Из чего сделаны души

В конце недели Гермиона затащила его в больничное крыло. Гарри непрерывно зевал на Чарах, пытаясь просто усидеть на стуле, и медленно моргал на Защите – с каждым разом открыть глаза становилось все труднее. Он чувствовал, что еще немного и потеряет сознание. Когда профессор Вилкост обратилась к нему с каким-то вопросом, ее голос звучал так же неразборчиво, как назойливое жужжание мухи поблизости.

— Сколько часов ты спал? — прошептала Гермиона. Голова Гарри была тяжелой. Люди смотрели на них через класс, и отчетливый мерный гул в ушах начал нарастать.

— Пять, — соврал он, но даже это заставило ее нахмуриться.

— Хорошо, а в целом? Сколько на этой неделе и на прошлой...

На прошлой неделе? Что вообще происходило на прошлой неделе? Воспоминания были смазанными и воспринимались рваными, едва различимыми обрывками. Том узнал о путешествии во времени на прошлой неделе, или это было раньше?

— Примерно пять, — отозвался он. — Или меньше. Может, больше – я не смотрю на часы всю ночь.

Гарри провел по лицу руками. Шрам постоянно покалывал, и ему захотелось найти взглядом Тома, который сидел в другой части класса. Мерлин, о чем он думал? Когда он концентрировался на своем шраме – этой тупой, настойчивой пульсации – боль становилась подавляющей. Такой невыносимой, будто что-то взрывалось внутри его черепа с болезненной периодичностью. Она усиливалась, когда он обращал на нее внимание, и теперь, когда он это сделал...

Гарри помассировал виски.

— Я позабочусь об этом, — отмахнулся он. — Правда. И я постараюсь заснуть...

Он широко зевнул, и ее лицо смягчилось.

— Гарри, — позвала она тихо, — может, тебя мучают... кошмары?

— Нет, не они, это... мысли. Я имею в виду, все эти размышления – вообще все – постоянно проносятся в моей голове. Ночью вокруг становится так тихо, и я не могу отгородиться от них, как делаю это днем... — он замолчал.

Рон пропустил занятие, заявив, что у него болит живот – он выглядел таким бледным и измотанным, что профессор Флитвик сразу же отпустил его. Но Гарри знал, что Рон наверняка вернулся в общежитие, и он сомневался, что ему самому это поможет.

— Я не... — он запнулся; веки были почти цементными, а в глаза будто насыпали песка. — Я не спал как следует с тех пор, как это случилось.

Во всяком случае, когда он был так сильно измотан, мысли становились уже не такими настойчивыми – гудящий рой в голове замедлял свое мельтешение и начинал медленно утихать.

— Тебе следует принять снотворное, — решительно сказала Гермиона. — Гарри, ты выглядишь как развалина. Нельзя доводить себя до такого состояния.

Ее лицо было таким напряженным и обеспокоенным, что он согласился не раздумывая. Он позволил ей затащить себя в больничное крыло (Рона нигде не было видно), и суетящаяся медсестра задала Гарри множество вопросов вроде «вы ходите во сне, дорогой?» и «как часто вам снятся кошмары?» Она прижала восхитительно-прохладные пальцы к его лбу и посветила палочкой в глаза. Затем пробормотала заклинание, от которого отвратительная ломота у него в костях исчезла.

В конце концов, она вручила Гарри несколько бутылей со снотворным и наказала вернуться для повторного осмотра через неделю. После этих слов Гарри бросил на Гермиону мрачный взгляд, и у нее даже хватило такта изобразить смущение.

— Я в порядке, — повторил он. — Правда. Я думаю, ты слишком...

Гермиона громко прочистила горло.

— Усыпляющие зелья вызывают привыкание, ведь так? — уточнила она у целительницы, полностью игнорируя Гарри.

— Да, дорогая, поэтому я опасаюсь выписывать даже недельную дозу, — она повернулась и окинула его внимательным взглядом. — Я должна предупредить вас, молодой человек, чтобы вы не принимали больше одного флакона за ночь. Снотворное очень сильное, и я гарантирую, что вы будете спать как убитый.

После этого она отвлеклась на разговор с Гермионой, которая, казалось, была совершенно точно уверена, что Гарри собирается приобрести себе зависимость. Гарри почувствовал, как его внутренности неприятно сжались, когда до него дошел смысл последних слов медсестры – будете спать как убитый.

— У меня вопрос, — прервал их беседу Гарри. — О каком глубоком сне мы говорим? И что конкретно меня разбудит?

— О, не стоит беспокоиться, — взгляд медсестры потеплел. — По мере того, как действие снотворного начнет рассеиваться – это займет примерно пять часов, вы перейдете из фазы глубокого сна в поверхностный, а затем проснетесь, как обычно. Следовательно, ваш сон, вызванный магией, будет длиться исключительно эти несколько часов. Разумеется, вы проснетесь от громкого шума, но, в целом... — она пожала плечами. — Вы будете практически мертвым для мира.

Гермиона взяла его за руку, когда они переступили порог больничного крыла, и молчала всю дорогу до лестниц – только там она нарушила тишину.

— Значит, ты их не возьмешь?

Гарри не стал отрицать. Он все равно не смог бы этого сделать, несмотря на ее решительный вид и нахмуренные брови.

— Нет, — признал он. — Я не могу. Когда он в общежитии, опасно даже закрыть глаза, не говоря уже о том, чтобы остаться таким уязвимым. Может произойти все, что угодно, — его пальцы начали дрожать, и чтобы скрыть это, он сунул руки в карманы. Гермиона не стала спорить, а только печально и понимающе вздохнула.

— Пожалуй, ты прав, — смиренно произнесла она. — Видит Мерлин, я так хочу, чтобы ты был гриффиндорцем.

Эти слова настолько его удивили, что он, споткнувшись, чуть не пропахал носом ступени впереди.

— Было бы намного проще, — встряхнувшись, согласился он. — Наверное.

Она засмеялась.

— В таком случае, я уверена, Реддлу было бы труднее испортить тебе жизнь. Но правда, Гарри, ты уверен, что с тобой все в порядке? С ним?

Они остановились на лестнице, и от выражения лица Гермионы у него перехватило горло. Она выглядела такой серьезной и понимающей, что на одно короткое мгновение он почти сдался.

— Конечно, — кивнул он. — А ты?

Она проигнорировала вопрос.

— Потому что вы с Реддлом были... — на ее лице промелькнули любопытство и неуверенность, — друзьями?

Ему казалось, что он перестал дышать. Прошло одно напряженное мгновение, которое стоило ему доброй половины нервных клеток. Гермиона слишком хорошо его знала, она могла внимательно изучить его лицо и с легкостью отыскать ответ самостоятельно.

— Что-то вроде того, — отозвался он.

Он почувствовал внутри острое, болезненное желание признаться здесь и сейчас, которое, впрочем, мгновенно исчезло перед леденящим душу страхом. Это был бы конец. Конец их дружбе, конец Золотому Трио – тому единственному, за что он цеплялся из последних сил.

— Как бы то ни было, — Гарри прочистил горло, заставляя голос звучать ровно. — Как у вас с Роном дела в Гриффиндоре?

Она сжала его руку.

— Все в порядке. Знаешь, я тут... недавно думала о своих родителях, которых мне пришлось оставить в Австралии, — запинаясь, проговорила подруга. — И это так глупо, потому что будущее ушло, но я не могу перестать думать об этом. Они забыли обо мне, а если там сохранилась альтернативная вселенная, они все равно никогда не вспомнят, что у них есть дочь. Конечно, это к лучшему, но изначально я собиралась снять заклинание, однако теперь я никогда не смогу этого сделать. И последнее воспоминание, которое у меня осталось о них – это то, где они меня даже не узнали.

Ее глаза наполнились слезами.

— И, Гарри, — позвала она дрожащим голосом, — что, если я наложила заклинание неправильно? Что, если у них периодически появлялись обрывки воспоминаний, и они ничего не понимали? Или я нанесла вред их разуму? — она покачала головой. — Я знаю, что это глупо, я знаю, что они, вероятно, просто ушли, и это не имеет значения. Это был мой выбор, я знала, что риск...

Гарри обнял ее, и Гермиона сразу замолчала. Она уткнулась головой в его плечо и глухо всхлипнула.

— Это не глупо, — произнес он так мягко, как только мог. — Ты блестящая волшебница, Гермиона. И я знаю, что ты приняла верное решение, даже не сомневайся. Они были счастливы, я уверен. Ты подарила им хорошую жизнь в Австралии и наложила заклинание правильно, потому что ты каждое заклинание выполняешь безупречно.

Гермиона крепче сжала в руках ткань его мантии, и ее рыдания стихли.

— Это несправедливо, — продолжил Гарри, — что тебе пришлось их вот так потерять. И твое заклинание было вынужденной мерой: ты защищала их и не должна чувствовать себя виноватой... — его голос сорвался в конце. — Мне очень жаль, но, поверь мне, Гермиона, ты поступила правильно. Никто не мог знать, что мы здесь застрянем.

Он неловко погладил ее по плечу, и Гермиона подняла на него покрасневшие, блестящие глаза.

— Я знаю, — выдохнула она. — Я знаю, боже, просто... — она стерла слезы рукой, — Рон не будет обсуждать это со мной, Гарри. Ни один из вас. Но я думала, что теперь мы стали ближе, я имею в виду – кто еще у него есть? Мы все через это проходим.

— Рону нужно время, — убежденно сказал Гарри. — Он расстроен и зол, но не на тебя. Только не дави на него слишком сильно. Я знаю, что ты не собираешься... — он осторожно отпустил ее. — Ты ни в чем не виновата, Гермиона. Рон волнуется о тебе, правда. Он был очень расстроен, когда думал, что ты обиделась.

— В самом деле?

— В самом деле, — кивнул Гарри и ему вновь пришлось сосредоточиться на ступенях впереди, чтобы не споткнуться, поскольку все вокруг приобрело нестерпимо резкие очертания и начало раскачиваться, словно он плыл на корабле в самый разгар шторма. Яркий солнечный свет, проходящий через витражные окна, ослеплял; а портреты – Мерлин, они были такими громкими.

— Тебе следует поговорить со Слизнортом, Гарри, — взволнованно произнесла Гермиона. — О том, чтобы сменить комнату или хотя бы найти другое место, где ты сможешь спать. Если ты объяснишь ему...

— Предлагаешь сказать, что его любимый ученик – психопат-убийца? — он коротко рассмеялся. — Нет, все в порядке. Просто неделя была трудной, и все эти переживания из-за будущего... — Ложь легко слетела с языка, и он снова сжал руку Гермионы, часто моргая, чтобы избавиться от цветных пятен перед глазами. — Со мной все будет хорошо, правда.

— Хорошо, Гарри. И если тебя что-то беспокоит – даже если ты думаешь, что не можешь мне сказать... — ее глаза были такими доверчивыми, а он был худшим другом в мире.

— Я знаю, Гермиона, — кивнул он. Его грудь сжалась так сильно, что стало трудно дышать. — Я знаю.

***

Гарри избегал Дамблдора последние несколько недель: отводил взгляд во время Трансфигурации и подавлял горечь всякий раз, когда думал о будущем. Было легко придерживаться подобного поведения, потому что теперь Дамблдора было трудно застать одного: когда он не посещал конференции и не давал очередное интервью в газету, его окружала толпа восхищенных студентов – они наперебой просили совета по совершенствованию их навыков в магии.

Но на этот раз Гарри задержался после Трансфигурации, наблюдая, как остальные студенты покидают класс. Его руки дрожали, пока он убирал пергамент в сумку и засовывал запасное перо в карман мантии. Он не присутствовал, когда Рон и Гермиона рассказывали Дамблдору о случившемся. Он не мог смотреть ему в глаза – эти ясные, выразительные глаза, в глубине которых наверняка поселился упрек.

— Сэр, — обратился он, когда дверь за последним студентом закрылась, и голоса снаружи начали отдаляться. Солнечный свет чистым потоком лился через окна и танцевал на свитках пергамента на столе Дамблдора. — Мне жаль, что я избегал вас с тех пор, как... ну...

Как долго он избегал Дамблдора? Как долго не мог встретиться с ним взглядом, внутренне сгорая от вины и стыда?

С тех пор, как Том.

— ...все это.

Дамблдор отошел от стола и взмахнул палочкой, складывая свитки в аккуратную стопку.

— Тебе не за что извиняться, — убежденно произнес он. — Я уверен, у тебя были свои причины. И, Гарри, я должен еще раз принести извинения, что все так получилось. Я знаю, как сильно ты хотел вернуться.

Кабинет был погружен в тишину, и Гарри необъяснимым образом знал, даже не поднимая глаз, что взгляд Дамблдора – мягкий, проницательный – неотрывно изучает его.

— Вы победили Гриндевальда, — сказал он, — и поступили правильно. Вы это сделали, — он посмотрел вверх. — Как вы думаете, я плохой человек?

Если Дамблдора и удивил вопрос или резкость в голосе Гарри – он этого не показал.

— Я думаю наоборот: очень мало людей имеют такое же сердце, как у тебя, Гарри. Или чувствуют внутри себя необходимость поступать правильно и по совести, как ты.

— Но все это... желание. Умом я понимаю, что Том – этот Реддл – плохой. И я ненавижу его, я хочу его ненавидеть, но...

Его шрам снова дал о себе знать, и Гарри захотелось поднять руку и глубоко погрузиться в кожу ногтями, чтобы разодрать ее до мяса и насладиться острым приступом, который перекрыл бы это постоянное, ставшее уже невыносимым ощущение болезненной пульсации.

— Но сейчас он здесь, в Хогвартсе. И лишь вопрос времени, когда он вновь станет Волдемортом. Как я могу это допустить? Как вы можете это допустить? Ведь если игнорировать это все, делать вид, что сейчас все в порядке, и это в будущем... — он перевел дыхание. Боже, что с ним случилось?

Казалось, он не мог перестать говорить, но когда замолчал, то совершенно потерял ход мыслей. Гарри попытался вспомнить, на чем остановился, но не смог – разум заволокло тяжелым, плотным туманом. Неясные, спутанные отголоски его прежних соображений, за которые он отчаянно цеплялся, бесследно исчезли.

— А также... — его пальцы снова дрожали, но он не мог заставить их успокоиться, — я не знаю, что делать, потому что я не могу его убить. В любом случае, у него есть крестражи и нет ничего, что могло бы их уничтожить, кроме яда Василиска.

И если он это сделает...

При этой мысли у Гарри пересохло в горле.

— Но знаете, что в этом самое извращенное? Я даже не знаю, хочу ли я. Почему Том не может нести ответственность за изменения? Почему все всегда зависит от меня?

Перед глазами плавали мутные пятна. В классе было так светло.

— Гарри, — позвал Дамблдор, и его тон был таким мягким, что Гарри сразу перестал лепетать.

Теперь единственный звук, который он мог слышать – это быстрое, беспокойное постукивание его собственной ноги по полу. Зачем он сюда пришел? Что он вообще говорил?

— Я не знаю, — пробормотал он. — Мне очень жаль, я не знаю...

Чтобы перестать говорить, Гарри раздраженно прикусил губу. Теперь, когда он поднял взгляд на Дамблдора, то увидел одно лишь беспокойство в его светлых глазах.

— Гарри, Том Реддл – не твоя забота. Несмотря на то, как обстоятельства складывались в твое время или какой бы груз обязанностей ни лежал на твоих плечах, здесь это не должно тебя беспокоить. Я прекрасно знаю, на что способен Том Реддл, и могу заверить, что если – или когда – он пойдет по пути, который мы предвидим, то проблема будет решена. Ни сейчас, ни в будущем ответственность ни в коем случае не ложится на тебя.

Во рту пересохло. Он слышал слова, но совершенно не понимал их смысла. Потерев глаза, Гарри сосредоточился на последней фразе.

— Значит, вы убьете его?

Дамблдор тяжело и устало вздохнул.

— Если придется, — в конце концов согласился он. — Я, конечно, предпочел бы заточение и уничтожение его крестражей. Я не собираюсь позволить этой войне, о которой ты говоришь, случиться, Гарри. Не после Гриндевальда и не с теми знаниями, которыми я владею сейчас.

Он сказал это так твердо, так убежденно, что камень упал с души Гарри, и его нога наконец перестала выстукивать нервную дробь. Победа над Волдемортом не входила в обязанности Дамблдора, но ответственность за сложившиеся обстоятельства, при которых Том узнал о каждом событии из будущего, тоже не лежала полностью на совести Гарри.

— Извини за бестактность, Гарри, но ты хорошо себя чувствуешь?

Он быстро кивнул и сразу же пожалел об этом – голову прошило резкой болью.

— У меня просто болит голова, — ответил он. — Все в порядке.

Глаза Дамблдора были настолько проницательными, что Гарри поспешил отвести взгляд. Прошли секунды, и он неловко поправил свою сумку, глядя на растение в горшке на подоконнике, с бледными, увядшими листьями. Ему больше нечего было сказать.

— Простите, сэр, — он попятился к двери, нащупывая пальцами холодную ручку. — До свидания.

— Тебе не за что извиняться, Гарри.

Но даже со стороны Дамблдора это звучало как ложь.

***

Кожаный диван в гостиной приятно холодил его разгоряченный лоб, и в тишине комнаты Гарри сосредоточился на слабом звуке, с которым воды Черного озера омывали круглые окна, и на едва слышном шипении змеиных фигурок на каминной полке. Это были настолько убаюкивающие, гипнотические шорохи, что даже мимолетный, элементарный в этих украшениях парселтанг ощущался нежным прикосновением к его голове. Он ни на мгновение не потрудился взглянуть вверх, даже когда кто-то остановился рядом, заслоняя свет от камина и нарушая ставшие уже привычными тени. Но когда Гарри с огромным усилием все-таки открыл глаза, стараясь удержать их в таком положении, то увидел перед собой Тома.

— Скажи мне, — голос Тома был ровным и спокойным, — почему ты тратишь каждую минуту бодрствования, мучая себя?

Гарри тупо моргнул. Ненависть теперь подавлялась чем-то тяжелым, давящим. Он обнаружил, что вздыхает, а его глаза против воли закрываются.

— Или я должен сказать каждый миг. Потому что ты больше не спишь, Гарри, не с теми снами, которые мы разделяем.

После этих слов внутри черепа будто прокатился слабый электрический разряд, и Гарри открыл глаза.

— Довольно неприятно испытывать из вторых рук, как ты хандришь, погружаешься в пучину уныния и каждую секунду лишаешь себя сна, — он наклонил голову, будто был разочарован отсутствием реакции Гарри.

Но Гарри не мог отреагировать, как бы он ни хотел. Его разум представлял собой замедленное, утопающее во влажном тумане бессвязное пересечение мыслей, которые изредкими, слабыми всполохами проявлялись сквозь молочную пелену и мгновенно в нем исчезали. И эти мягкие, подстрекательские слова Тома не имели для него сейчас никакого значения.

— Мне очень жаль, что ты чувствуешь дискомфорт, — ровно сказал он и снова закрыл глаза, желая, чтобы Том ушел.

Но он этого не сделал. Хмыкнув, он сел рядом, и Гарри почти зарычал – глухо, раздраженно и предупреждающе.

— Ты выглядишь явно измученным, — поделился Том, и его голос звучал довольно забавно, — но на самом деле тебе нужно положить конец этому акту самоуничтожения. Думаешь, если ты не будешь спать, то сможешь все это игнорировать? Или пребывание в подобном состоянии позволяет тебе забыть обо всех насущных проблемах, которые не дают покоя твоему разуму?

Гарри ничего не ответил. Он больше всего на свете хотел, чтобы Том ушел, но он слишком устал, чтобы спорить с ним или вставать и двигаться. Весь гнев улетучился, и требовалось неимоверное усилие, чтобы не послать все к черту и не зарыться глубже в угол дивана, позволяя навалившейся тяжести накрыть себя с головой.

— Гарри.

В голосе Тома было что-то странное – что-то осторожное и мягкое – и Гарри почти рассмеялся. Он почти открыл глаза и почти рассмеялся от того, насколько непривычно это прозвучало.

— Просто уходи, Том, — отозвался он. — Неважно, что ты хочешь, мне все равно. Уходи.

Одно мгновение Том молчал, и Гарри сильнее погрузился в мягкую кожаную обивку – все вокруг было нечетким, темным и таким тяжелым. Он против воли успел расслабиться, когда внезапно почувствовал прикосновение легких, как перышки, пальцев к своему лбу.

Гарри резко выпрямился, отталкивая Тома – произошедшее будто заставило его мозг перезапуститься. Он повернулся на месте и смерил Тома уничтожающим взглядом.

— Не трогай меня.

— Я думал, у тебя температура, — мягко сказал Том. — Но нет.

Если он встанет и уйдет, Том последует за ним? Мысль остаться с ним наедине в общежитии была еще менее привлекательной, поэтому, не сводя с него глаз, Гарри отодвинулся на самый край дивана.

— У тебя болит голова? — спросил Том с таким видом, словно хотел прикоснуться к шраму Гарри – снова прижать пальцы к горячему, пульсирующему контуру.

— Нет, — соврал Гарри. — А что, волнуешься?

— Да, — он улыбнулся. И Гарри почувствовал, как эти слова – прекрасные в своей манере, фальшивые слова – прокатились дрожью по позвоночнику.

— Ты такой лжец, — скривился он. — Почему ты все еще думаешь, что я поверю тебе? Я знаю, когда ты врешь – знаю каждое лживое предложение, которое вылетает из твоего рта. Это не сработает.

— Хорошо, — признал Том. — Ты прав, мне плевать.

Он все еще сидел рядом. Мерлин, он продолжал сидеть рядом, и Гарри устало выдохнул.

— Мне уйти или ты все-таки оставишь меня в покое?

— Зависит от того, собираешься ли ты рассказать мне о будущем?

— Нет.

— Я уверен, это поможет тебе справиться с его утратой, своего рода, облегчит переживания. Знаешь, взгляд со стороны – еще один способ избавиться от вины и стыда, — его голос вновь стал спокойным.

У Тома, решил Гарри, каким бы невыносимым он ни был, голос все-таки очень приятный. Он почти засыпал, слушая его.

— Я не собираюсь судить тебя так, как это делают Уизли и Грейнджер. Думаешь, для меня имеют значение все те извращенные мысли, которые ты хоронишь? Разумеется, нет. Подумай о том, что я уже знаю, Гарри, почему бы просто не рассказать мне остальное?

Гарри рассмеялся, и Том подумал, что у него очаровательный смех.

— Да, держи карман шире, — фыркнул Гарри, — Может, еще составить подробный график с точным описанием всех твоих планов, всех твоих побед и успехов, а также каждой маленькой ошибки, которую ты не планируешь повторять? — он смотрел Тому в глаза. — Думаешь, я тебе все расскажу, потому что ты привык получать желаемое? Ведь каждого можно убедить, если ты будешь достаточно настойчив.

Теперь он чувствовал себя бодрым: присутствие Тома заставило его встряхнуться. В голове будто прокатился импульс, похожий на волну адреналина, заставившую вязкий туман из мыслей проясниться.

— Подробный график звучит хорошо, — согласился Том. — Видишь ли, воспоминания Уизли и Грейнджер были ужасно расплывчатыми.

— Я никогда не скажу тебе, — отрезал Гарри, — ничего из того, что ты хочешь узнать.

— Уверен? Знаешь, я очень хороший слушатель. Можешь считать это историей.

— Историей, которая в конечном счете приведет к тому, что ты захватишь мир? Спасибо, я пас.

— Что ж, как хочешь, — он наклонился ближе; диван был таким маленьким. — Тогда не говори мне, — пробормотал Том. — Туши это в себе, задыхайся от страха... — он очень осторожно коснулся щеки Гарри. — Пусть все эти бессмысленные вопросы «а что если» и планы, которые, ты уверен, я строю, разрушат тебя.

В его голосе звучала откровенная насмешка. Кончики пальцев Тома были прохладными, осторожными, словно он касался дикого животного – капризного, готового сбежать в любой момент.

— Но, Гарри... — когда он коснулся его шрама, напряжение разом исчезло. — Ты не в состоянии что-либо изменить.

На мгновение Гарри позволил ощущениям затопить себя. Почувствовал простое – сладкое, опьяняющее – прикосновение холодных пальцев к своему шраму. Затем он отстранился и сел так, чтобы они смотрели прямо друг на друга.

— Я не дам тебе того, что ты хочешь, Том, — сказал он. — Мне плевать на твое одержимое желание все знать и все контролировать. Этого не произойдет, можешь даже не тратить времени зря.

— Я бы не назвал это пустой тратой времени, — он секунду изучал лицо Гарри. — Ты что-то сделал с Розье?

Гарри засмеялся.

— Мы поговорили. Ты знаешь, почему он меня так ненавидит?

Том пожал плечами.

— Ревнует? Жаждет постоянного внимания? Бесится, что мне нравишься ты, а не он?

Вопреки здравому смыслу, от этих слов все внутри Гарри сжалось.

— Не надо, — тихо сказал он. — Просто не надо, Том.

Он избегал смотреть Тому в глаза – его горящий, пристальный взгляд будто видел его насквозь. Откинувшись на спинку дивана, Гарри произнес:

— Назови мне хоть одну причину, почему я вообще должен смотреть на тебя. На этот раз настоящую.

— Я принесу тебе фальшивые, но хорошо оформленные извинения, которыми ты будешь восхищаться?

Гарри засмеялся.

— Нет.

— Твое будущее уже было разрушено, и ты в любом случае не мог ничего исправить?

— Точно нет.

— Я бесчувственный и злой, и не могу измениться?

Гарри покачал головой. Головная боль стала терпимее, а голос Тома теперь звучал легче. В его интонациях появилась игривая нотка, которая ослабила напряжение между ними. Гарри понял, что каким-то образом он, находясь в своем спутанном состоянии, ослабил бдительность.

— Я вижу, ты даже не пытаешься, — вздохнул он.

Том хмыкнул, и на этот раз его улыбка была совершенно бесстыдной.

— Я тебе отсосу.

Гарри подавился воздухом.

— Ты... — начал он, и это было поистине чудом, как Том мог сохранять такое серьезное и невозмутимое выражение лица, даже когда щеки Гарри вспыхнули жаром. — Ну, пока это самая убедительная причина из всех.

Том рассмеялся резким, довольным смехом, и Гарри поймал себя на мысли, что не мог оценить, насколько серьезно тот говорил. Это черта буквально сводила его с ума: он никогда не мог предугадать, что Том выкинет в следующую секунду.

— Я же говорил, что умею убеждать.

— Ты... — Гарри провел руками по лицу, чувствуя, каким горячим оно было. — По-прежнему нет, — он покачал головой. — Ты не можешь предлагать мне минет и ждать, что я тебя прощу. Этого не произойдет.

Том хмыкнул.

— Боюсь, это было разовое предложение, и я официально забираю его обратно.

— Как жаль, — усмехнулся Гарри и тут же замер, потому что Том, несмотря ни на что, получил именно то, чего добивался.

Диван был слишком маленьким и, хотя устойчиво стоял на полу, мир все равно закружился у Гарри перед глазами.

— Хорошая попытка, — поморщился он, — застать меня в таком состоянии. Жаль, что она не сработала.

— До встречи, Гарри, — произнес Том, продолжая усмехаться. Он сидел на диване, расслабленно откинув голову на спинку, однако его темные глаза внимательно следили за Гарри, пока тот удалялся, и на его лице не было видно привычного превосходства. — Дай мне знать, если захочешь отвлечься.

Он неожиданно подмигнул, и Гарри чуть не споткнулся о взрывающиеся карты, разбросанные на полу. Последовавший за этим смех Тома был громким, резким и невеселым.

— Этого не произойдет, — с горечью сказал Гарри. — Ты противоположность отвлечению. Ты – все, что я ненавижу.

— Конечно, Гарри. Скажи, а Уизли и Грейнджер знают, чем ты занимался в свободное время? Интересно, что они подумали бы о нас. Очень жаль, что они не знают.

Гарри никак не отреагировал на замечание, чтобы не доставлять Тому удовольствие. Он просто отвернулся и молча вышел из гостиной. Впрочем, стоило стене за спиной с глухим скрежетом встать на место, как в голове тревожно заметались мысли, а деланное спокойствие слетело шелухой. Но почему-то впервые за несколько недель он почувствовал себя бодрым.

***

Это было похоже на угрозу. Завуалированный намек, указывающий на то, что Том мог еще испортить в его жизни. Как легко он мог подойти к Рону и Гермионе и запросто раскрыть глубочайший стыд Гарри. Улыбаясь и разрывая его на части, обнажить все, что он хранил глубоко внутри. Он мог разрушить то единственное, за что Гарри отчаянно цеплялся – уничтожить его последнюю надежду и оставить в одиночестве разбираться с последствиями.

При одной только мысли об этом Гарри не мог дышать, не мог заставить свои легкие работать. Он не чувствовал ничего, кроме леденящего кровь ужаса, который сковывал его по рукам и ногам. Однако несмотря ни на что, Гарри пытался подавить охвативший его страх. Все уже было испорчено: теперь вещи никогда не вернутся в прежнее русло, как бы сильно он ни хотел обратного. Будущее ушло, и теперь последствия его действий... Почему это вообще имело значение?

Уже одной мысли о том, что у Тома на руках был козырь, что он имел такой рычаг давления на него, было вполне достаточно, чтобы Гарри захотел очистить разум. Он не допустит ничего подобного. Гарри не собирался подчиняться капризам Тома и скрывать те секреты, которые уже не мог контролировать. Он не позволит Тому иметь какую-либо власть над собой.

Остаток дня прошел как в тумане. Воспоминания о недавнем разговоре накатывали на него во время обеда, когда он краем глаза видел улыбающееся лицо Тома, или во время занятий, когда слышал его мягкий, дразнящий голос. Он почти чувствовал знакомый прилив энергии – слабую искру, импульс, который ненадолго перекрывал все остальное, но, несмотря на сладкое послевкусие, Гарри оставался непоколебим.

Он не видел Рона и Гермиону до конца занятий, а вечером после ужина – на котором зевал так отчаянно, что едва не порвал рот, – отправился на тренировку по квиддичу. На горизонте маячил следующий матч: Слизерин против Пуффендуя, и на протяжении всей тренировки Абраксас нервничал и паниковал, пропуская голы и огрызаясь на всех, кто попадал под горячую руку.

Его отец приезжал на матч впервые со времен третьего курса.

— Я тогда только попал в команду, — объяснял он Гарри, пока они принимали душ под прохладной водой.

Судя по ощущениям, все тело Гарри было похоже на огромный синяк. Он потратил час на поиски снитча и влетел в три бладжера, в результате чего его левая рука полностью онемела. И хотя боль в голове продолжала беспокоить, все же его мысли замедлились до чего-то ясного и устойчивого.

— Он хотел посмотреть, есть ли у меня потенциал или это пустая трата времени. Конечно, я с треском провалился и выставил себя полным дураком. Отец до сих пор считает квиддич чепухой.

Они уже завязывали ботинки, а Абраксас все продолжал рассказывать.

— А если я не буду хорошо играть, — говорил он, проводя рукой по мокрым волосам, чтобы их пригладить, — то это будет конец, больше никаких развлечений и игр. Он заставит меня отказаться от всего, что мне дорого, и начать искать работу в Министерстве. Ты знаешь, эти серьезные вещи.

Гарри изо всех сил пытался убедить Абраксаса, что все будет хорошо.

— С каких это пор ты хочешь работать в Министерстве?

Абраксас засмеялся над формулировкой вопроса.

— Я не могу заниматься искусством всю жизнь. Это непрактично – точно не для Малфоев. Я бы опозорил семью, и все же... — он вздохнул. — Я не хочу выполнять скучную работу в офисе. Честно, я не могу придумать ничего хуже.

— Тогда откажись. Заниматься всю жизнь тем, чем ты на самом деле увлечен, вовсе не стыдно и не позорно. Кого волнует, насколько это рискованно? Это лучше, чем быть несчастным до конца своих дней.

— Но, Гарри, я... — он закусил губу. — Это то, кто я есть. Я не могу принимать решения так, как ты. Я чувствую на себе давление и эти ожидания... — секунду спустя он осознал, что сказал. — Извини, это было грубо. То есть, я знаю, что твоя семья мертва, Мерлин...

Он вздрогнул, и Гарри засмеялся.

— Да, — согласился он. — Это единственное преимущество – я могу быть полным позором, и никому не будет до меня никакого дела. Но, честное слово, Абраксас, если ты попытаешься прожить жизнь, которую не хочешь, то ты будешь глубоко несчастен. По крайней мере, хотя бы подумай.

Они вернулись в общую комнату, которая в это время была практически пустой, если не считать нескольких учеников, заканчивающих домашние задания. Факелы потухли, и изумрудные огни в каминах тоже погасли.

— Ты идешь спать, Гарри? — спросил Абраксас, теребя концы своего галстука. Гарри оторвал взгляд от тлеющих углей и маленьких глаз серебряных змеек, наблюдавших за ним с каминной полки.

— Ага, — кивнул он, и плечи Абраксаса облегченно опустились. — Я очень устал.

Но все же, лежа на холодной простыне и вслушиваясь в тишину, которую не нарушал даже прерывистый, скрипучий храп Розье, он обреченно осознал, что мысли вновь начали атаковать его уставший разум.

К нему пришла Джинни – в том облике, в котором он видел ее в последний раз. Затем Рон, который потерял гораздо больше, чем Гарри когда-либо мог. Все эти мысли снова всплывали в его голове, они будто издевались над ним – все эти мертвые, обвиняющие глаза и воспоминания искажались в серебристом свете ночи, но он продолжал цепляться за них, опасаясь, что в ином случае они навсегда исчезнут.

Слегка подрагивающими руками Гарри взял флакон с зельем сна без сновидений, которое дала ему медсестра, и откупорил. Он поднес его ко рту и замер – в воздухе тут же разлился густой запах жасмина и лаванды.

Том был всего в нескольких метрах – он спал поверхностно, почти так же беспокойно, как и Гарри. С бьющимся сердцем он вслушивался в эти звуки, но единственным, что он слышал, был скрипучий храп Розье.

Положив флакон обратно, Гарри лег. Веки были такими тяжелыми, и он задавался вопросом, почему его разум не мог успокоиться, сдаться? Разве эти мучения были так необходимы?

Гарри закрыл глаза рукой и в наступившей полной темноте напряженно думал. Прошлое было потрясающим, и этого было достаточно, чтобы переживания поглотили его с головой. Но страх, за который он цеплялся? Страх и удушающее чувство вины, которые продолжали преследовать его каждую секунду бодрствования, пока он лгал?

Он должен был отпустить это.

Перевернувшись, он сосредоточился на неустойчивом ритме своего сердца. Одна мысль посетила его голову, прежде чем он наконец заснул. Она принесла с собой страх и одновременно болезненное облегчение. Это была лихорадочная мысль, которая быстро захватила его разум – она продолжала крепнуть, распространяясь и укореняясь где-то глубоко внутри.

Он собирался рассказать обо всем Рону и Гермионе.

***

И лишь в конце недели у него появился шанс это сделать. Дни проносились перед глазами цветными образами и чередой бессмысленных разговоров, но единственное, что оставалось неизменным – это чувство усиливающегося страха. Он сковывал его мысли, мешал думать, каждое мгновение напоминая обо всех невысказанных секретах и его лжи – теперь этот вес казался физическим.

И только когда они оказались в библиотеке – Гарри возился с пером в руках, и его пальцы были измазаны чернилами, Гермиона устало оторвалась от своих книг и сказала:

— Рассказывай. Очевидно, тебя что-то беспокоит.

Теперь, когда он признался в этом самому себе, ирония ситуации стала намного очевиднее. Каждый раз, когда Рон и Гермиона заботились о нем или вели себя мило и отзывчиво, был так сильно пропитан ложью, что Гарри как никогда ясно осознавал, каким лицемером он был.

— Вы будете меня ненавидеть, когда узнаете, — предупредил Гарри. В библиотеке было тихо: только несколько пяти- и семикурсников занимались небольшими группами. Все факелы горели тускло, и скрип перьев был единственным звуком, нарушающим тишину. — Но я должен сказать вам, потому что я... не заслуживаю этого. Я лгал вам.

Разум Гарри был пустым; холодный пот выступил на коже липким слоем. Он положил руки на стол, чтобы не сломать перо, и заставил свой голос звучать ровно. В этом он не был похож на Тома, который легко мог скрывать множество огромных, потрясающих секретов – в отличие от него, Гарри не пытался извлечь из ситуации максимальную для себя выгоду.

Но Том был лжецом, и Гарри был таким же.

— Но я больше не могу лгать, притворяться, что я не такой, и...

Рон, который сидел напротив за столом, нахмурился и окинул его внимательным взглядом. На носу у него виднелось размазанное чернильное пятно, а под глазами залегли глубокие фиолетовые тени.

— О чем лгал? — осторожно спросил он.

— О... — В горло будто насыпали песка. Почему он не мог этого сказать? Видеть их взволнованные и доверчивые лица оказалось намного больнее, чем он себе представлял.

Вокруг шеи Гермионы был обернут растянутый красный шарф. Это она связала? Гарри с тоской вспомнил ГАВНЭ, и его накрыл такой острый приступ боли, что он практически сдался.

В горле встал ком. Это был конец. Он собирался разрушить то светлое в своей жизни, то единственное, благодаря чему еще мог оставаться в здравом уме. Было ли это неизбежным следствием его патологической честности? Он в самом деле собирался потерять все? Шли секунды, и Гарри задумался, стоит ли оно того.

— Ты в порядке? — снова спросил Рон. — Кажется, тебя сейчас вырвет. Это не может быть так плохо, приятель.

Гарри почувствовал, что от проявления дружеской заботы ему стало только хуже. Рон понятия не имел, в чем дело, и если бы он знал...

Гарри облизнул пересохшие губы.

— Я просто... — горло перехватило, но он уже начал об этом говорить, поэтому не мог не продолжить. И разве он вообще заслуживал их? Заслуживал своих замечательных друзей, после того, как скрывался, лгал им неделями и вел две разные жизни? — Я...

Они заслуживали знать правду. Он больше не мог этого отрицать.

— Если ты о том, что мы оказались здесь из-за тебя, то забудь, — произнес Рон. — Ты не виноват, что прикоснулся к этой проклятой штуке. В конце концов, мы искали крестраж, так что не говори, что ты стал причиной всего этого, стер наши семьи или какую-нибудь подобную ерунду.

— Это касается Тома.

Гарри хотел закрыть глаза. Когда он стал таким трусом? Таким лжецом?

При этом заявлении глаза Гермионы расширились, и ее пальцы взметнулись к концам бесформенного шарфа, нервно отрывая спутавшиеся комки и торчащие нитки. Гарри пристально наблюдал за Роном, который втянул носом воздух и замер.

— Я знаю, что он кусок дерьма, психопат. Знаю, что он жестокий, что он по-прежнему хочет стать Волдемортом, а еще ему плевать на то, что он разрушил наши жизни. Ваши жизни. И я ненавижу его, я так сильно его ненавижу, но...

Простое предложение. Почему это было так сложно?

— Но что, Гарри? — был ли голос Гермионы резким? Звучал ли он как подсказка, предупреждение: остановись сейчас, остановись, пока можешь. Или это плод его разыгравшегося воображения?

Шли секунды. Он не хотел смотреть на них, не хотел видеть все те эмоции, которые отчетливо отражались на их лицах.

— Однажды вы сказали, что я все время провожу с Томом, что он обманул меня так же, как и всех остальных слизеринцев. Но я знаю, на что он похож, и от этого, на самом деле, только хуже. Он разрушил нашу жизнь, а я... он мне нравился. Мы были своего рода друзьями. Или не друзьями, но... эм...

Трус.

— ...что-то вроде.

— Что-то вроде? — эхом повторил Рон, сузив глаза. — Что это значит?

Лицо Гермионы стало белым.

— Ты же не хочешь сказать, — начала она высоким, дрожащим голосом, — что у тебя были отношения с Реддлом, а теперь нет?

Рон удивленно повернулся к ней. Он выглядел так, будто хотел рассмеяться, но, заметив выражение лица Гарри, окаменел.

— Нет, — покачал головой Гарри, защищаясь сильнее, чем намеревался; его щеки буквально горели – от страха, стыда? — Нет, не было у нас с ним никаких отношений. Вы ведь знаете, что это Том Реддл?

Его сердце билось так сильно, что они слышали это, должно быть, даже со своих мест. В горле поднялась желчь, но он постарался взять себя в руки.

— Что тогда, Гарри? — тихо спросил Рон. — Ты трахался с ним? Томом, гребаным, Реддлом? Так?

Отрицай. Отрицай, у тебя все еще есть шанс.

— Не трахался, — слабо отозвался Гарри, — у нас не было нормального секса.

Его заявление встретила гробовая тишина.

Тонкий слой пота покрывал его кожу, а ладони были липкими, но если бы он солгал, то был бы ничем не лучше Тома. И разве они не заслужили, чтобы их не держали в неведении после всего, что они для него сделали?

— Я знаю, что я ужасный человек, — произнес Гарри. — Я знаю, что это больно, и мне очень жаль.

— Больно? — повторил Рон. — Он Волдеморт, Гарри. Он убийца – настоящий убийца. Что за извращение... — он покачал головой. — Что с тобой не так? Ты совсем рехнулся?

Гарри не был уверен, что заставило его взглянуть на Гермиону, но глаза против воли метнулись к ней, и тогда он увидел плохо скрываемую гримасу отвращения на ее лице.

— Гарри, — начала она, — конечно, я понимаю, что он красивый и очаровательный, но как... как ты мог...

— С каких это пор ты гей? — прямо спросил Рон, повышая голос.

Гарри поморщился.

— Не знаю, — ответил он. — Я не думаю...

— А как насчет Джинни? — резко перебил Рон. — Как насчет моей сестры? Ты обещал ей, что вы будете вместе. В смысле, я думал, она тебе действительно нравится. Значит, ты притворялся? Все это было ложью? И сейчас тебе нравятся парни? Нравится он? — Рон истерично засмеялся. — Том гребаный Реддл, — неверяще повторил он, — это то, что тебя привлекает? После всего, что он сделал? Всего, что он сделал с Джинни, с нами, с тобой?

Во рту у Гарри пересохло. Он знал, что легко мог найти тысячу оправданий, причин и просьб, но в итоге выдохнул короткое:

— Да.

Лицо Рона застыло.

— Это все? Ты больше ничего не скажешь?

— А что ты хочешь услышать? — не выдержал Гарри. — Что я облажался? Что я сумасшедший кретин и ужасно запутался? Что со мной что-то не так? Я все это знаю, хорошо?

Они смотрели на него так, будто видели впервые. Но слова рвались наружу: Гарри все еще чувствовал гниющее, засевшее внутри желание признаться, разорвать себя пополам и раскрыть все самое сокровенное.

— А Джинни? — хрипло продолжил он. — Ты даже не представляешь, насколько она мне нравилась. Я любил ее. Но мы были вынуждены расстаться, и сейчас я застрял здесь. Однако это не значит, что я притворялся. Ты ничего не знаешь о том, что я чувствовал к ней и не можешь утверждать, что это неправда, потому что...

— Ты заменил ее Реддлом – ты знаешь, какая это пощечина? Какая проклятая шутка? — в голосе Рона появилась опасная нотка, но Гарри не перебивал и ничего не говорил, только позволял ему повышать голос, позволял каждому слову прокручивать нож в ране – ведь каждое из них ударяло именно так, как задумывал Рон.

— Дело не в том, что он парень, Гарри, — тихо произнесла Гермиона, — а в том, что это он. Из всех в Хогвартсе... — ее губы начали дрожать, и она, как и Рон, пыталась сдержать свой голос.

Он знал их так долго, что мог по одному только взгляду понять, о чем они думали. Рон выглядел напряженным, а Гермиона болезненно скривилась. Эти эмоции – предательство и разочарование, застывшие на их лицах, выглядели намного хуже, чем Гарри мог вообразить в своей голове. Он выпрямился и позволил им все обдумать.

Вскоре Рон взял себя в руки и наклонился вперед, опираясь на стол.

— Объясни почему, — начал он. — Объясни, что в нем такого хорошего? Почему ты сделал это, после всего, через что мы прошли. Как ты можешь... — его лицо исказилось в явном отвращении, и Гарри проглотил ком в горле.

— Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал, — ответил он. — Он мне нравился. Мы иногда ладили, это было...

Естественно.

— Он убил твоих родителей!

— Да, я в курсе. В конце концов, они мои родители. И я не защищаю его или что-то вроде, но это был не совсем Том, ведь так?

— Господи, Гарри!

Гермиона с тревогой смотрела между ними, но не перебивала.

— Ты забыл, что он читал наши мысли? Что он хочет разрушить твою жизнь? Он, мать твою, не любит тебя, и если ты веришь, что он любит...

— Я не идиот, Рон.

— В самом деле? — в груди Рона закипал резкий и истеричный смех. — Только идиот может заниматься сексом с гребаным Волдемортом.

— Да сдерживай ты свой чертов голос!

— Ты начал это! — в библиотеке Рону не хватало яростного шепота, и он сбито, тяжело дышал. Внутренности Гарри скрутило в тугой узел: он чувствовал внутри болезненную, почти обжигающую ненависть к себе.

— Хорошо, — выдохнула Гермиона, и, хотя ее голос дрожал, лицо оставалось спокойным. Она наклонилась вперед, убирая прядь волос за ухо. — Значит, теперь это в прошлом. Полагаю, мы всегда знали, что вы вроде как друзья. Это не имеет большого значения.

Рон издал невнятный звук, но она проигнорировала его.

— Как долго это продолжалось? И почему ты нам ничего не сказал?

Гарри уставился на нее.

— Почему я ничего не сказал? Ты знаешь, как сложно было признаться в этом даже самому себе? А вам... — он неуверенно засмеялся. — Разрушить нашу дружбу и позволить вам увидеть меня таким? Вы заслуживаете большего: не облажавшегося Гарри Поттера, у которого целый вагон проблем за спиной. Я знаю, что это дико и на самом деле очень больно, и если вы думаете, что мне все равно...

— Не смей, — остановил его Рон, — ты... — он провел по лицу рукой, пытаясь подобрать подходящее слово. — Ты, мать твою, рехнулся. Абсолютно сошел с ума.

— Может быть, — отозвался Гарри. — Я все-таки пережил смертельное проклятие в детстве.

Рон проигнорировал его глупую шутку.

— Итак, все это время вы... — он все еще был мрачным. Сердце Гарри уже стучало в горле.

— Да. В основном.

Он ничего не сказал в защиту ситуации. Зачем? Он решил признаться во всем и отпустить эти переживания, прежде чем они разрушат его изнутри. Чтобы он больше не смог отрицать это, обманывать себя, лгать им и оставаться ничем не лучше Тома.

Гермиона сжала губы в тонкую, белую линию.

— Значит, сейчас ты чувствуешь себя виноватым? После того, что он сделал? После всего?

Внутренности Гарри сжались еще сильнее.

— Да, — кивнул он, — Мерлин, вы хоть представляете, на что это похоже? Я все испортил. Испортил вам жизнь. Я стер ваши семьи! И прекратите отрицать или говорить, что это не имеет значения.

Гермиона открыла рот, но вздрогнула от его тона.

— А потом Слизерин! И Том! Вы должны меня ненавидеть. Я хочу, чтобы вы меня ненавидели.

— Еще несколько слов, дружище, — тихо сказал Рон.

— И это моя вина. Так что не говорите, что меня обманывают или что это наивно. Я не могу прикрываться шрамом и связью. Это моя вина – мое полное отсутствие морального суждения. Но...

Его голос дрогнул, и все слова, которые так легко складывались в предложения, вылетели из головы. Комок снова застрял в горле, обжигающий и горячий, и что-то сжало его сердце в тиски, мешая правильно работать. Он раскрыл все карты, сдался на их милость и теперь, полностью обнажив душу, ждал.

— Но все кончено, — закончила Гермиона. — Ведь так?

— Да, — выдохнул Гарри, его горло сжалось. — Да, все кончено.

— Хорошо, потому что ты неправильно справляешься со своими чувствами. Ты почти не спишь, выглядишь ужасно, и если ты позволишь Реддлу манипулировать тобой, когда ты уязвим...

— Я не уязвим, — решительно перебил он. — Или ты думаешь, я собираюсь стать Пожирателем смерти? В один прекрасный момент решить, что убивать маглов – это весело? Я лучше умру, чем стану кем-то вроде него.

— Нет, — холодно сказала Гермиона. — Я думаю, что ты просто погубишь себя.

— И? Все остальное уже разрушено! Больше ничего не осталось – ни Волдеморта, ни войны...

— Он ужасный человек!

— Может быть, я тоже. Ты когда-нибудь думала об этом?

— Нет, — она покачала головой. — Нет, Гарри, ты... — она нахмурилась, будто ее осенило. — Он тебе все еще нравится, да? Даже после всего этого? Как?

— Нет, — резко ответил он. — Я его терпеть не могу. Все кончено, правда, это...

Она покачала головой.

— Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказала, Гарри. Несмотря на это, он...

— Планирует развязать войну и захватить мир, — услужливо подсказал Рон. Затем он скривился и начал собирать свои вещи. — Я не могу, — возмущенно продолжил он, — не знаю... я имею в виду, Мерлин, Гарри.

— Да, я знаю, — отозвался Гарри. — Я понял.

Рон встал, и в окружающем полумраке он выглядел таким же нездоровым, как и Гарри.

— Прости, но Реддл? Ты с ним?

Гарри больше ничего не мог сказать. Этот разговор вытянул из него все силы, и он чувствовал себя совершенно опустошенным. Вина и сожаление, навалившиеся после признания чудовищной тяжестью, оставили его абсолютно разбитым.

— Гарри, я не могу, — признался Рон. — Я не могу, не с этим, — он покачал головой, и Гермиона закусила губу, не двигаясь с места.

— Я знаю, что это твоя жизнь, — неуверенно произнесла она. — Но как насчет настоящего? После всего, через что мы прошли?

Гарри ничего не сказал, и она тоже встала.

— Дай мне время осознать это, хорошо? Я не знаю, как с этим справиться, извини, но не знаю. Я не знаю, как он может тебе нравиться, как ты можешь скрывать это неделями и даже сейчас... — она взмахнула палочкой, собирая со стола разложенные свитки, книги и перья.

— Я ужасный человек, — тихо сказал он. — Я знаю.

— Нет, ты... — она замолчала и подняла сумку.

В этот момент Гарри не стал говорить ничего из того, что хотел. Все просьбы и отчаянные попытки исправить ситуацию. Он не сказал, что бросит Тома, бросит все ради них. Какой в этом смысл? Он не мог сделать им еще хуже. Поэтому он промолчал.

Гермиона одарила его еще одним печальным, противоречивым взглядом, но лицо Рона оставалось напряженным и мрачным, пока они шагали к выходу, минуя высокие стеллажи с книгами. И только когда за друзьями закрылась дверь, с губ Гарри сорвались слабые, на грани слышимости мольбы. У него закружилась голова от ощущений: от утраты самого ценного в своей жизни и принятия этого факта; от того, что он наконец отпустил мысли, терзавшие его последние несколько недель.

Он просидел на месте так долго, что все тело сковало оцепенением, а осознание потери прочно укрепилось внутри. Не двигаясь, Гарри отстраненно наблюдал, как студенты один за другим постепенно покидают библиотеку. Вскоре в этом огромном, темном помещении он остался совсем один.