Здесь пахло краской, пылью старых полов и чем-то терпким — возможно, скипидаром. Воздух был густым, насыщенным этим запахом, и казалось, что само здание хранит в себе тишину сосредоточенной работы.
Прямо перед ними тянулся длинный коридор, освещённый тусклыми лампами под потолком. Стены были увешаны репродукциями и рисунками учеников: пейзажи, портреты, натюрморты. В одном месте висела огромная акварель с изображением Темзы в тумане, а рядом — аккуратный карандашный портрет пожилого мужчины, выполненный с такой точностью, что казалось, он сейчас моргнёт.
— Нам нужно найти кабинет администрации, — тихо сказал Габриэль, будто сам не хотел нарушать эту особую атмосферу. — Зарегистрируем тебя и оплатим занятия.
Том кивнул, продолжая оглядываться. В отличие от серых улиц и холодного камня мостовой, здесь было тепло и почти уютно. Он невольно замедлял шаг, чтобы рассмотреть всё, что попадалось на глаза.
Они подошли к лестнице, ведущей на верхние этажи. Кованые перила были гладкими от времени, ступени слегка поскрипывали. Габриэль шёл уверенно, а Том держался рядом, иногда прикасаясь пальцами к стене, где висели картины в рамах.
На первом пролёте висела целая серия этюдов с улицами Лондона: мокрые мостовые, сияние фонарей, кареты и редкие автомобили. Том заметил, что даже на бумаге город выглядел каким-то усталым и холодным, и невольно подумал о том, что даже картины выглядят крайне уныло.
На втором пролёте появилась скульптура — белый гипсовый бюст женщины с гладкими чертами. Том остановился, провёл взглядом по изгибу щеки и остановился на глазах, которые словно смотрели сквозь него.
— Мне кажется, что очень красиво получилось, — сказал Габриэль, заметив его внимание. — На такую работу уходит много времени...
Том только кивнул, не отрывая взгляда. Ему было трудно объяснить, но в этом застывшем лице было что-то живое.
Они поднялись на третий этаж. Коридор был шире и светлее, с большими окнами, через которые проникал серый свет осеннего неба. Здесь было больше тишины, только отдалённо доносился скрип стульев и шаги где-то внизу. На стенах висели уже более серьёзные работы — большие портреты, сложные композиции с множеством деталей. Том замедлил шаг, рассматривая картину, где на фоне темного камина сидела молодая девушка с книгой в руках. Тёплый свет от камина отражался в её очках — и это было так убедительно, что казалось, стоит приблизиться, и станет тепло.
— Вот сюда, — Габриэль указал на неприметную дверь с табличкой “Администрация”.
Внутри пахло бумагой и чернилами. За деревянным столом сидела женщина в строгом платье, аккуратно перебирая журналы. Она подняла взгляд на вошедших и с лёгким удивлением отметила Тома.
— Добрый день, — вежливо произнёс Габриэль. — Мы пришли записать мальчика на занятия по рисунку.
Женщина пригласила их присесть, достала из ящика аккуратные бланки и спросила имя и возраст Тома. Пока Габриэль заполнял бумаги и вежливо уточнял расписание, Том сидел тихо, разглядывая шкаф с аккуратными стопками папок и журналов. В этом строгом кабинете, полном запаха бумаги и чернил, он чувствовал себя вполне комфортнее, чем на улице. Здесь было ощущение порядка и чего-то важного, словно само здание хранило чужие истории.
Габриэль быстро оплатил занятия, монеты звякнули на краю стола, и женщина протянула им расписание.
— Первое занятие — уже завтра, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Преподаватель может быть слегка требовательным, но мальчику будет интересно.
Женщина из администрации, закончив заполнять бумаги, порылась в ящике стола и достала аккуратно сложенный листок, на котором рядышком с неровными буквами печатной машинки шёл список. Лист пах свежей краской, будто его только что напечатали.
— Вот перечень всего необходимого, — сказала она, передавая его Габриэлю. — Карандаши разных твёрдостей, уголь, скетчбук, пара кистей и тушь… Всё это вы можете приобрести в художественном магазине через дорогу. Он работает до вечера.
Том осторожно заглянул в список и провёл пальцем по строчкам, словно уже видел перед глазами эти предметы.
— А сейчас, — добавила женщина, вставая со стула, — я проведу вас по школе. Мальчику полезно будет увидеть, где он будет заниматься.
Трое вышло в коридор. Их шаги глухо отдавались под высоким потолком. Женщина шла уверенно, подол её тёмного платья едва колыхался.
— Здесь проходят занятия по живописи, — она приоткрыла высокую дверь. Изнутри пахло маслом и скипидаром, в воздухе висела прозрачная дымка. Несколько мольбертов с незавершёнными полотнами стояли в ряд, а в углу сушились кисти в стеклянных банках.
Том задержал взгляд на одной из картин: на ней был изображён тёмный мост через реку, и на воде отражались размытые огни фонарей. Внутри что-то дрогнуло — ощущение было похожим на то, что он чувствовал в тусклых утренних лужах на улицах Лондона.
Следующая дверь вела в кабинет скульптуры. Вдоль стен стояли гипсовые фигуры — головы, руки, торсы. На подоконнике лежали резцы и деревянные молоточки. Белый гипс покрывал пол лёгкой пылью, и Том осторожно переступал, чтобы не оставить след.
— А здесь вы будете изучать композицию и перспективу, — сказала женщина, показывая следующий класс. Внутри стояли ряды парт и доска с прикреплёнными к ней схемами: линии горизонта, кубы и цилиндры в разных проекциях.
Наконец, они опустились на второй этаж и вошли в просторную аудиторию с большими окнами. За окном виднелся балкон соседнего дома и кусочек серого неба.
— Завтра вы начнёте именно здесь, — сказала она, слегка улыбнувшись Тому. — Преподаватель любит, когда ученики приходят чуть раньше и успевают подготовить рабочее место.
Том кивнул, стараясь запомнить информацию. Ему казалось, что она пахнет чем-то новым, что ещё только должно начаться.
Экскурсия закончилась внизу, у входной двери. Женщина пожелала удачи, а Габриэль вежливо поблагодарил её.
— До завтра, — произнесла она и вернулась в свой кабинет.
Когда они вышли из здания школы, мир снова оглушил их шумом улицы. Проезжавший мимо трамвай громко звякнул колокольчиком, где-то у поворота кэб резво проехал по булыжной мостовой, взбрызнув прохожих водой из лужи. Габриэль крепко держал Тома за руку, ведя к пешеходному переходу. Люди вокруг спешили, кто-то прижимал к груди газету, кто-то нёс корзину с продуктами, и казалось, что весь город живёт в лихорадочной суете, которой Том так не любил. Холодный ветер обдувал лицо и заставлял ёжиться от проникновения воздуха под одежду.
Габриэль поправил воротник плаща, сжал ладонь Тома и сказал:
— Ну что, пойдём в магазин за твоими первыми художественными принадлежностями?
Через дорогу виднелась старая кирпичная вывеска с чёрными буквами: «Winsor & Newton». Деревянный фасад был тёмным от влаги, а над дверью висел глубокий зелёный навес, с которого капала вода после недавнего дождя. Витрины выглядели как отдельный мир: в одной — пучки кистей в стеклянных банках, коробки с пастелью, аккуратно перевязанные лентой; в другой — тюбики масляных красок, словно крошечные драгоценности, а за ними стояли холсты и рулоны бумаги, обвязанные шпагатом.
Габриэль открыл дверь, и колокольчик над входом тихо звякнул. Их встретил особый запах — тёплого дерева и лёгкой горечи масляных красок. После шума улицы магазин казался укрытием, где мир становился мягче.
Пространство было вытянутым и длинным, с тёмным деревянным полом, скрипевшим под ногами. Под низким потолком свисали простые металлические лампы, отбрасывая тусклый свет на длинные стеллажи. На стеллажах рядами стояли банки с пигментами всех цветов — от густо-алой и изумрудной до нежно-голубой и охристой. В некоторых банках краска была чуть подсохшей, оставляя затейливые следы на стекле, словно узор.
Справа от входа тянулись ряды с кистями — тонкие беличьи, широкие плоские, круглые, аккуратно выставленные по размеру. Рядом лежали коробки с пастелью, углём и мягкими карандашами. Чуть дальше, под стеклянной витриной, виднелись металлические перья для каллиграфии, палитры и резные ножи для линогравюры.
Том с любопытством оглядывался, проходя следом за Габриэлем и стараясь не пропустить ни одной детали. Каждый уголок магазина дышал чем-то особенным — будто здесь хранились не просто предметы, а обещание того, что из них родится что-то живое.
— Смотри, — тихо сказал Габриэль, беря со стойки небольшой блокнот с плотной бумагой и протягивая его Тому. — Подходит для этюдов. Бумага выдержит и акварель, и карандаш.
Том провёл пальцами по шероховатой поверхности листов. Ему казалось, что даже в бумаге есть свой особый мир.
Из-за стойки показалась женщина средних лет с тёплой улыбкой, в сером платье и с повязанным на шее связанным шарфом. Она поправила очки и спросила:
— Вам помочь подобрать всё по списку?
Габриэль кивнул и передал ей сложенный листок, напечатанный на машинке. Женщина быстро пробежалась по нему глазами и с лёгкой привычной сноровкой собрала нужное:
— Вот альбомы для рисования… Набор карандашей разной мягкости… Уголь… Пара кистей для акварели… И маленькая коробка красок. — Она ставила предметы на прилавок один за другим, а Том всё рассматривал, боясь что-то упустить.
Пока они выбирали краски, Том заметил в углу магазина старый деревянный мольберт с зажатым в нём холстом. На холсте был начат пейзаж: акварельный песчаный берег, летающие чайки и водоём. Казалось, кто-то только что прервался на минуту, оставив свою работу дышать тишиной магазина.
Габриэль оплатил покупки, и продавщица заботливо сложила всё в плотный бумажный пакет с прочными ручками. Том осторожно взял его, словно держал что-то очень важное.
Габриэль выбрал момент, когда на улице совсем никого не было, и повёл Тома в узкий переулок. Здесь пахло мокрым камнем и копотью, догорал чей‑то костёр в бочке, а вдоль стен тянулись тонкие ржавые водостоки. Он обернулся, проверяя, не выглянул ли кто‑то из-за угла, и спокойно произнёс:
— Сейчас вернёмся домой.
Том крепко сжал его ладонь, уже зная, что вот‑вот мир вокруг исказится. Он ощущал странное натяжение в груди и животе, будто воздух сдавливал его изнутри. На миг у него закружилась голова, и привычный шум Лондона — крики торговцев, гул машин — исчез, растворился.
Следующий вдох был совсем другим: свежим, ровным, с запахом сухой травы и поля. Когда Том распахнул глаза, вокруг снова простиралась их привычная реальность — широкие просторы, редкие деревья, и ветер, свободно гуляющий по земле. Ни людей, ни шума. Лишь крыша их дома и тихий скрип ветра в ставнях.
Габриэль, не теряя времени, подхватил пакеты с покупками и первым вошёл в дом. Тяжёлые двери отозвались глухим звуком. Том же направился в гостиную, разложив свои новые покупки на столе. Мальчик двигался неспешно, методично, проверяя каждый предмет на качество.
На стол легли коробка с акварелью, несколько кистей с ровными, аккуратными ворсинками, уголь в плотно перевязанной пачке, альбомы с толстой гладкой бумагой. Том провёл пальцем по крышке акварели, отметив, что краски дорогие, настоящие. Сами кисти приятно пружинили под пальцами, и мальчик отметил, что такие вещи служат долго, если к ним относиться бережно.
Внутри у него было удовлетворение — не восторг, не детская радость, а тихое чувство обладания нужными и ценными вещами. Мальчик думал о том, что Габриэль ни разу не упомянул денег. Хотя Том понимал: и занятия в художественной школе, и эти материалы обходятся недёшево. Казалось странным и немного непривычным, что кто‑то тратит столько ради него, не требуя ничего взамен и не попрекая.
Он осторожно разложил кисти, проверил уголь, что оставил на пальцах графитовый след. В чистых белых страницах альбома скрывалось обещание новых рисунков — и это было приятно, как тихий вызов самому себе.
На пороге гостиной появился Габриэль. Он прислонился к дверному косяку, наблюдая за мальчиком. Взгляд юноши был внимательным, но ненавязчивым. Он не хотел обременять ненужными словами возникшую связь.
— Я пойду готовить обед, — спокойно сказал Габриэль, когда почувствовал, что пора прервать молчание.
Том лишь коротко кивнул, продолжая перекладывать кисти на места. Он чувствовал тихую, размеренную радость — у него теперь есть собственные вещи, что подарил ему Габриэль. Специально для него. Дом казался особенно тёплым и надёжным после суеты города, а впереди его ждал первый день занятий.
Утро выдалось ясным и размеренным, но в доме уже чувствовалась невидимая пружина ожидания. Том проснулся рано, хотя уроки в художественной школе начинались лишь после полудня. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, пока робкие полосы солнечного света скользили по краям занавесок, и медленно, но без сонливости поднялся.
Комната встретила его привычной прохладой. Том методично заправил постель — складка к складке, словно в этом была особая необходимость — и прошёлся босыми ногами по холодным половицам к умывальнику. Вода была чуть колючей, пробирала до плеч, но он, не морщась, плеснул её себе на лицо, смыл сон и привычно оглядел своё отражение в большом зеркале. Лицо казалось таким же спокойным, даже чуть отстранённым.
На кухне уже доносились тихие звуки — Габриэль был на ногах. Юноша шуршал газетой и помешивал что-то на плите. Том вышел и увидел его за приготовлением простого завтрака: тонкие тосты, яйца всмятку и чай. Запах хлеба и горячего чая наполнял комнату уютом, который Габриэль умел создавать без лишних действий.
— Доброе утро, Габриэль, — негромко сказал Том, садясь за стол.
— Доброе, — юноша бросил на него быстрый взгляд. — Не волнуешься?
Том кивнул, аккуратно разрезая яйцо столовым ножом. Габриэль время от времени посматривал на часы, хотя до выхода оставалось ещё много времени.
После завтрака Том вернулся в комнату. Он достал из шкафа одежду — чистую рубашку, тёмный жилет и брюки, — и разложил её на кровати. Каждое движение было точным и выверенным. Сумка с художественными принадлежностями стояла на столе с вечера, и Том лишь раз заглянул внутрь, чтобы убедиться, что всё на месте.
Габриэль тем временем наводил порядок на кухне и в коридоре, будто собирался принимать гостей. Он явно переживал за этот день больше, чем сам Том. Иногда юноша проходил мимо комнаты мальчика, останавливался на секунду в дверях, но ничего не говорил, только проверял взглядом, что всё идёт по плану.
Ближе к полудню мальчик вышел на веранду. Солнце поднималось выше. Он сел на ступеньку, слушая далёкие звуки — лай собак, треск веток на ветру, редкое стрекотание птиц.
Когда стрелки часов приблизились к нужному времени, Габриэль появился с пальто на руках.
— Твоё пальто, — произнёс он, и в голосе звучала бодрость.
Том молча встал, накинул одежду, проверил ремешок сумки и просто ожидал. Движения были неторопливыми, лишёнными лишней суеты, а Габриэль всё время будто ловил себя на желании что-то уточнить или поправить.
На пороге дома они задержались на миг. Вокруг было пусто и просторно, и эта привычная тишина казалась надёжной. Том, сдержанный и собранный, стоял рядом с юношей, что ощущал лёгкое волнение — почти родительское чувство гордости за своё чадо.
— Ну что, пойдём, — сказал Габриэль, и в его голосе прозвучала тихая улыбка.
Узкий переулок, куда их перенёс Габриэль, был пустынен и отрезанным от шумного города. Кирпичные стены старых домов уходили вверх, затеняя брусчатку. Габриэль придержал мальчика за плечо, пока тот приходил в себя после трансгрессии.
— Уже лучше, — тихо сказал он. — В следующий раз смогу перенести нас ещё ближе.
Том кивнул, не задавая лишних вопросов. Он быстро пришёл в себя, поправил ремень сумки с принадлежностями и выглянул из переулка. На главной улице уже слышался повседневный гул Лондона: проезжали автобусы, на мостовой стучали колёса редких экипажей, а спешащие люди в длинных пальто пересекали улицу под звуки свистка полисмена.
— Пойдём, — сказал Габриэль, мягко подтолкнув мальчика. — До школы теперь всего пять минут хотьбы.
Они вышли на Кингс Роуд, где всегда пахло мостовой и угольным дымом из труб. Город не был залит ярким солнцем: сквозь облака пробивался рассеянный свет, придавая улицам мягкую тусклую глубину. Через пару минут показалась нужная дверь.
Вывеска художественной школы была такой же старомодной. Стеклянная дверь в тяжёлой деревянной раме отражала улицу, и Том увидел себя — хмурого, собранного, с сумкой через плечо.
Габриэль шёл рядом, провожая мальчика к классу.
— Урок длится два часа, — напомнил он, наклонившись к уху Тома. — Я приду за тобой позже.
— Да, без проблем, — сказал Том, не показывая, что ему неприятно расставаться. Мальчик вошёл в свой класс.
Помещение было просторным, с высокими потолками и большими окнами, через которые падал ровный дневной свет. Деревянные мольберты стояли рядами, вдоль стены тянулась длинная полка с гипсовыми слепками — руки, античные головы, драпированные складки. В воздухе витал тонкий запах графита и бумаги.
Преподаватель — высокий худощавый мужчина с очками в круглой оправе — сразу заметил новичка. Он улыбнулся уголком губ и мягко подвёл Тома к свободному месту.
— Добрый день. Для тех, кто не знает, моё имя Лоран Холар. Начнём занятие с самого простого. Наброски карандашом, — сказал он негромким, но уверенным голосом. — Важно, как вы держите руку. Главный принцип — не зажимать карандаш, а дать линии дышать...
В классе было ещё шесть учеников: кто-то сосредоточенно выводил линии, кто-то смущённо теребил карандаш, боясь испортить лист. Том сидел спокойно, выровнял бумагу, обвёл взглядом объект для наброска — гипсовую голову с отломанным ухом — и начал аккуратные штрихи.
Движения его руки были размеренными и уверенными. Он не спешил, не оглядывался по сторонам. Карандаш шуршал по бумаге, оставляя ровные линии, которые постепенно собирались в очертания профиля.
Преподаватель проходил между мольбертами, иногда останавливался, поправляя хватку учеников или указывая на неровности линии. Подойдя к Тому, он задержался на несколько секунд, наклонился и лишь тихо сказал:
— Хорошее чувство пропорций. Продолжай так же.
Том не ответил, но его губы чуть дрогнули — почти улыбка.
Время тянулось спокойно. За окном двигался Лондон, но внутри класса мир сужался до белого листа, серого карандаша и ритмичных движений руки.
Пока Том оставался в классе, Габриэль вышел на улицу. Дверь мягко закрылась за его спиной, и шум города снова окружил его, будто Лондон был живым, дышащим существом.
Он медленно пошёл по Кингс Роуд, ощущая, как знакомая тяжесть города накатывает на память. Мостовая блестела после ночного дождя, в лужах отражались крыши и дымоходы. Далеко гудел автобус, звонко стучали копыта редких лошадей, запряжённых в небольшие телеги.
Габриэль знал этот город слишком хорошо. С каждым шагом оживали воспоминания — улочки, по которым он ходил десятки лет назад, казались почти такими же, лишь вывески менялись, да потемневший кирпич напоминал о времени.
Он свернул в переулок, где тесно стояли лавки. Аромат свежеиспечённого хлеба, поджаренных орехов и сладостей наполнял воздух. Мимо пробежал мальчишка с газетами, выкрикивая заголовки.
Габриэль заглянул в маленький продуктовый магазин. Колокольчик над дверью звякнул, и на него пахнуло смесью кофе, сахара и печенья. Полки были забиты стеклянными банками с мармеладом, коробками шоколада, карамельными леденцами на палочках и редкими фруктами, привезёнными издалека.
В деревне таких вещей почти не достать, и Габриэль взял несколько пакетов: леденцы для Тома, плитку тёмного шоколада и банку мармелада с апельсиновой цедрой. Продавщица, улыбчивая женщина в фартуке, завязала покупки в коричневый пакет и пожелала доброго утра.
Выйдя на улицу, Габриэль задержался, вдохнул влажный воздух. Где-то за поворотом пахло рекой, и он направился туда, медленно идя по Челси Риверсайд, где вдалеке виднелась Темза. Серые воды текли спокойно, лишь изредка плескались о деревянные сваи.
После короткой прогулки он свернул к своей давней привычке — библиотеке на Слоун Сквер. Старое здание с каменными колоннами встречало его прохладой и запахом пыли, бумаги и чернил.
Внутри было тихо. Скрип половиц, шелест переворачиваемых страниц и редкие шаги библиотекаря. Габриэль бродил между высокими стеллажами, пальцами скользя по корешкам книг. Он взял несколько томов — старые хроники Лондона, сборник стихов и издание по истории архитектуры.
Сев у окна, он раскрыл книгу. Солнечный свет, пробиваясь через мутное стекло, ложился на страницы мягким прямоугольником. Время словно замедлилось. Он позволил себе на мгновение расслабиться, зная, что Том сейчас занят важным делом — своим первым настоящим уроком.
Прошёл почти час. Он перелистывал страницы, то задерживаясь на рисунках, то уносясь мыслями в прошлое. Воспоминания приходили легко — годы, проведённые в этом городе, сплетались с настоящим, и Габриэль чувствовал странное спокойствие, которого редко удостаивался.
Когда время занятия подходило к концу, он поднялся, аккуратно вернул книги на место и вышел на улицу.
Габриэль вернулся к художественной школе немного заранее, когда лондонское небо уже успело потемнеть, а на улице зажглись первые фонари. Высокие окна впускали рассеянный свет, и слышался отдалённый детский смех — последние минуты урока подходили к концу.
Он остановился у лестницы, опершись на холодные перила. На стенах висели работы учеников: угольные портреты, наброски домов, попытки изобразить цветы и старинные мосты. Некоторые рисунки были неловкими, но в них чувствовался живой, детский восторг.
Вскоре по лестнице начали спускаться дети с папками и сумками. Кто-то радостно болтал о занятии, кто-то показывал товарищам свои рисунки. Габриэль сразу заметил Тома.
Мальчик шёл уверенно, не торопясь. В руках он держал сумку с принадлежностями, а на лице сохранялось обычное спокойствие. Но Габриэль уловил блеск в его глазах — тихий, сдержанный восторг, который он не спешил показывать.
— Ну как прошло? — спросил Габриэль, наклоняясь, чтобы помочь ему накинуть плащ.
— Достаточно неплохо, — ответил Том ровным голосом. — Даже лучше, чем я ожидал.
Габриэль улыбнулся, восприняв эти слова обнадёживающе. Том не был ребёнком, который станет радостно подпрыгивать от восторга — его сдержанность только подчёркивала ценность этих простых слов.
— Тогда предлагаю отпраздновать твой первый урок, — сказал он, когда они вышли на улицу. — Пойдём ужинать в одно уютное место, которое я знаю.
Они свернули с Кингс Роуд в тихий переулок. Камни мостовой поблёскивали влагой, из кондитерской неподалёку тянуло запахом ванили и жженного сахара. Габриэль заметил, что Том невольно замедлил шаг, уловив аромат свежей выпечки.
— Думаю, нам повезло, — сказал Габриэль, — и после ужина мы возьмём с собой что-то сладкое.
Кафе располагалось на углу улицы Дьюк оф Йорк Сквер. Внутри было тепло и светло: жёлтые лампы отражались в стеклянных витринах с пирожными, за окнами лениво проплывал вечерний Лондон.
Они устроились у окна. Габриэль заказал для Тома горячее какао и запечённую курицу с овощами, а себе — крепкий кофе и мясной пирог. Пока они ждали заказ, Том аккуратно расставил свои принадлежности в сумке, проверяя, всё ли на месте. Габриэль наблюдал за этим с тихой гордостью.
— Ты выглядишь довольным, — заметил он.
— Просто думаю, что хочу попробовать закончить набросок дома, — спокойно ответил Том. — Преподаватель сказал, что у меня хорошо развито чувство пропорций. Чтобы это не значило...
Габриэль усмехнулся. Всё, что он хотел в этот день, — чтобы Том ощутил себя на своём месте.
Когда им принесли еду, кафе уже заполнилось тихим вечерним шумом. За соседним столиком двое мужчин обсуждали свежую газету, за дальним — женщина с девочкой делились кусочком торта.
Том ел спокойно, размеренно, иногда бросая взгляд на улицу. Его глаза всё ещё блестели от впечатлений, даже если он и не произносил лишних слов.
После обеда Габриэль купил ему пару пирожных на вынос и сказал:
— Завтра у тебя снова урок. Но сегодня — твой день.
Том кивнул, принимая это молча, и сжал пакет с пирожными. Они вышли на улицу, и Габриэль почувствовал, что этот день запомнится им обоим — не шумным восторгом, а тихим, настоящим счастьем.