Chapter 28
Его сны были искажены: лихорадочные цветные пятна и алые волны вспыхивали на обратной стороне век, стоило только закрыть глаза. Редкие медно-рыжие огни манили куда-то за грань, за которой начиналось расплывчатое, зыбкое ничто. Отдаленно звучали обрывки разговоров – напряженный шепот, высокие мольбы – голоса такие теплые, серьезные и грустные. Он видел изможденный профиль Сириуса, его спутанные пряди черных волос и пустые, отчаянные глаза; бледные руки тянулись к нему – вверх, вверх, вверх – сквозь пелену тьмы. Мягкие золотисто-карие глаза миссис Уизли смотрели на него, и он вновь чувствовал себя запертым в ловушке – он снова был маленьким мальчиком, смотрящим на полоску света под дверью чулана; слышал низкие голоса, мутные и неразборчивые.
Образы превращались из беспорядочных в болезненно-ясные. Неровные очертания угрожающе обострялись, вырисовывались перед ним в дикие, обвиняющие лица. Он даже видел свою мать – из Лили Поттер она перетекала в миссис Уизли и обратно – сначала стройная, затем пухлая и мягкая; и снова жесткая, с ярко-зелеными глазами и лицом – размытым и постоянно меняющимся, как у боггарта.
Однажды он увидел Ремуса Люпина – его бледное лицо, покрытые шрамами руки, старый пергамент, потрепанную одежду – и этот сон заставил его вжаться лицом в подушку, дрожа и задыхаясь до тех пор, пока щемящая тоска не утихла. Это доброе и задумчивое лицо отпечаталось в сознании, мягкий голос все еще звучал болезненно близко. Гарри цеплялся за его размытый силуэт, пока тот окончательно не растаял; а затем сел, чувствуя, как изнутри царапает горло, будто он наглотался стекла.
Он убрал простыни, спутавшиеся вокруг его ног, схватил мантию-невидимку и выскользнул из спальни, прочь из замка – на залитую лунным светом территорию. Навстречу резкому ветру, который был настолько холодным, что перекрыл все мысли и переживания.
— Я волнуюсь за тебя, — сказал Абраксас несколько дней спустя – или прошла уже неделя? больше? – на Чарах. — Ты никогда не спишь.
Гарри оторвал взгляд от мутного оконного стекла. Снова шел дождь, и класс освещали десятки белых свечей, отбрасывающих причудливые, танцующие тени.
— Что ты хочешь сказать?
Профессор Флитвик объяснял теорию, лежащую в основе Протеевых чар; мел с негромким скрипом скользил по доске.
— Ну... — Абраксас обеспокоенно нахмурил брови. — Я слышу ночью, как ты встаешь и уходишь, но утром я тебя не вижу, даже когда просыпаюсь, а просыпаюсь я рано. И тебя нет в гостиной или в подземельях, ты будто... исчезаешь.
Гарри посмотрел на свои записи. Как он мог объяснить, что ходит по холодной, темной земле? Или, когда это не помогало, он был в Выручай-комнате: сидел за пустым кухонным столом Норы и смотрел, как тикают стрелки часов. Что он чувствовал ее запах: насыщенный аромат специй, увядшие летние анютины глазки, теплый воздух.
— Я здесь, — неопределенно отозвался он. — Я просыпаюсь и не могу просто лежать – голова болит.
— Это... из-за Тома? — голос Абраксаса понизился. Его взгляд метнулся через класс к Тому, который сидел с прямой спиной, и смотрел не отрываясь на профессора Флитвика.
— Нет, — поморщился Гарри. — Нет, это... не совсем так.
— Я знаю, что вы поссорились. Все знают, Гарри. Он в ужасном настроении. Разве ты не можешь просто... двигаться дальше?
— Предлагаешь простить и забыть? — он фыркнул. — Все в порядке, Абраксас, дело не в Томе. Ну, он, конечно, часть этого, но я думаю, что скучаю по своей семье.
Эти слова удивили их обоих.
— Ты, — сглотнул Абраксас. — Ты имеешь в виду, после Гриндевальда...
— Да, — сказал Гарри, — они все мертвы, и я никогда их больше не увижу. Я знаю, смешно, правда? Но я не могу выбросить это из головы.
Абраксас хранил тягостное молчание. Гарри видел, как он ерзает, возясь с пером, и явно не знает, что ответить.
— Мне жаль, что они мертвы, — тихо произнес он наконец. — Это в самом деле, действительно, по-настоящему... ужасно.
Гарри засмеялся. Ему пришлось смеяться над серьезным лицом Абраксаса и его не менее серьезными голубыми глазами.
— Да, — согласился он. — В итоге, так и есть.
Он нашел взглядом Рона и Гермиону. Рон рассеянно что-то рисовал на своем пергаменте, а Гермиона смотрела на доску не моргая.
— Ты хочешь о них поговорить? Том... гм... сказал что-нибудь? — должно быть, Абраксас что-то уловил на лице Гарри. — Я не буду настаивать, — поспешно сказал он. — В смысле я не...
— Я знаю, — кивнул Гарри. — Ты хороший друг, Абраксас.
За его словами последовало удивленное молчание.
— Ну... я, эм... спасибо.
Гарри улыбнулся, увидев его взволнованное лицо. Он задался вопросом, говорил ли кто-нибудь это Абраксасу раньше, и ему стало необъяснимо грустно.
— Думаю, мне нужно немного времени, — произнес Гарри. — Но на самом деле я в порядке. Я буду в порядке.
— Хорошо, — сказал Абраксас. — А что насчет тебя и... э-э... Тома?
Гарри пожал плечами.
— Не имеет значения. Все кончено.
***
Вдохновленный их разговором, Абраксас стал очень тесно держаться рядом с Гарри. Пытаясь отвлечь его, он показывал портреты и болтал об истории их создания, рассказывал о той или иной технике в живописи или фактах из биографии волшебников.
— Итак, это Артемизия Лафкин, первая женщина-министр. Белинда раньше восхищалась ею, у нее даже где-то дома был плакат...
Или:
— Этот написан в семнадцатом веке. Видишь, какие движения отрывистые и грубые, а глаза очень медленно моргают? К тому времени они еще не освоили этот процесс. Теперь взгляни сюда...
Поначалу Гарри внимательно слушал, но постепенно интерес угас, и ему начало казаться, что он бродит по унылой художественной галерее, а проводник дышит ему в затылок. И хотя день прошел – колокол сигнализировал об окончании занятий – его попытки остаться в одиночестве не возымели успеха.
— Тебе не кажется, что в этом году Травология – полная ерунда? Хотя, вероятно, у тебя другое мнение. Ты же изучал ее на дому? Я удивлен, что она тебя не шокирует.
Болтовня стихла, когда они достигли Большого зала. Желудок Гарри скрутило при мысли об обеде, а еще больше от того, что он будет сидеть там в напряженной атмосфере и пытаться избегать обжигающего взгляда Тома.
Он заметил ярко-рыжую голову Рона – почувствовал смесь облегчения и страха – и извиняющимся тоном сказал Абраксасу, что пропустит обед.
— Тогда, может, мне принести тебе что-нибудь?
— Нет, все нормально, я схожу на кухню позже, — Гарри заставил себя улыбнуться, увидев обеспокоенное выражение его лица. Он подождал, пока Абраксас немного расслабится, и бросился за Роном.
— О, Гарри, идешь на обед?
Он покачал головой и был удивлен, когда Рон его поддержал.
— И я нет. Все чертовски веселые, понимаешь? Они хотят завязать разговор и спросить, что случилось, — его лицо напряглось, — это кошмар.
Последовало короткое молчание.
— У меня все наоборот, — невесело хмыкнул Гарри. — Все так напряжены. Мне кажется, слизеринцы боятся громко дышать, чтобы не разозлить Тома.
— Реддл, — лицо Рона потемнело так сильно, что Гарри замер. — С тех пор вы с ним не разговаривали?
Гарри покачал головой.
— Я хочу убить его, — прошипел Рон. — Черт, я так сильно хочу убить его, хотя это ничего не изменит.
Мимо них, в сторону Большого зала, прошла небольшая группа младшекурсников: их звонкий смех разнесся по коридору и эхом отразился от каменных стен. Гарри почувствовал вспышку боли в голове – намек на то, что Том был раздражен.
— Я знаю, — кивнул он.
— Просто... только представь. Представь его мертвым. Черт, если бы мы только могли, если бы...
Гарри много фантазировал о смерти Тома, о том, как он будет просить прощения и умолять, а его лицо исказится от страха, но теперь он не почувствовал ничего, кроме оцепенения. Это была дикая мысль – извращенная, абсурдная мечта – приносящая лишь мимолетное удовлетворение.
— Где Гермиона? — спросил он, уходя от неприятной темы.
Рон неловко почесал шею.
— Мы... поссорились.
— Вы двое? Не думал, что вы можете.
— Признаю, это было глупо, — его уши заалели. — Она вела себя так, будто все в порядке, а я просто как бы... на нее огрызнулся? Затем мы начали спорить о будущем, будто мы потеряли меньше, чем другие, словно это все какой-то незначительный мусор, и... — он покачал головой. — Потом мы заговорили о Реддле, и я сказал, что мы должны убить его, но она все время говорила о морали и о том, что это неправильно – как будто это имеет какое-то значение. И она сказала, что ты будешь опустошен, если это произойдет, но это окажет тебе услугу...
При этой мысли у Гарри сжалось сердце – сильнее, чем он предполагал.
— Я бы не был опустошен, — негромко сказал он.
— И, конечно, Дамблдор сказал, что будет за ним присматривать.
Гарри вскинул голову.
— Что еще сказал Дамблдор?
— Что ему очень жаль, — Рон махнул рукой. — Реддл знает обо всем так давно, что уже нет возможности стереть эти воспоминания. Единственное, что мы можем сделать – это присматривать за ним, прежде чем он начнет набирать последователей за пределами школы. Не знаю, чего я ожидал, он ведь не собирается убивать ученика?
— Может, если бы это было ради общего блага, — криво улыбнулся Гарри, но Рон только провел руками по лицу, будто хотел стереть все мысли.
— Ты по-прежнему думаешь, что это все твоя вина? — тихо спросил он. — Он ведь узнал обо всем от меня и Гермионы, а не от тебя.
— Я знаю, но... — он сглотнул тяжелый ком в горле. — Мне ужасно жаль твою семью. Знаю, что вряд ли можно сравнивать нас с тобой, но я все время думаю о них, и мне так плохо, потому что это несправедливо, не по отношению к тебе...
— Да, — едва слышно согласился Рон и сделал небольшой шаг назад; выражение его лица изменилось, будто он собирался заплакать. Он прочистил горло. — Я не могу о них говорить, хорошо? Я не могу – ни с тобой, ни с Гермионой – она не понимает этого, но... Мерлин, Гарри, они ушли, и я не могу...
— Я знаю, — ответил Гарри. — Я тоже не хочу о них говорить. Пусть это ненормально – но все вокруг уже давно перестало быть нормальным.
— Ага, — выдохнул Рон, и Гарри сделал вид, что не замечает, как он прячет глаза. — Спасибо.
Находиться рядом с Роном было невыносимо: изнутри поднималась тошнота, а все тело сковывала болезненная слабость; все яркие воспоминания возвращались, когда он смотрел на лицо Рона, видел его рыжие волосы.
Но он ничего не сказал. Они сидели в полной тишине, и спустя какое-то время их нашла Гермиона – осторожно взглянула на них – и подошла ближе.
— Мне очень жаль, — она подняла руку, когда Рон начал протестовать. — Прошу прощения за то, что я так упрямо и настойчиво...
— Все в порядке, Гермиона, — мягко перебил ее Рон. — Мне тоже очень жаль.
А потом она села на скамейку между ними, и они прижались теснее друг к другу. Гарри мог почувствовать запах ее волос, ощутить, как они слабо щекочут его щеку. Он заметил, как они с Роном переплели пальцы, и, когда Гермиона протянула ему руку, сжал ту в ответ, наблюдая, как подруга медленно расслабляется.
— У нас все будет хорошо, — сказал он так успокаивающе, как мог.
В горле стоял ком – острый и болезненный – и у него возникло малодушное желание встать и сбежать. Было слишком много всего, слишком тяжело, просто – слишком. Но вместо этого он сидел там до тех пор, пока в коридоре не стало тише. Никто из них больше ничего не говорил.
***
Дни сменяли друг друга. Однажды Дамблдор задержал его после Трансфигурации, выразив искреннее сочувствие – Гарри отстраненно кивал, невидяще разглядывая стену за его головой. Он ходил на занятия, как робот, играл в квиддич без особого энтузиазма, разговаривал с Абраксасом и Белиндой только тогда, когда к нему обращались.
Все слилось воедино настолько, что когда в тускло освещенной ванной он едва не налетел на Розье, то был шокирован – они уставились друг на друга в напряженной тишине.
— Ты, — ненавидяще прохрипел Розье. — Кем ты, мать твою, себя возомнил, Поттер?
Он говорил в нос, голос был низким, скрипучим – очень отличался от его прежних интонаций, а под глазами, которые горели неприкрытой злобой, залегли темные круги.
— Значит, снова заговорил?
— Ты кусок дерьма, — сипло выплюнул он. — Ты гребаная сука, предатель крови. Ты думаешь, что ты особенный, потому что Том ненадолго обратил на тебя внимание. Ты новенький, а не особенный, и теперь... — он зашелся хриплым кашлем, который начисто стер впечатление от угрозы, — ему все равно. Никто не привлекает его внимание надолго, особенно ты.
Часть Гарри, которая прежде жалела Розье, бесследно исчезла.
— Испытал это на собственной шкуре? Бесишься из-за того, что твой великий Лорд больше не уделяет тебе внимания?
— Он всегда будет со мной. Ты всего лишь сирота и предатель крови, и когда все это поймут, тебе будет плохо, Поттер. Когда он наиграется с тобой, ему станет скучно, и тогда он увидит, что ты всего лишь мерзкий предатель. Ты знаешь, что происходит с грязными предателями в Слизерине?
Дыхание Розье было особенно прогорклым, когда он шипел на него.
— Твоя жизнь будет разрушена, будь уверен. Хотя Том уже с тобой покончил, я прав? Знаешь, что будет дальше?
— Уверен, ты все равно мне скажешь.
— Ты станешь никем. Абсолютным ничтожеством. Думаешь, ты дружишь с Абраксасом? Командой по квиддичу? Никто не встанет на твою сторону, ни один из них.
— Хорошо, — холодно сказал Гарри. — Вижу, у тебя ко мне претензии, Розье. Пора с этим покончить, понимаешь?
— Я не боюсь тебя, — проскрипел он, встретившись взглядом с Гарри. — Думаешь, что ты такой смелый, когда он на твоей стороне. Но здесь только ты и я – и что ты сделаешь? Ты трус.
Гарри даже не понял, что взмахнул палочкой, пока Розье не врезался в стену, ошарашенно выпучив глаза.
— О? — протянул Гарри, шагнув вперед; они оказались на расстоянии дюйма друг от друга. — Значит, ты меня побьешь? Уверен? Ты?
— Ты, блядь, гребаный... — он быстро облизнул губы, тяжело сглатывая.
— Продолжай.
— Он убьет тебя, — проскрежетал он. — Я обещаю.
Гарри засмеялся.
— Значит, ты не собираешься этого делать? Жаль. Знаешь, Розье, я бы тоже так сказал: это будет настоящее кровопролитие, поэтому не вмешивайся.
— Ты сумасшедший, — прошипел он. — Что бы ни сделал Гриндевальд – ты тронулся умом, не так ли, Поттер? Совсем помешался.
— Может быть, — согласился Гарри, — и знаешь, что это значит? Тебе следует держаться подальше, иначе неповиновение Тому Реддлу будет не единственной твоей проблемой.
На секунду он был уверен, что Розье что-то скажет: его губы были белыми и дрожали. Гарри смотрел на свои руки, стиснутые вокруг воротника его мантии, но через мгновение Розье отвел взгляд. Гарри отпустил его и отступил на шаг. Когда Розье выпрямился, он посмотрел на него – так свирепо, так ненавидяще, что Гарри покачал головой.
— Не делай меня своим врагом, Розье, — предупредил он, — потому что сейчас меня мало волнует, что ты думаешь. Меня не волнует, нравлюсь я тебе или нет – плачься о своих проблемах кому-нибудь другому. Но, поверь, ты не захочешь видеть, что произойдет, когда мне перестанет быть все равно.
Розье ничего не сказал, только странно посмотрел на Гарри – за удивлением в его взгляде пряталось что-то еще.
— Отвали, Поттер, — бросил он хриплым, скрипучим голосом.
Гарри вышел из ванной.
***
Первые несколько уроков Зельеварения прошли в тишине. Гарри не разговаривал с Томом, ничего не делал, ни о чем не думал – только следовал инструкциям на доске и игнорировал покалывание в шраме. Том тоже ничего не говорил. Он смотрел на него своими непостижимыми глазами, словно ждал, что Гарри нарушит тишину, что Гарри первый прибежит к нему.
В конце недели эта иллюзия рухнула.
Профессор Слизнорт велел им приготовить противоядия, и в классе стоял зловонный запах буботюберного гноя. Котел Гарри пузырился, и он погрузился в выполнение инструкций, изредка бросая взгляд на стрелки часов, которые, словно издеваясь, ползли мучительно медленно.
— Значит, ты собираешься и дальше избегать меня? В самом деле? — в голосе Тома сквозило такое праведное возмущение, что Гарри решил не поворачиваться к нему лицом.
— Да, — ровно сказал он, перелистывая пожелтевшую страницу учебника.
— Итак, я узнал правду. Что ты планируешь делать дальше? Притвориться, что это имеет значение?
Я знал давно.
Гарри с повышенным вниманием уставился на свое зелье: оно непрерывно пузырилось, густое и оранжевое, лишь чуть бледнее, чем на картинке в учебнике.
— Ты мне нравился гораздо больше, когда не знал.
Он дышал через ноздри. Стрелки часов почти не двигались – оставались изнурительные полтора часа.
— Мне все равно, что тебе нравится, Том.
— Но на самом деле... — голос Тома звучал ближе: мягкий, плавный и манящий. — Ты хранил все эти секреты, все эти грандиозные, разрушающие жизнь секреты. Разве это не освобождение? Тебе больше не нужно прятаться за ними.
— Нет, — ответил Гарри. — Это не так, это...
Невыносимо.
— Все кончено, все это. Ты получил то, что хотел. Разгадал свою самую большую головоломку, которой был одержим последние несколько месяцев. Теперь ты знаешь, Том, поздравляю.
На лбу Тома появилась складка; кончики его волос слегка завились от пара, поднимающегося от котлов.
— Ты хотел узнать мои секреты: они не давали тебе покоя весь семестр, и ты их разгадал, ты все понял. Но уже и этого недостаточно – ты снова возомнил себя всесильным? — Гарри усмехнулся. — Великий Темный Лорд, со своим скрытым знанием, своим превосходством, снова желает поступить по-своему? Или тебе все еще скучно?
Том заерзал на стуле, и Гарри забыл, что они в классе, что вокруг них были десятки студентов.
— Ты хочешь, чтобы я разозлился, — сказал Том. — Тебе нужно отвлечься, чтобы заставить себя думать, что ты поступаешь правильно, но это не так. Теперь я знаю о будущем, однако, Гарри... — понимающая, проникновенная улыбка, — ты всегда знал. Каждый ужасный поступок, который я совершил, каждое убийство, каждый план – и я бы сделал все снова.
Гарри не отреагировал, и лицо Тома исказилось.
— Скажи, что это значит, если ты не можешь держаться подальше от человека, убившего всех твоих близких?
— Я не могу держаться подальше? Ты практически одержим мной. Ты думаешь, это так захватывающе, что я тебя терпеть не могу...
— В самом деле? Ври себе сколько хочешь, дорогой, мы оба знаем правду. Ты хочешь меня ненавидеть, и думаешь, что это будет так просто; что ты сможешь игнорировать все, что произошло, как будто это что-то изменит, — он пристально смотрел на Гарри. — Я не питаю иллюзий по поводу того, кто я, но ты? Ты не знаешь, кто ты, когда не пытаешься оправдать какой-то образ или чьи-либо ожидания. Ты боишься даже подумать о том, что бы ты сделал, если бы просто сдался.
— Ты такой тщеславный. Ты действительно думаешь, что ты такой классный? Что ты мне сейчас хоть немного нравишься? Я закончил играть в твои глупые игры, Том. Ты не сможешь иметь меня или разрушить вещи больше, чем уже есть. Найди себе что-нибудь другое, на чем ты будешь зациклен.
Он взглянул на часы краем глаза и выругался себе под нос.
— Я не хочу. Знаешь, ты ведешь себя по-детски, нет причин что-то менять.
Гарри засмеялся.
— Вынужден разочаровать, Том, потому что есть такие вещи, которые называются последствиями. И хочешь услышать одно из них? Я даже не могу смотреть на тебя.
— Потому что я разрушил твое будущее? Все, что ты говорил мне прежде, было ложью. Ты знаешь обо мне все с того момента, как оказался здесь. И теперь, когда я смотрю на тебя, когда я знаю это... ты боишься.
Гарри схватил горсть водорослей и бросил их в свой котел. Зелье сразу же начало булькать, между ними поднялись густые облака черного пара.
— Ты сказал себе, что все в порядке, потому что ты собирался убить меня, не так ли? Что все это было временно? А теперь никакого притворства...
Пригоршня жуков следом, и жидкость начала отчаянно пузыриться. Четыре глаза паука.
— Ублюдок, — прошипел Гарри.
Самый легкий намек на шок промелькнул на лице Тома. Гарри не был уверен, было ли это из-за яда в его голосе или из-за того, что он испортил зелье.
— Ты знаешь, что такое настоящее освобождение? — бросил Гарри. — Это когда ты, наконец, зашел слишком далеко. Наконец-то все испортил настолько, что я никогда тебя не прощу. Ты дал мне прекрасный стимул положить этому конец навсегда. Что бы ты ни думал, какие бы глупые идеи ни имел о нас, все кончено.
От дыма кружилась голова. Прежде чем Том смог ответить, он поднял палочку и взмахнул ею над своим котлом: оттуда мгновенно вырвалось кислотно-зеленое пламя и взметнулось к потолку. Гарри встал со своего места, небрежно сбрасывая вещи в сумку, и поспешно направился к выходу. Где-то позади звучал взволнованный голос Слизнорта:
— Выходите! Все в коридор, сейчас же! Мерлин, что, черт возьми, это...
Гарри бросил последний взгляд на Тома – заметил на его лице шок, гнев, малейший намек на восхищение? – и почувствовал во рту кислый привкус. Не обращая внимания на обеспокоенный голос Слизнорта и его суетливое колдовство, Гарри вышел из класса.
***
Он знал, что пламя не повредит кабинет, однако его было достаточно, чтобы сорвать занятие. И плевать, пусть Слизнорт сколько угодно кричит и ругается, устраняя созданный Гарри беспорядок.
В коридоре студенты оживленно обсуждали случившееся. Гарри заметил блеск темных волос Тома – почувствовал радость от вида его измученного лица – и нырнул подальше от него и толпы студентов. Он прижал пальцы к пульсирующему шраму, чувствуя, как адреналин разливается по телу, и услышал громкие шаги – кто-то приближался к нему.
— Гарри!
— Приятель, что это было?
— Мерлин, я не знаю, как ты это выдерживаешь: сидеть рядом с ним вот так... — Он был благодарен за то, что на лицах Рона и Гермионы не было гнева. Только шок и беспокойство – яркое и всепоглощающее.
— Я должен был отвлечь внимание, — тихо сказал Гарри. — Я не мог...
Рон понимающе кивнул, и Гермиона поджала губы.
— Что он тебе говорил? — спросила она. — Это выглядело... напряженно.
— О, он просто был придурком, — Гарри потер шею сзади. — Сказал, что знал давно и что я слишком остро реагирую. Разве не хорошо, что у меня больше нет секретов, тем более, я знаю все о его жизни, так что это справедливо, бла-бла-бла...
Брови Рона нахмурились.
— Он сказал это?
— Ага, — кивнул Гарри. — Вы не знаете Тома, он избалованный, эгоцентричный и заблуждающийся мерзавец.
— Похоже, он хочет, чтобы ты его простил, — удивленно произнесла Гермиона. — Правда, я этого не ожидала. Неудивительно, что вы оба выглядели такими взбудораженными. Тебе, должно быть, невыносимо было находиться рядом с ним, а ему, как обычно, было плевать.
— Ну, Том, он... — кем бы ни был Том, он не мог сказать; слова застряли в горле.
Подняв взгляд, Гарри заметил Белинду и Абраксаса, спешащих к нему.
— Только не говори, что ты устроил целое шоу, просто чтобы избежать компании Тома? — воскликнул Абраксас, совершенно довольный этим фактом. — Ты ведь понимаешь, что он теперь захочет тебя убить, да?
— Пусть попробует.
— Мерлин, Гарри, ты бы видел лицо Слизнорта, когда твой котел взорвался, — он восторженно взмахнул руками, чтобы продемонстрировать произошедшее со своей точки зрения, но стоило ему заметить Рона и Гермиону за спиной Гарри, как его улыбка тут же померкла.
Белинда замерла сразу, как увидела их. Ее лицо стало настороженным, и она, закрываясь, скрестила руки на груди.
— О, — выдохнул Абраксас и растерянно уставился на гриффиндорцев, когда те – не менее неловко – уставились в ответ.
— Малфой, — жестко сказал Рон. — Лестрейндж.
Белинда склонила голову.
— Уизли. Грейнджер.
— Пыталась еще кого-нибудь ограбить недавно? — Белинда замерла, а глаза Абраксаса сузились.
— Что ты сказал, Уизли?
— Спроси Лестрейндж, — едко отозвался Рон, и они оба шагнули вперед.
— Хватит, — не выдержал Гарри, — вы оба.
Он посмотрел на Рона долгим, напряженным взглядом, и тот отрывисто кивнул.
— Это смешно, — осадил Гарри, — вы даже не знаете друг друга.
— Мы уже виделись, нам хватило, — холодно напомнил Рон.
Белинда молча смотрела на него немигающим взглядом.
— Итак, — Гермиона прочистила горло, — мы все здесь... э... друзья Гарри.
Гарри почувствовал прилив благодарности.
— Правильно, нет нужды ссориться...
Рон издал невнятный звук, а Абраксас усмехнулся.
— В чем проблема с Белиндой, Уизли?
— Спроси ее, — бросил Рон после выразительной паузы, а затем повернулся к Гарри, вопросительно мотнув головой, мол, что я говорил?
— Так, — сказал Гарри, оглядывая всех по очереди. — Я знаю, что есть определенное... напряжение между факультетами, но это смешно. Рон, Белинда – мой друг. Всем вам нужно преодолеть эти глупые предрассудки...
— Она твой друг? — повысила голос Гермиона.
— А что, Грейнджер, Гарри слишком хорош для нас, простых слизеринцев? — Белинда подняла брови, и Гермиона осеклась.
— Нет, — сказала она, — но я тебе не доверяю.
— Не думаю, что смогу предать вас – в связи с последними событиями.
— Для этого были уважительные причины!
Но через мгновение все четверо поникли под неодобрительным взглядом Гарри.
— Абраксас, — медленно произнес он, — ты же спрашивал о Томе, верно?
Короткий кивок. Гермиона и Белинда молча смотрели друг на друга; Абраксас и Рон беспомощно уставились на Гарри, желая, чтобы он встал на их сторону.
— Я испортил зелье. Он был ублюдком, в смысле, он всегда был ублюдком, но сейчас – особенно. Я не хотел ни разговаривать с ним, ни сидеть там...
— Вы все еще ссоритесь? — спросил Абраксас, тяжело вздыхая. — Мерлин, как бы то ни было... должно быть, это было плохо.
— Верно, — согласился Гарри, чувствуя, что глаза Белинды сузились, и ее внимательный взгляд переместился с Гермионы на него.
— Реддл такой гребаный мудак, — выплюнул Рон так злобно, что Абраксас на секунду забыл о недавних разногласиях и удивленно моргнул.
— Почему? Что он... — но Гарри недовольно мотнул головой, и снова наступила тишина.
Абраксас неуютно преступал с ноги на ногу. Рон переводил недоумевающий взгляд с Гарри на Белинду, а затем обратно, словно пытаясь найти намек на правду в его словах.
— Что ж, увидимся позже, — неловко сказала Гермиона. Студенты уже давно покинули коридор, который стал тихим и пустым.
— Увидимся, Грейнджер, — все еще холодно отозвалась Белинда. — И ты, Уизли.
— Да, конечно, эм...
Гарри хотел рассмеяться, глядя на то, каким беспомощным выглядел Абраксас, но вместо этого ему стало холодно. Две отдельные части его жизни, оказавшись рядом, предельно ясно продемонстрировали пропасть между ними. Он никогда не сможет их объединить, и никогда их общая неприязнь не исчезнет сама собой.
— Ты идешь на обед? — спросил Абраксас.
Гарри прочистил горло.
— Через минуту, — ответил он. — Можешь идти, если хочешь. Я собираюсь извиниться перед Слизнортом за устроенный беспорядок.
— Он, скорее всего, думает, что это было забавно.
Но Абраксас и Белинда все же ушли, и через несколько мгновений за ними последовали Рон с Гермионой – держу пари, он умирает от желания назвать тебя грязнокровкой; она правда собирается делать вид, что не лгала тебе неделями? – он вернулся в класс Зельеварения. Абраксас был прав: Слизнорт действительно думал, что это было забавно.
— Всем нам иногда нужно выпустить пар, — дружелюбно сказал он, взмахивая рукой и протягивая Гарри его котел, который теперь был полностью черным. Гарри помог ему убрать незакрепленные ингредиенты и сложить их на длинных пыльных полках. — Должен сказать, иногда я тоже забываю, что делаю. Ты уверен, что с тобой все в порядке, Гарри? Выглядишь немного рассеянным.
И в конце концов – после нескольких настойчивых вопросов, включая его ссору с Томом (я слышал, конечно, ужасная вещь, вы двое так близки) – Гарри вышел из класса в тихий коридор. Прилив адреналина утих, оставив на его месте что-то холодное. Он не ожидал, что по нему так ударит явная неприязнь между друзьями. Хотя гипотетически он знал это, но видеть воочию все равно было неприятно.
Он поднялся по лестнице, голоса хлынули из-за дверей Большого зала: громкие и яркие, полные смеха. Мысль о том, чтобы снова увидеть Тома – его ухмылку, глаза, вспомнить прикосновение к руке, медленное, дразнящее – была достаточной, чтобы заставить его полностью потерять аппетит.
Он замер на мгновение между ступенями, ведущими в подземелья, и участком освещенного коридора впереди, слушая эти голоса, которые звенели в воздухе весельем и беззаботностью. Затем громкий звук слева заставил его отвлечься.
— Гарри, — позвала Белинда, выходя из соседнего класса и встряхивая волосами. — Хочешь пропустить со мной обед?
— Да, — сразу согласился он. — Куда ты хочешь пойти?
Она огляделась: доспехи сияли серебром на свету, а портреты в позолоченных рамах оживленно болтали между собой.
— Хочу выйти на свежий воздух, — скривилась она, быстро взглянув на Гарри. Когда она снова заговорила, они были уже на полпути к входной двери. — Он знает, да? Том.
Гарри подавил удивление.
— Знает что?
— Брось, Гарри. Все. Ничто другое не вызвало бы это.
Он ничего не сказал, пока они не оказались на улице. Небо начало темнеть, пурпурно-серые, тяжелые облака низко нависли над головой. Вокруг было холодно и тихо, и Гарри медленно выдохнул: его дыхание закружилось в воздухе легким паром. Боль в голове усилилась, и он сунул руки в карманы плаща, пока они медленно шли по травянистым дорожкам.
— Я не собиралась об этом упоминать, — сказала Белинда. — Конечно, это не мое дело, но никто другой, кто не имеет к этому отношения, не пострадал. В смысле, Уизли и Грейнджер – они ужасно выглядят.
— Я думаю, они неплохо держатся, учитывая все обстоятельства.
— Я не это имела в виду. Я удивлена, что тебя еще не исключили за неудачное покушение на убийство.
— Ну да, была такая возможность.
Белинда дрожала на холодном воздухе, но, когда он предложил ей свой плащ, она отрицательно покачала головой.
— Как это случилось? Это произошло в тот день в общежитии для мальчиков?
Тот день в общежитии для мальчиков. Можно ли так упростить?
— Он прочитал мысли Рона и Гермионы, — сказал Гарри. Слова унесло ветром. — Не знаю, сколько он знает, но этого достаточно. Он узнал про путешествие во времени, узнал, что он станет Волдемортом и что моя миссия – убить его.
Его руки в карманах онемели от холода. Длинные белые волосы Белинды развевались вокруг ее лица.
— Не уверен, что я говорил тебе раньше, но я должен был убить Волдеморта. Он пытался убить меня в детстве, но ничего не вышло, и это пророчество...
— Ты веришь в пророчество?
— Нет, но... — трудно было объяснить ту шумиху вокруг него, которой сейчас не было и в помине. Та часть его жизни была странной, далекой. — Все называли меня Избранным, и Волдеморт поверил пророчеству. Дамблдор поручил мне эту миссию – он был похож на лидера... сопротивления? Во всяком случае, это уже не имеет значения. Теперь Том знает, и ничего из этого не произойдет так, как раньше.
— Ты злишься, — проницательно спросила она, — на Тома или на себя?
Они достигли озера, в отсутствие солнечного света поверхность которого была полностью черной. Гарри уловил насыщенный запах водорослей и сырости.
— Я был тем, кто привел нас сюда, — признался он. — И теперь кажется, что мы никогда не вернемся, — он перевел опустошенный взгляд с воды на нее. — Мы нашли хронометр: карманные часы в хранилище Лестрейнджей.
Ее губы скривились в полуулыбке.
— И ты говоришь мне это только сейчас?
Гарри ничего не сказал, ее улыбка исчезла.
— Я никогда не видела ничего подобного.
— Я догадался.
Они снова посмотрели на озеро и темнеющий вдалеке лес.
— Что вы делали в хранилище Лестрейнджей?
Гарри улыбнулся.
— Ты мне поверишь, если я скажу, что мы ворвались в Гринготтс?
— Сейчас – да.
Небо над головой разразилось громом, и Гарри посмотрел наверх – было уже темнее, чем несколько минут назад. Еще немного и им придется зажечь свои палочки и вернуться в замок, но, как ни странно, он не хотел.
— Я думаю, — отозвалась через какое-то время Белинда, — изначально не было большой надежды на то, что вы вернетесь в будущее. И вы все это знали, но все равно цеплялись за этот клочок надежды. Просто ваше пребывание здесь изменило все. Знание Тома не имеет большого значения в общей схеме вещей: вашего будущего уже не было.
Капля дождя упала на его очки, затем еще одна, пока все перед глазами не затянуло длинными влажными дорожками.
— Но это не делает его невозможным, — ответил он, — это только делает будущее непредсказуемым. Раньше я знал, какой будет его следующий шаг. По крайней мере, у меня были эти знания, и я осознавал, что могу что-то сделать. Может, конечно, все пойдет так же, но...
— Твое присутствие здесь уже изменило Тома. Я знаю, ты этого не видишь, но... он другой. Неурегулированный. И ты все равно смог бы вернуться? Оставить его здесь?
Гарри ощетинился.
— Конечно, смог бы.
— Я не это имела в виду, — дождь падал на ее волосы, которые от влаги приобрели жемчужный оттенок. — Ты думаешь, что он – твоя ответственность. Если бы вы вернулись в будущее, то приговорили бы всех к жизни, полной боли и войны – ты позволил бы этому случиться. Но пока ты здесь, ты можешь предотвратить это.
— Я знаю, но Том...
Он не был уверен, что сможет изменить Тома. Том не мог измениться, как и Гарри, согнувшись и потеряв форму, тоже не мог. Но хотя он не мог изменить Тома – он мог изменить исход. Он мог попробовать.
— Я бы хотел, чтобы Рон и Гермиона вернулись, — произнес он. — Я хочу, чтобы они были счастливы. Семьи Рона и Гермионы – теперь они потеряли всех.
Он снял очки и вытер о свою мантию. Но когда снова надел их, на стеклах остались разводы, потому что с волос безостановочно капала вода.
— Родители Рона поспешили заключить брак из-за войны. Войны, которой больше нет. И я бы хотел исправить это как-нибудь, но, боже, я едва могу смотреть на него.
Рыжие волосы. Эти похожие глаза. Боль – обнаженная и грубая.
— Ну, взгляни на это с другой стороны – войны здесь нет, по крайней мере, пока. Она не должна повториться. И твоя прежняя жизнь не казалась веселой.
Бесконечное лето у Уизли. Сад, где раньше играли в квиддич, гудел от пчел и одуряюще пах пыльцой. Он смеялся с Фредом и Джорджем до колик в животе.
— Не все было плохим.
— Но это ушло.
Дождь стал сильнее, и зыбкий туман окутал озеро, скрывая Лес.
— Я думаю, у тебя есть выбор, — негромко сказала она. — Будучи здесь, ты можешь использовать это как возможность что-то изменить. Или ты можешь погрязнуть в воспоминаниях, и позволить им разрушить тебя.
Сверкнула вспышка, и озеро на миг осветилось белым светом, кроны деревьев в лесу стали четко видны. Через несколько секунд раздался раскат грома, и Белинда отступила.
— Мы должны вернуться, — опомнился Гарри. — Знаешь, прежде чем...
Дождь хлынул стеной. То, что еще секунду назад было влажной моросью, превратилось в ливень. Капли отскакивали от земли, ощутимо падали на их лица, а очки Гарри так затуманились, что все, что он мог видеть, был белый свет, отпечатавшийся на обратной стороне его век.
Белинда засмеялась, задыхаясь от удивления.
— Уже слишком поздно, — фыркнула она.
Снова прогремел раскат грома, и, когда они побежали к замку, хлюпая ногами по мокрой траве, его эхо еще долго разносилось за их спинами.
***
Он провел несколько часов в библиотеке с Роном и Гермионой – никто из них почти ничего не говорил, и лишь тихое царапание перьев заполняло пространство, в конце концов, умирая в тишине. Пил чай с Абраксасом и Белиндой (шрам горячий и пульсирующий, игнорировать, игнорировать, игнорировать), лежал в ванной до тех пор, пока вода не остыла, и, больше не имея возможности оттягивать неизбежное, отправился в общежитие.
Это было самое худшее.
Все мысли и тревоги возвращались в эти долгие ночи. Хотя он мог избегать их в течение дня, блокировать этот поток переживаний, отстраняться – его разум оживал, стоило остаться одному в своем балдахине, глядя в темный потолок.
Гарри открывал свой сундук – осколки битого стекла, скомканные черные носки, погнутое перо – когда дверь скрипнула и кто-то переступил порог. Он знал, кто это был, даже не поднимая глаз. Эти мягкие шаги, тишина.
— Знаешь, ты не можешь избегать меня вечно.
Гарри встал. Он не мог расшифровать лицо Тома, на котором отражалась лишь беспорядочная смесь любопытства и опасения, внимания и сосредоточенности.
— Слизнорт провел со мной беседу, — продолжил Том, — ранее. Из-за ссоры.
— Очаровательно.
— Я, конечно, не сказал ему правды. Хотя это было бы интересно, правда?
Гарри пристально посмотрел на него.
— Что тебе нужно, Том?
— Ну, — лукавая улыбка, — а что ты предлагаешь?
Гарри не удостоил его ответом. Мгновение он смотрел на Тома: головная боль утихала, и между ними повисли тишина и ожидание.
— Я думаю, тебе следует это пережить, — продолжил Том, выступая вперед. Из круглого окна за его головой виднелась мрачная тьма озера. — Будущего больше нет. Во всяком случае, никогда не было.
— Мне все равно.
— И... — на этот раз его голос звучал более ровно, почти доверительно. Как будто он открывал секрет только для них двоих, а его аргументы были настолько логичными, настолько неопровержимыми, что у Гарри не было другого выбора, кроме как согласиться. — Я не совсем тебе солгал.
Гарри проигнорировал инстинкт отступить. Инстинкт ударить его по глупому, лживому лицу.
— Да? Как тогда ты это называешь – избеганием правды?
— В любом случае, это было в значительной степени невысказанным. Твое будущее разрушено, я это знаю, и ты это знаешь даже дольше моего.
— Значит, я должен тебя простить? Притвориться, что все в порядке?
Гарри слышал стук собственного сердца, видел, как глаза Тома блуждали по его лицу, затем спустились к расстегнутой пуговице на его мантии, за которой угадывался легкий намек на ключицу.
Том поднял взгляд и пожал плечами.
— Почему нет? Тебе нравится хандрить по поводу того, что ты не в силах изменить? Ты прожил здесь несколько месяцев, не думая о прошлой жизни. Все может вернуться в нормальное русло.
Нормальное. В нем и Томе не было ничего нормального, и все же, почему-то...
Этого не должно было быть. Но, казалось, вернуться было так легко. Правильно.
— Разве ты этого не хочешь? — он убрал с глаз прядь все еще влажных волос Гарри. Кончик его пальца был теплым. — Я хочу.
То, что раньше было размытым, поверхностным знанием, теперь стало совершенно осмысленным. Это онемение, это дрейфующее, бессмысленное состояние – будто его до критической отметки накачали воздухом; тяжесть всего его тела – он ощущал себя одновременно готовым взлететь и тут же провалиться сквозь землю. Но что бы он ни испытывал – всего было недостаточно, все чувства будто заволокло туманом. Он не мог сосредоточиться.
Но сейчас пребывание рядом с Томом для него было похоже на поражение электрическим током. Это разгоняло кровь по телу, заставляло нервную систему взбодриться. Сердце начинало бешено колотиться, легкие работали во всю мощь, эмоции становились ясными и живыми, и весь мир, казалось, наполнялся красками. И это было таким изменением, так отличалось от недавнего онемения – когда он, наконец, чувствовал что-то.
— Ты ничего не можешь изменить, — выдохнул Том. — Нет смысла больше с этим бороться, не сейчас. Не с тем временем, которое ты провел здесь, и выбором, который ты сделал.
Гарри мог видеть каждую ресницу Тома, его глубокие глаза, расширенные зрачки. Он так непоколебимо верил в силу убеждения, что ни на секунду не сомневался в себе.
Гарри протянул руку и коснулся щеки Тома.
— Да, — сказал он так мягко, как только мог, позволяя пальцу задержаться на мгновение.
Глаза Тома загорелись. Грубые, торжествующие, они сияли неприкрытой победой.
— Но, — продолжил Гарри, отступая на шаг. Он смотрел, как Том моргнул – на его красивом лице появилось выражение крайнего удивления, – и позволил своим губам изогнуться в улыбке. — Нет.