73 Глава
Прошёл день, насыщенный тихими делами и заботой. Вечер застал двух подруг в каминном зале. Огонь потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены. Кира сидела в глубоком кресле, устроив на коленях рыжий комочек - Фиру. Котёнок, разнежившись от тепла и ласки, сладко сопел, его крошечное тельце расслабленно обмякло. Джинни устроилась напротив, на диване, укутавшись в плед, и её лицо, хоть и оставалось бледным, уже не казалось таким измождённым.
Воздух был наполнен мирным, почти домашним спокойствием. Они болтали о чём-то незначительном, избегая тяжёлых тем, как бы инстинктивно давая друг другу передышку. Но в какой-то момент Кира замолчала, её пальцы замерли на спине спящей Фиры. Она посмотрела на Джинни, и в её глазах читалась лёгкая нерешительность.
- Джин, - начала она, и её голос прозвучал тише. - Извини, если вопрос будет бестактным... но... что вы будете делать со свадьбой?
Она боялась, что этот вопрос причинит боль, что он вернёт Джинни в ту пропасть, из которой она только начала выбираться.
Но Джинни не сникла. Напротив, её подбородок чуть приподнялся, а в карих глазах вспыхнул знакомый, упрямый огонёк Уизли.
- Гарри ничего не отменяет, - твёрдо сказала она. - Мы поговорили. Он... он сказал, что мы не позволим этому забрать у нас всё. Так что, - она даже попыталась улыбнуться, получилось слабо, но искренне, - готовься быть моей подружкой невесты. И начинай репетировать. Ты же будешь играть и петь на фортепиано. Что-нибудь душераздирающе красивое.
Кира закатила глаза с преувеличенным стоном, но внутри её чтото ёкнуло от облегчения. Они не сломались. Они держались.
- Ох, прости, но с песней - пас, - фыркнула она, возвращаясь к их привычной, лёгкой манере общения. - Я, наверное, лет сто уже не подходила к инструменту. Разве что раздавить паучка крышкой. Мои навыки ограничиваются гаммами, которые я играла в шестнадцать лет под присмотром Римуса .
Джинни парировала, и в её голосе впервые зазвучали нотки почти что прежнего, озорного вызова:
-У тебя в запасе ещё полгода. Вспомнишь. Я не принимаю отказов. Ты будешь играть, даже если придётся приставить к твоему виску метлу.
Кира снова закатила глаза, но на этот раз на её губах дрогнула настоящая, невымученная улыбка. В этот момент маленький комочек на её коленях, Фиру, сладко и громко захрипел во сне, переворачиваясь на спинку и выставляя пушистое розовое брюшко.
Обе девушки не выдержали и рассмеялись. Этот крошечный, нелепый звук разрядил остатки напряжения. Они сидели в тёплом зале, под треск поленьев, с спящим котёнком, и говорили о будущей свадьбе. И в этот миг, несмотря на всю боль, потери и нерешённые проблемы, казалось, что жизнь, настоящая, простая и хорошая, всё ещё возможна. И что они, все вместе, обязательно её добьются.
Тишину в зале нарушили тяжёлые, уверенные шаги. В проёме появился Сириус. Его взгляд скользнул по спящей на коленях у Киры Фире, по укутавшейся в плед Джинни, и он кивнул, словно проверяя, всё ли в порядке.
- Поттер тебя ждёт, - коротко бросил он в сторону Джинни. - В гостевой.
Джинни тут же встрепенулась, сбросила плед и поднялась. Обменявшись с Кирой быстрым, понимающим взглядом, она молча вышла, оставив отца с дочерью наедине.
Сириус развернулся и грузно опустился в кресло, которое только что освободила младшая Уизли. Оно ещё хранило остатки тепла. Он несколько секунд молча смотрел на огонь, а затем перевёл взгляд на Киру.
- Люпин звонил через камин, - сообщил он без предисловий. - Тонкс заждалась. Говорит, что если её любимая подруга не появится у них в гостях в ближайшее время, она сама примчится сюда и устроит разнос. - Он помолчал, изучая её реакцию. - Так что собирайся. Завтра к обеду будем у них.
Кира, не переставая гладить Фиру, покачала головой. Её пальцы замедлили движение.
-Я не хочу, - тихо, но твёрдо сказала она.
Сириус поднял бровь.
-Боишься, что Тонкс тебя закормит своими кулинарными экспериментами? Не переживай, Римус обычно всё контролирует.
- Нет, - Кира снова покачала головой, её взгляд был прикован к спящему котёнку. - Это... это прозвучит грубо и неблагодарно по отношению к ним. Но я... я не могу выйти за пределы этого дома.
Она наконец подняла на отца глаза, и в них читался настоящий, немой страх.
-Я боюсь, папа. Боюсь, что если я выйду на улицу, если я почувствую ветер, увижу людей... что-то во мне сорвётся. И я... я просто побегу. Побегу к нему. А нам... - её голос дрогнул, - ...осталось ещё девятнадцать дней. Я не могу. Я не выдержу.
Сириус слушал её, не перебивая. Он не стал спорить или уговаривать. Он просто медленно, понимающе кивнул. Он сам слишком хорошо знал, каково это - быть запертым в четырёх стенах, когда всё существо рвётся на свободу, к кому-то. Только его тюрьмой был Азкабан, а её - её собственный страх и условия ритуала.
Помолчав, он сменил тему, дав ей передохнуть.
-Ладно, я им что-нибудь придумаю. Скажу, что ты свалилась с дракона и у тебя несварение от зелья. - Он откинулся на спинку кресла. - А в том дневнике, что мы с утра нашли в подвале? В том, что был за кирпичом? Нашла что-нибудь? Хоть какую-то зацепку по нашей... ситуации?
Кира снова опустила взгляд на Фиру и отрицательно покачала головой.
-Нет. Ничего. Там были её мысли о политике пятидесятых годов и рецепт какого-то особенно коварного яда. А ну ещё про то, что на момент 1946 года состояние Блэков упала практически в два раза.
Она замолчала, а потом добавила тише, словно признаваясь в чём-то постыдном:
-И знаешь... меня до сих пор не отпускает та мысль. О том, что она могла всё это подстроить. Специально. Что никакой «должности» нет. - Она горько усмехнулась. - Это же идеальный ход, не правда ли? Дать мне ложную цель. Заставить меня рыскать по дому, чтобы я не сидела сложа руки и не разваливалась на части, как Фред. Чтобы время шло... терпимее.
Сириус смотрел на неё, и в его глазах не было осуждения. Было тяжёлое раздумье. Он и сам ловил себя на этой мысли. Слишком уж чисто всё сходилось. Слишком уж удобно эта «судьба» отвлекала её от главной боли.
- Возможно, - наконец произнёс он, его голос был низким и ровным. - Для Блэков ложь - такое же оружие, как и заклинание. А она была лучшей из нас. - Он вздохнул. - Но пока мы не знаем наверняка, будем действовать так, как будто это правда. На всякий случай. Лучше перебдеть.
Кира кивнула, снова погрузившись в свои мысли. Она продолжала гладить котёнка, но её взгляд был устремлён куда-то далеко, в лабиринт собственных сомнений и надежд, где призрак Вальбурги продолжал свою сложную, безжалостную игру.
Сириус наблюдал за дочерью краем глаза. Она сидела, укутавшись в плед, и смотрела в огонь, но её взгляд был пустым и уставшим, устремлённым куда-то вглубь себя. Он видел, как её пальцы бессознательно теребят край одеяла, и понял, что ещё одна минута этой гнетущей тишины, и она снова уйдёт в себя, в свои тяжёлые мысли.
- Так, - резко сказал он, нарушая молчание. Он достал из внутреннего кармана мантии потрёпанную колоду карт в тёмном чехле и с решительным видом швырнул её на низкий столик между креслами. Дерево глухо стукнуло под весом костяных фишек и полиграфии. - Сыграем.
Кира медленно, будто сквозь сон, подняла на него взгляд, приподняв одну идеальную, тёмную бровь. Даже Фира, свернувшаяся калачиком на её коленях, насторожила уши и приоткрыла один глаз, словно удивлённая такой внезапной активностью.
- Серьёзно? - в её голосе прозвучало неподдельное, почти детское изумление. Она смотрела то на него, то на колоду, как будто он предложил полететь на Луну. - В карты? Сейчас?
Сириус с самым невозмутимым, напыщенным видом уселся обратно в своё кресло, откинулся на спинку и принялся с деловой серьёзностью тасовать колоду. Карты мелькали в его больших, покрытых шрамами и мозолями руках с неожиданной, почти фокуснической ловкостью, веером и лесенкой, рождая шелестящую симфонию.
- А что? - парировал он, не отрывая взгляда от своих рук. - Боишься, что старик тебя сделает? На чистую? - он наконец бросил на неё вызывающий взгляд исподлобья, и в глубине его серых глаз заплясали знакомые, озорные чёртики, которые она так любила. - Небось, думаешь, я за все годы в Азкабане окончательно разучился? Как бы не так. Перед тобой сидит непобеждённый, заслуженный чемпион Хогвартса по «Пороховой бочке» и «Горному троллю». Готовься с позором проиграть все свои карманные деньги, если они у тебя ещё остались.
Его тон был настолько напыщенным, самоуверенным, а претензии на чемпионство в заведомо азартных и несерьёзных играх такими нелепыми и гротескными, что Кира не выдержала. Сначала её плечи слегка затряслись, сдерживая напор смеха. Затем с её губ сорвался короткий, сдавленный смешок, и, наконец, она разразилась по-настоящему искренним, грудным смехом, который заставил её откинуть голову на спинку кресла. Это был первый свободный, лёгкий звук, который она издала за все последние долгие и напряжённые дни.
- О, Боже, - выдохнула она, вытирая указательным пальцем выступившую от смеха слезу в уголке глаза. - Чемпион Хогвартса... Да тебя, наверное, с турнира за жульничество гоняли. Ладно, ладно, не надо больше хвастаться своими сомнительными подростковыми достижениями, а то я сейчас от зависти загорю. - Она аккуратно, чтобы не потревожить сон питомицы, переложила тёплую и сонную Фиру на мягкую бархатную подушку рядом с собой и потянулась за колодой, её движения наконец обрели живость. - Давай, сдавай, о великий чемпион. Только потом не плачь и не требуй реванша, когда родная дочь обыграет тебя в пух и прах и оставит без последних приличных носков.
Сириус усмехнулся, его ухмылка стала ещё шире и торжественнее. Он с явным удовольствием начал сдавать карты, щёлкая ими по полированной поверхности стола. Атмосфера в гостиной мгновенно преобразилась. Тяжёлые, давящие думы и невысказанные страхи отступили в тень, уступив место простому азарту и лёгкому, здоровому соперничеству. Щелчки карт, падающих на стол, весёлые подначки и возгласы смешались с уютным потрескиванием огня в камине. В этот миг они были не охотниками за призрачными тайнами в проклятом доме и не жертвами древнего семейного проклятия. Они были просто отцом и дочерью, которые играли в дурацкие карточные игры холодным вечером, забыв на время о всех горестях и опасностях внешнего мира. И для обоих - для неё, вырванной из привычной жизни, и для него, вечного солдата на войне, - это было самым лучшим и самым действенным лекарством.
***
День, вопреки всем ожиданиям Фреда, прошёл. Он не пошёл на работу, как и приказывал Сириус. Вместо этого он провёл его в странном, полусонном состоянии, бродя по квартире, пытаясь заставить себя поесть и безуспешно стараясь не думать. К вечеру Люси ушла - какая-то её подруга из Франции неожиданно оказалась в Лондоне, и она, после недолгих уговоров со стороны Джорджа, отправилась на прогулку, чтобы хоть ненадолго сменить обстановку.
И вот братья остались одни. Они сидели в гостиной, не включая свет, кроме одного торшера, который отбрасывал мягкий круг на потолке. Воздух был наполнен немой, но понятной им обоим тоской. Джордж, видя, как Фред снова погружается в оцепенение, сидя на диване и уставившись в стену, понял, что нужны экстренные меры.
- Помнишь, - начал он вдруг, его голос прозвучал нарочито бодро в тишине, - как мы в десять лет подсунули Рону то самое «перьевое печенье»? Тот рецепт, что мы у Филича стащили?
Фред медленно перевёл на него взгляд, словно возвращаясь из далёкого путешествия. Сначала в его глазах не было ничего, кроме пустоты, но затем, по мере того как воспоминание обретало форму, в них мелькнула искорка.
- Он же... - голос Фреда был хриплым от неиспользования, - ...он же потом три часа чихал разноцветными перьями. А когда мама спросила, в чём дело, он пытался объяснить, и изо рта у него вылетел розовый пух.
Джордж фыркнул, и его лицо озарила широкая ухмылка.
-А потом он так разозлился, что попытался нас заколдовать, но у него вместо заклинания получился только один чих, и он сам покрылся синими пёрышками.
- И мы с тобой... - Фред не улыбался, но уголки его губ дёрнулись, - ...мы так хохотали, что сползли под стол. А Перси ходил вокруг и с самым умным видом читал нам лекцию о вреде нелицензированной волшебной еды.
- А потом пришёл Чарли, - подхватил Джордж, - увидел Рона в перьях, фыркнул и сказал: «Наконец-то вы сделали из него что-то красивое».
На мгновение в комнате повисла тишина, но на этот раз она была другой - наполненной эхом давнего, беззаботного смеха. Фред откинулся на спинку дивана, и его взгляд стал менее остекленевшим.
- Чёрт, - прошептал он. - Как же давно это было.
- И как же весело было, - добавил Джордж мягко. - Мы всегда выкручивались. Из любой ситуации. Даже из той, когда ты влюбился в самую строптивую и опасную девушку на свете.
Фред снова посмотрел на брата, и на этот раз в его глазах читалась не пустота, а усталая, но живая боль.
-Это... это не сравнится, Джордж. Ни с чем не сравнится.
- Знаю, - кивнул Джордж. Его веселье испарилось, сменившись серьёзностью. - Знаю, брат. Но мы всё равно выкрутимся. Мы всегда выкручиваемся. И ты выдержишь. Все эти... сколько там осталось?
- Восемнадцать дней, - тихо ответил Фред, снова закрывая глаза, но теперь уже не чтобы спрятаться, а чтобы сосредоточиться на счёте. - Восемнадцать.
- Вот видишь, - сказал Джордж. - Уже меньше. А пока... помнишь, как мы подменили все чернила в Хогвартсе на невидимые?
И он снова повёл их в прошлое, в страну воспоминаний, где не было ни боли разлуки, ни пустоты, а были только два рыжих бесёнка, творящих хаос и знающих, что они всегда друг у друга есть. И это, пусть и ненадолго, было тем спасательным кругом, который не давал Фреду утонуть окончательно.
Джордж наблюдал, как тень снова наползает на лицо брата, и понял, что одних воспоминаний недостаточно. Нужно было физическое действие. Смена декораций. Он решительно хлопнул себя по коленям и поднялся.
- Ладно, хватит киснуть в четырёх стенах, - заявил он, без лишних предисловий подходя к окну и с силой отодвигая тяжёлую занавеску. За стеклом уже сгущались вечерние сумерки, а на улице один за другим зажигались уличные фонари, отбрасывая на мостовую длинные тени. - Одевайся. Пойдём прогуляемся.
Фред, сидевший в той же позе, не изменив положения, лишь мрачно покачал головой, упорно глядя в противоположную от брата стену.
-Не, Джордж. Не хочу. Не сейчас.
- А я не спрашиваю, хочешь ты или нет, - парировал Джордж, уже натягивая на себя свою старую потрёпанную куртку. Движения его были резкими, почти сердитыми. - Ты просидел здесь весь день, как гриб. Тебе нужен воздух. Настоящий, не этот. А то протухнешь окончательно, и потом никакими зельями не отмоешь.
- Оставь, - буркнул Фред, отворачиваясь к спинке дивана, словно пытаясь спрятаться в складках ткани. - Мне и здесь нормально.
Но Джордж не отступал. Он решительно подошёл к дивану и буквально загородил собой весь обзор, встав между Фредом и его уединением. Он скрестил руки на груди, приняв неуступчивую позу.
-«Нормально» - это не твой случай, братец, - его голос прозвучал твёрдо, без обычной шутливой нотки. - Ты выглядишь так, будто тебя выжали через мясорубку, а потом проехались по телу катком. Встаём. Сейчас же. - Он сделал паузу для большей драматичности, а затем лицо его озарила знакомая озорная ухмылка. - Или я начну рассказывать вслух самые постыдные истории из нашего детства. Начиная с того раза, как ты попытался приворожить ту девушку из Пуффендуя и вместо этого у тебя выросли рожки. Буду орать так громко, что все соседи услышат. И не успокоюсь, пока ты не сбежишь из дома просто чтобы меня заткнуть.
Фред с раздражением взглянул на него, в его потухших глазах на секунду мелькнула искорка былого задора, тут же погасшая под грузом апатии. Он тяжело вздохнул, понимая, что брат не шутит.
-Ты не успокоишься, пока не добьёшься своего, да? - пробормотал он, но в его голосе уже слышалась не столько злость, сколько усталая капитуляция.
- В яблочко! - Джордж сияюще ухмыльнулся, и его лицо, такое похожее на лицо Фреда, но всё же иное, озарилось торжеством. В его глазах плясали победные огоньки. - Пять баллов Гриффиндору за проницательность! Наконец-то до тебя дошло. Так что давай, шевелись, пока ноги не отсохли от бездействия. - Он подошёл ближе и потянул брата за рукав. - Хотя бы до угла дойдём и обратно. Пять минут. Обещаю, мир не рухнет, если ты на пять минут выйдешь из этой комнаты и глотнёшь свежего воздуха. Он тебе не повредит.
Фред тяжело, с присвистом вздохнул, будто поднимая неподъёмный груз. Он понимал, что Джордж, как бульдог, вцепился в эту идею и не отстанет, пока не достигнет своего. И в глубине души, под толстым слоем апатии и тоски, он смутно осознавал, что брат прав. Сидеть в этом коконе, сотканном из грустных воспоминаний и давящей тишины, становилось невыносимо. Мысль выйти на улицу, где каждый уголок, каждый звук и запах могли больно кольнуть воспоминанием о Кире, пугала до дрожи. Но и оставаться в этой комнате, где стены, казалось, медленно сдвигались, сжимая его в тисках одиночества, было уже невмоготу.
- Ладно, - сдавленно, сквозь стиснутые зубы, выдохнул он, с трудом отрывая себя от продавленного дивана. Ноги, затекшие от долгого сидения, одеревенели и протестовали. - Ладно, чёрт возьми. Пять минут. Только чтобы ты отстал и прекратил этот базар.
- Вот и славно, - удовлетворённо проворчал Джордж, срывая с вешалки его помятую куртку и швыряя её прямо в руки. - А то я уже начал всерьёз подумывать, как мы с Люси будем оттирать тебя от дивана, когда ты прилипнешь к нему намертво. Пришлось бы отскребать шпателем и поливать Отверждающим Отваром.
Фред молча, движениями робота, натянул куртку, даже не пытаясь поправить растрёпанные, торчащие в разные стороны волосы. Он чувствовал себя странно - одновременно абсолютно опустошённым, выпотрошенным, и в то же время сверхчувствительным, будто с него содрали кожу, обнажив все нервные окончания. Самый простой шаг - выйти за дверь - казался немыслимым подвигом, на который нужны были нечеловеческие усилия.
Но он сделал этот шаг. Неуверенный, шаткий. Потом ещё один, чуть твёрже. Джордж, шедший рядом, нарочито беззаботно насвистывал какой-то бодрый мотивчик, засунув руки в карманы и глядя по сторонам, будто это была их обычная вечерняя прогулка. Однако его острый, привыкший читать брата как открытую книгу, взгляд постоянно скользил по Фреду, отмечая малейшую дрожь в руках, напряжение в плечах, тень боли в глазах. Он был готов в любой момент подхватить его, если тот споткнётся - не о бордюрный камень, а о собственную, неподъёмную тоску.
Они вышли на улицу, и вечерний воздух обжёг лёгкие Фреда непривычной прохладой. Он шёл, засунув руки в карманы, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Джордж шагал рядом, продолжая свой неуёмный монолог о чём-то незначительном, создавая звуковой барьер между братом и давящей тишиной его мыслей.
Они уже почти дошли до угла, когда Джордж внезапно умолк, а его лицо озарилось широкой, беззаботной улыбкой. Фред инстинктивно поднял взгляд.
По другой стороне улицы навстречу им шли две девушки. Люси, укутанная в лёгкое пальто, жестикулировала что-то рассказывая. А рядом с ней шагала другая.
Незнакомка была удивительно похожа на Люси - та же хрупкость стана, те же изящные черты лица. Но если Люси была подобна солнечному свету - с золотистыми волосами и тёплыми глазами, то её спутница казалась отражением в ночном озере. Её волосы, струящиеся по плечам, были цвета воронова крыла, отливая в свете фонарей синевой. Глаза, такие же большие и выразительные, были тёмными, как спелые сливы, а кожа поражала фарфоровой бледностью. Она была одета в элегантное тёмно-синее платье, а поверх его того же цвета пальто , и в её движениях была та же грация, что и у Люси, но более сдержанная, загадочная.
- Люси! - крикнул Джордж, перебегая через улицу с видом человека, нашедшего оазис в пустыне.
Люси обернулась, и её лицо тоже расплылось в счастливой улыбке.
-Джордж! А мы как раз о тебе! - она бросилась к нему, и они обнялись прямо посреди тротуара.
Фред остался стоять на своём месте, чувствуя себя неловко и лишним. Его взгляд скользнул по незнакомке, и она встретила его взгляд. Её тёмные глаза внимательно, без стеснения, изучили его. В них не было ни любопытства, ни жалости, лишь спокойная, глубокая наблюдательность. Она слегка кивнула ему в знак приветствия, и её губы тронула едва заметная, вежливая улыбка.
- Фред, - Джордж, не отпуская Люси, обернулся к брату, - это Амели, подруга Люси из Шармбатона. Амели, это мой брат, Фред.
- Очень приятно, - голос Амели был тихим, мелодичным, с лёгким французским акцентом, который придавал её словам особое очарование.
Фред кивнул в ответ, пробормотав что-то невнятное. Ему было не до светских бесед. Он снова почувствовал тяжесть в груди, острое желание вернуться обратно в квартиру, в свой кокон. Но теперь он был пойман. Пойман этим случайным столкновением, этим приветливым взглядом незнакомки и счастливыми лицами брата и его девушки, которые так явно контрастировали с его собственным состоянием. Он стоял, чувствуя, как маска «нормальности» давит на его лицо, и желал лишь одного - чтобы эти пять минут поскорее закончились.
Недолгая беседа на улице плавно перетекла в предложение Джорджа подняться к ним на чай. К всеобщему удивлению, особенно Джорджа, Фред не стал возражать. Он лишь молча кивнул, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя. На самом деле, мысль о том, чтобы снова оказаться в окружении людей, пусть даже таких близких, как брат, была ему невыносима. Но он не хотел портить Джорджу момент с Люси, не хотел выглядеть полным затворником. Его план был прост: добраться до квартиры, извиниться под каким-нибудь предлогом и запереться в дальней комнате, в идеале - в своей старой спальне, где он мог бы снова остаться наедине со своей тоской.
Как только они вошли в прихожую, и Джордж помог Амели снять лёгкое пальто, Фред сделал шаг в сторону коридора, собираясь осуществить свой замысел.
- Ну, я пойду, пожалуй... - начал он, но Джордж был начеку.
- Куда это ты собрался? - брат тут же оказался рядом и решительно взял его под локоть. Его хватка была дружеской, но не оставляющей пространства для манёвра. - Никуда ты не идёшь. Поможешь мне на кухне. Чайник вскипятить, чашки найти... а то я без тебя, похоже, и воду-то вскипятить не смогу.
Джордж говорил это с такой наигранной беспомощностью, что даже у Люси вырвался сдержанный смешок. Фред попытался вырваться, но Джордж лишь сильнее прижал его локоть к своему боку.
- Джордж, серьёзно, я...
-Никаких «серьёзно»! - перебил его брат, уже затаскивая его на кухню. - Ты сегодня на отдыхе, помнишь? А отдых - это смена деятельности. Так что теперь твоя деятельность - быть моим помощником на кухне. Не возражай, я главный по кухне сегодня.
Фред с раздражением вздохнул, но позволил себя увести. Сопротивляться требовало больше энергии, чем просто подчиниться. Он поймал на себе взгляд Амели - та с лёгким любопытством наблюдала за этой сценой, и ему стало не по себе от осознания, что кто-то посторонний видит его в таком состоянии - почти что беспомощным, ведомым братом, как малое дитя.
Джордж, загнав его на кухню, с деловым видом начал расставлять чашки, нарочито громко звеня ими.
-Так, Уизли-старший , твоя задача - найти печенье. Где-то тут должна быть заначка. А я займусь этим великим искусством - завариванием чая. Не подведи меня.
Фред стоял посреди кухни, чувствуя себя абсолютно потерянным. Мысль о том, чтобы рыться в шкафах в поисках печенья, казалась ему задачей титанической сложности. Но упрямый взгляд Джорджа, полный решимости не оставлять его одного, не оставлял выбора. Он медленно, словно лунатик, направился к буфету, в то время как Джордж принялся громко и не слишком складно насвистывать, заполняя звуком тягостную тишину, что пыталась опуститься на них вновь.
Атмосфера на кухне, вопреки всем ожиданиям, постепенно потеплела. Ароматный чай, глупые шутки Джорджа, которые наконец-то смогли пробиться сквозь броню апатии Фреда, и спокойное, ненавязивое присутствие Люси и Амели сделали своё дело. Фред не заметил, как начал понемногу оттаивать. Он даже пару раз вставил свои реплики в общий разговор, и на его лице, пусть и ненадолго, появилась слабая, но настоящая улыбка. Это было похоже на луч солнца, пробившийся сквозь густые тучи после долгой бури.
Именно в этот момент, когда в воздухе витало почти что обычное, дружеское настроение, Амели, до этого в основном молча наблюдавшая, изящно отпила из своей чашки и предложила:
-А что, если мы сыграем? В карты, например. Во Франции у нас есть одна замечательная игра...
Джордж и Фред замерли на секунду, а затем переглянулись. В их глазах вспыхнули абсолютно одинаковые огоньки, и на их лицах расцвела одна и та же, хитрая, как у лис, ухмылка. Мысль работала синхронно, как в старые добрые времена.
Воспоминание, промелькнувшее перед обоими:
Шестой курс Хогвартса. Общая гостиная Гриффиндора, поздно вечером. Они с Джорджем, уже официально владельцы начинающегося бизнеса, считали себя королями любой карточной игры. А потом за их стол подсела Кира Блэк. Они, самоуверенные, предложили сыграть на желания. И проиграли. С треском. Она обыгрывала их снова и снова, её зелёные глаза холодно блестели над веером карт. И её желания были... изощрёнными. Не жестокими, нет. Унизительными для их братской гордости. "Хочу, чтобы вы, - она указала пальцем то на Фреда, то на Джорджа, - весь следующий урок Заклинаний изображали, что вы - зеркальное отражение друг друга. Полная синхронность". Они пытались протестовать, но слово было дано. Пришлось целый час, к изумлению Флитвика и восторгу однокурсников, поднимать руки, моргать и даже чихать абсолютно синхронно. В другой раз она заставила их прочесть сонет о её неземной красоте посреди полной столовой. Фред, уже влюблённый в неё по уши, делал это с пылом, глядя ей в глаза, а Джордж - с таким комичным страданием, что даже Кира не выдержала и рассмеялась. Они были вместе, но за карточным столом она не давала им ни малейшей поблажки, всегда оставаясь на два шага впереди.
- Что? - Люси посмотрела на них с подозрением. - Почему вы так странно ухмыляетесь? У меня есть стойкое ощущение, что с этой идеей что-то не так.
- Всё в порядке! - хором, с неподдельной невинностью, ответили близнецы.
- Абсолютно! - добавил Джордж, уже вскакивая, чтобы найти колоду. - Просто мы... с большим трепетом относимся к карточным играм. Огромным.
- Просто обожаем их, - подхватил Фред, и в его голосе впервые за долгое время прозвучал тот самый, озорной, почти что весёлый оттенок, хотя в глубине глаз на мгновение мелькнула тень той самой, давней боли от проигрыша и той же, давней нежности к той, кто их так легко побеждала.
Люси скептически подняла бровь, но Амели лишь улыбнулась своей загадочной улыбкой, словно видя их насквозь.
- Отлично, - сказала она. - Тогда я с удовольствием научу вас одной... очень интересной игре. Готовьтесь проигрывать.
Джордж с торжествующим видом швырнул на стол колоду. В этот момент Фред почувствовал странное ощущение. Оно было лёгким, почти невесомым, но таким непривычным после недель тяжести. Это было предвкушение. Предвкушение простой, глупой игры и возможности снова, хоть ненадолго, почувствовать себя не несчастным влюблённым, разлучённым проклятием, а просто Фредом Уизли. Одним из знаменитых близнецов-балагуров. И это чувство было бесценным.
***
Вечер на Гриммо-12 постепенно угасал. В каминном зале, освещённом лишь огнём в очаге и мягким светом одной лампы, царила атмосфера сосредоточенного азарта. На низком столике между двумя креслами лежала колода карт, а вокруг - несколько фишек, символизирующих очки.
Сириус, нахмурившись, изучал свои карты, словно от их расположения зависела судьба магического мира.
-Ну что ж, наследница, готовься сдаваться, - провозгласил он, хотя по его напряжённой позе было видно, что дела его не так уж хороши. - Сейчас я разгромлю тебя в пух и прах.
Кира, развалившись в своём кресле с видом королевы, лениво перебирала свои карты. На её губах играла лёгкая, уверенная улыбка.
-Громкие слова, старик. А помнишь, как пять минут назад ты клялся, что следующий кон будет твоим? А в итоге отдал мне свои последние фишки за попытку сжульничать с помощью «случайно» упавшего с полки тома по тёмным искусствам.
Сириус фыркнул, отбивая атаку.
-Это была не жульничество! Это... тактическое отвлечение! А ты, я смотрю, переняла не только карточные навыки, но и язвительность своей бабки. - Он бросил на стол карту. - Козырь! Твои очки горят, доченька.
- О, неужели? - Кира с притворным сожалением покачала головой и положила поверх его карты свою, маленькую и с виду невзрачную. - Жаль, но мой скромный рыцарь, похоже, только что зарубил твоего могучего короля. Правила, знаешь ли. Счёт становится шесть на шесть.
Сириус с театральным стоном откинулся на спинку кресла.
-Чёрт возьми! Да как тебе это удаётся? У меня в жилах течёт кровь азартных игроков и дуэлянтов, а ты, ребёнок, обыгрываешь меня с таким видом, будто разгадываешь кроссворд за утренним чаем!
- Гены, папа, - с невозмутимым видом ответила Кира, сдвигая фишку в свою сторону. - Гены. Только, видимо, самые лучшие из нашего сомнительного генофонда достались мне. А тебе - лишь бравада и привычка ставить не на ту лошадь.
- Это ты про карты или про мой выбор в шестнадцать лет присоединиться к Поттеру против Тёмного Лорда? - парировал Сириус, и в его глазах блеснул огонёк.
- А ты как думаешь? - улыбнулась Кира, сдавая новую раздачу. - Но не пытайся сменить тему. Твой проигрыш уже стал такой же неотъемлемой частью вечера, как и мурлыканье Фиры.
Рыжий котёнок, упомянутый по имени, сладко потянулся на своей подушке, подтверждая её слова. Они играли дальше, их шутки и подначки смешивались с потрескиванием поленьев. В эти минуты не было ни проклятий, ни поисков, ни тягостной разлуки. Были только отец и дочь, соревнующиеся за звание чемпиона вечера, и лёгкость, которая, казалось, на время отгоняла даже самые навязчивые тени из углов старого дома.
Прошло два дня. Джинни, окрепшая духом и телом под неусыпным и строгим надзором Киры, наконец, решилась вернуться с Гарри в Нору, под тёплое и всеобъемлющее крыло Молли Уизли, чья материнская забота была лекарством сама по себе. В доме Блэков, опустевшем после их отъезда, снова воцарилась знакомая, тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь редкими, отчётливыми шагами Киры и Сириуса, эхом отдававшимися в пустых коридорах.
С возвращением к рутине безнадёжных поисков вернулась и гнетущая, удушающая атмосфера. Они снова превратились в одержимых, молчаливых детективов, преследующих неуловимый призрак Вальбурги по всему дому. Каждый кирпич в стене, каждая половица на полу, каждая потрёпанная, истлевшая книга в заброшенной библиотеке подвергалась тщательнейшему, почти дотошному осмотру, как будто они надеялись, что стены сами заговорят и выдадут свою тайну.
И вот, на третий день, роясь в самом дальнем, сыром и тёмном углу подвала, заваленном сломанной мебелью, покрытой паутиной, и старыми сундуками с вещами, которые не видели солнечного света со времён их прадеда, Кира наткнулась на него. Это был не дневник и не пергаментный свиток. Это была небольшая, но невероятно изящная шкатулка из тёмного, почти чёрного дерева, с тончайшей инкрустацией из перламутра, выкладывавшей на крышке сложный, узнаваемый фамильный герб Блэков. Она была спрятана так искусно, встроена в резную панель стены так ловко, что её можно было принять за её естественную, декоративную часть.
- Папа, - голос Киры прозвучал приглушённо, срывающимся шёпотом в пыльном, спёртом воздухе подвала. - Смотри.
Сириус, с силой и раздражением переворачивавший очередной пустой, пыльный сундук, резко выпрямился и подошёл, хмуро вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Его взгляд, острый и внимательный, упал на шкатулку, и он нахмурился ещё сильнее, в его глазах мелькнуло недоумение.
- Никогда не видел её, - отрывисто проговорил он, и в его голосе звучала неподдельная уверенность. - Ни разу. Никогда.
Кира осторожно, почти с благоговением, взяла шкатулку в руки. Она была на удивление лёгкой, почти невесомой. Замка или защёлки на ней видно не было. Сдерживая дыхание, сердце колотясь где-то в горле, она медленно, плавно приподняла крышку.
Внутри, на бархатной подкладке, когда-то, должно быть, тёмно-синей, а ныне выцветшей до серо-голубого оттенка и истончившейся от времени, лежал один-единственный предмет. Не кольцо, не медальон, не драгоценность, которую можно было бы ожидать найти в такой изящной шкатулке. Это был маленький, тщательно отполированный до гладкости камень, умещавшийся на ладони. Он был неправильной, природной формы, цвета тёмного дыма или застывшего пепла, и сквозь его матовую, поглощающую свет поверхность, если приглядеться, проступали едва заметные, тонкие серебристые прожилки, словно застывшие молнии или следы далёких звёзд. Он не излучал никакой магии, которую они могли бы почувствовать кожей или внутренним чутьём, но в его лаконичной, древней и простой форме была какая-то безмолвная, необъяснимая, но неоспоримая значимость.
И под ним, на самом дне шкатулки, придавленный его весом, лежал сложенный вчетверо, хрупкий на вид листок пожелтевшей от времени бумаги.
Сердце Киры заколотилось, удары отдавались громким стуком в висках. Она медленно, почти боясь, что бумага рассыплется в прах от одного неловкого прикосновения, бережно достала листок и развернула его дрожащими пальцами.
Почерк был ей уже до боли знаком - острый, безжалостный, с длинными, колючими росчерками, безоговорочно принадлежащий Вальбурге. Но на этот раз буквы были выведены не с её обычной холодной уверенностью, а с какой-то странной, почти что торопливой напряжённостью, некоторые линии дрожали, будто рука писавшего была уставшей или взволнованной.
«Если ты читаешь это, значит, ты либо достаточно умна, чтобы найти мои главные тайники, либо отчаянна, как загнанный зверь. А может, и то, и другое. Этот камень - не артефакт. Это ключ. Но не от двери или сундука. Это ключ к пониманию. Он укажет путь, когда наступит время. Не пытайся использовать его силу. Она не подчинится тебе по приказу. Он связан с тем, о чём я тебе говорила. С Равновесием. Храни его. И помни: самая большая ложь - это та, в которую ты веришь, не требуя доказательств. Иногда то, что мы ищем, - это не ответ, а правильный вопрос.»
Больше ничего. Ни объяснений, ни инструкций. Только загадка, заключённая в камне и в этих нескольких, безумно двусмысленных строках.
Кира медленно подняла взгляд с пожелтевшей записки на Сириуса. В её широко распахнутых глазах, в которых отражался тусклый свет шарового заклинания, читалась сложная, бурлящая смесь эмоций: горькое разочарование, что они не нашли чётких ответов; изумление перед этой новой загадкой; и зарождающаяся, медленная, холодная ярость, поднимающаяся из самой глубины души. Эта ярость была направлена на женщину, которая даже после смерти продолжала манипулировать ими, словно пешками на шахматной доске.
- Ключ... к пониманию? - прошептала она, и её голос, тихий и сдавленный, был полон горького недоумения. - Что это вообще значит? Это просто кусок камня! «Он укажет путь, когда наступит время»? Какое время? Чьё время? И что это за... за гадость про ложь, в которую веришь?
Она сжала камень в ладони так сильно, что её костяшки побелели. Он был холодным и абсолютно гладким, как галька, обточенная морем. Никаких вспышек света, никаких голосов в голове, никаких видений. Ни малейшего признака магии. Это был просто камень. Тяжёлый, безмолвный и бесконечно разочаровывающий.
Сириус, смотревший на неё с напряжённым вниманием, взял у неё из рук записку. Его пальцы сжали хрупкую бумагу с такой силой, что она смялась по краям. Он пробежал глазами по колючему почерку ещё раз, и его лицо, обычно скрывающее эмоции, исказилось гримасой глубочайшего раздражения и гнева. Он с силой, от которой вздрогнули пыльные стены подвала, выругался, и крепкое ругательство низким гулом прокатилось по каменному помещению, заставив вибрировать воздух.
- Да чтоб ей пусто было... - прошипел он, швыряя записку обратно на бархат шкатулки, словно она обжигала пальцы. - Вечно эти её игры! Вечно эти намёки, эти головоломки, эта... эта паучья любовь к тайнам! Не могла просто, по-человечески написать: «Иди туда-то, сделай то-то»! Нет, обязательно нужно облечь всё в туман и загадки, как последняя прорицательница!
Кира продолжала смотреть на камень. Слова Вальбурги отзывались в ней странным эхом. «Самая большая ложь - это та, в которую ты веришь, не требуя доказательств.»
Неужели... неужели её теория была права? Была ли вся эта история с «Хранительницей» одной большой, сложной ложью, предназначенной именно для того, чтобы занять её мысли? Чтобы отвлечь?
Но тогда что означал этот камень? Зачем оставлять ключ к чему-то, чего не существует?
Она сомкнула пальцы вокруг камня, чувствуя, как её разум снова погружается в хаос догадок и вопросов. Они нашли что-то. Но это «что-то» только прибавило загадок, а не разрешило их. Охота продолжалась, но теперь у неё в руках был новый, совершенно непонятный инструмент. И от этого становилось ещё страшнее.
Сириус с силой, от которой древнее дерево шкатулки жалобно хрустнуло, швырнул записку обратно на выцветший бархат, словно она была пропитана ядом и могла обжечь ему пальцы. Он с раздражением провёл рукой по лицу, смахивая капли пота и оставляя на пыльной коже тёмную, размазанную полосу. Затем он тяжело, с присвистом вздохнул, и его плечи, обычно такие прямые, под тяжестью разочарования слегка ссутулились. Его взгляд, ещё секунду назад полный ярости и гнева, медленно, с неохотой переполз с ненавистной шкатулки на дочь, которая стояла неподвижно, сжимая в своей ладони загадочный, безмолвный камень, словно надеясь силой заставить его говорить.
- Чёрт, - выдохнул он, и в его хриплом голосе уже не бушевала злость, а звучало лишь усталое, горькое, щемящее понимание. - Чёрт возьми, дочка... теперь я начинаю понимать, откуда у тебя в голове зародилась эта безумная теория. Эта... эта ведьма, - он с силой выплюнул слово, - не оставляет тебе выбора. Никакого. Она не даёт ни чётких ответов, ни ясности, ни инструкций. Только одни намёки, загадки, полунамёки и этот... этот грёбаный булыжник! - Он резко, почти агрессивно ткнул указательным пальцем в холодный камень, лежащий на ладони Киры. - Она играет с тобой. Как изворотливая кошка с пойманной мышкой. Заставляет тебя метаться, сомневаться во всём, копаться в себе и даже в собственном здравом смысле! Это её почерк. Узнаю.
Он резко отвернулся, словно не в силах больше смотреть на этот символ манипуляций, и с глухим, злым раздражением пнул ногой ближайший пустой, пыльный ящик. Тот с грохотом отлетел в угол, поднимая облако вековой пыли.
- Ладно. Всё. Хватит, - его голос прозвучал твёрдо и бескомпромиссно, словно он обрубал невидимые нити. - На сегодня с нею и её головоломками покончено. Чтобы я больше ни слова о Вальбурге не слышал до утра.
Он повернулся к Кире, и его выражение лица, ещё секунду назад искажённое яростью и разочарованием, сменилось на твёрдое и решительное. В его глазах, казалось, погасли последние отблески гнева, уступив место непоколебимой воле. Он смотрел на неё не как на соратника по безнадёжному поиску, а как на отц, видящий измождение своего ребёнка.
- Поднимаемся наверх, - заявил он тоном, не допускающим возражений. - Сейчас же. Мы пойдём на кухню, я вытащу оттуда бутылку моего самого старого и, чёрт побери, самого дорогого вина, которое я припрятал от самого себя на крайний случай, и мы будем его пить. До дна. - Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. - Мы не будем говорить ни о Вальбургах, ни о проклятиях, ни о каких-то чёртовых «ключах к пониманию». Ни единого слова. Мы будем просто пить. И болтать о чём-то дурацком. О чём угодно. А завтра утром, с ясной - или не очень - головой, посмотрим на всё свежим взглядом и решим, что делать с этим... этим наследием сумасшедшей старухи.
Кира смотрела на него, и по её лицу, усталому и напряжённому, медленно, как первый луч солнца после грозы, поползла улыбка - слабая, уставшая, но самая что ни на есть искренняя за весь этот долгий день. Она снова на мгновение сжала холодный камень в своей ладони, чувствуя его гладкую, безмолвную поверхность, а затем бережно, почти с нежностью, положила его обратно на выцветший бархат шкатулки и плотно закрыла крышку, словно запирая на ключ все сегодняшние загадки.
- Ну, знаешь ли, - сказала она, с лёгким стоном поднимаясь на ноги и счиная с колен налёт вековой пыли. - Как тебе не стыдно? Совращать собственную дочь алкоголем? Прямо в её же родовом гнезде? Что скажут люди? «Сириус Блэк спаивает юную наследницу древнего и славного рода в своём подвале». Скандал!
Сириус фыркнул, короткий, хриплый смешок вырвался из его груди, и его собственные губы, подёрнутые вечной усталостью, дрогнули в ответной, широкой и немного дикой ухмылке. Он взял шкатулку из её рук, почувствовав её неожиданную тяжесть, и подмигнул ей единственным глазом, в котором снова заплясали те самые, знакомые ей с детства озорные чёртики.
- А я скажу, что моя дочь и без моей помощи прекрасно справляется с тем, чтобы свести с ума любого, кто осмелится встать у неё на пути. Немного качественного, выдержанного вина ей явно не повредит. Скорее, наоборот - притупит остроту твоего языка и желание кого-нибудь покалечить за неудобно заданный вопрос. Идём, принцесса, - он сделал театральный жест рукой в сторону выхода. - Твоё вино ждёт. И поверь, оно куда интереснее, чем этот булыжник.
Он положил свою сильную, тяжёлую руку ей на плечо, и под этим весом, твёрдым и обнадёживающим, они вместе направились к лестнице, поднимаясь из сырого, пыльного мрака подвала наверх, в жилые покои. Они оставили за спиной тайники, загадки и давящее присутствие призрака Вальбурги. Впереди был вечер, пусть и не весёлый, не беззаботный, но хотя бы на несколько часов свободный от её наваждения. И бутылка хорошего, старого вина, которая, как прекрасно знал Сириус, иногда была лучшим, самым сильным и молчаливым заклинанием против любых призраков прошлого.
***
Тот вечер в компании Джорджа, Люси и Амели стал для Фреда неожиданным лекарством. Непринуждённая болтовня, лёгкая карточная игра, где он, к своему удивлению, даже пару раз посмеялся - всё это создало некий буфер между ним и всепоглощающей тоской. Важнее всего было то, что никто - ни Джордж, ни Люси - не касался запретных тем. Ни слова о Кире, о проклятии, о мучительном ожидании. Присутствие Амели, для которой всё это было тайной, стало естественным щитом, и Фред был безмерно благодарен брату и его девушке за эту тактичную бережность.
И вот он был в «». Но на этот раз не в душном кабинете, заваленном бумагами, а в самом сердце магазина - в торговом зале. Он не прятался. Он стоял за прилавком, переставляя полки с новыми партиями «Пернатых фазанов» и «Взрывных леденцов».
Настроение у него было... ровным. Не хорошим, не плохим. Просто нормальным. И эта «нормальность» после долгого периода кромешной тьмы и опустошённости ощущалась почти как счастье. Он не чувствовал острой, режущей боли при каждом вздохе. Мысли о Кире были всё так же постоянны, но сейчас они были не раскалёнными иглами, а скорее тёплым, тяжёлым камнем на дне души - привычным, но не невыносимым.
Он обслуживал нескольких покупателей - пару заворожённо глядевших на всё первокурсников и пожилую волшебницу, которая скептически разглядывала коробку с «Нюхлерами-невидимками». Фред автоматически отвечал на вопросы, улыбался дежурной улыбкой, и это даже не требовало от него титанических усилий. Он просто делал свою работу.
Джордж, проходя мимо с ящиком, бросил на него быстрый взгляд, и Фред поймал в нём тень облегчения. Они переглянулись, и Фред коротко кивнул. Всё в порядке. Пока что.
Он взял тряпку и начал протирать столешницу прилавка, глядя, как пылинки танцуют в луче света, пробивающемся через окно. Оставалось семнадцать дней. Цифра по-прежнему пугала. Но сегодня она не вызывала паники. Сегодня она была просто цифрой. Отметкой в календаре, которую нужно было пережить.
Он глубоко вздохнул, вдыхая знакомый запах магазина - пороха, древесины и сладкой ваты. Это был его запах. Запах его жизни, его успеха, его мира. Мира, в котором пока не было Киры, но который всё ещё вращался. И сегодня, впервые за долгое время, Фред почувствовал, что он всё ещё является его частью. Не посторонним наблюдателем, а активным участником. И это маленькое осознание стало его личной, тихой победой в этой войне с тоской.
Дверь в магазин с привычным весёлым звонком распахнулась, впуская двух девушек. Люси, сияя улыбкой, сразу же устремилась к Джорджу, который что-то настраивал в дальнем углу. Амели же, оставшись у входа, окинула зал заинтересованным взглядом. Её тёмные, как спелые сливы, глаза скользнули по полкам, уставленным самыми невообразимыми товарами.
Она медленно подошла к прилавку, за которым стоял Фред.
-У вас потрясающее место, - произнесла она своим мелодичным голосом с лёгким акцентом. - Такая... энергия.
- Стараемся, - с лёгкой ухмылкой ответил Фред, продолжая раскладывать коробки с «Затяжными жвачками-простужалками». Атмосфера была спокойной, почти что дружелюбной.
Амели начала задавать вопросы о товарах. Она оказалась удивительно подкованной для иностранки - спрашивала о принципах действия некоторых зелий, о длительности эффектов шуточных заклинаний. Фред, оживившись, с удовольствием отвечал. Говорить о деле, о том, что он знал и любил, было легко и приятно. На несколько минут он даже забыл о тяжёлом камне на душе.
- А этот? - Амели указала на изящную шкатулку с «Омутом памяти» - зельем, вызывающим яркие, но абсолютно вымышленные воспоминания.
- О, это для тех, кто хочет приукрасить своё прошлое, - с привычным апломбом начал объяснять Фред. - Всего глоток, и вам будет казаться, что вы...
Он не закончил. Амели, слушая его, сделала лёгкий, почти невесомый шаг вперёд. Её движение было плавным, естественным. Она подняла руку, словно желая поправить воображаемую пылинку на его воротнике, но её пальцы мягко потянулись к его лицу, к пряди рыжих волос, выбившейся из-за уха.
Фред замер. Весь его внутренний покой, вся «нормальность», выстроенная с таким трудом, рухнула в одно мгновение. Это прикосновение, хоть и нежное, было чужим. Не тем. Оно было не тем, что он ждал, не тем, что он хотел.
Он резко, почти отшатнулся назад, как от удара током. Его лицо, секунду назад оживлённое, стало каменным.
- Нет, - прозвучало резко и безоговорочно. Его голос потерял все оттенки веселья, став плоским и холодным, как сталь. - Остановитесь.
Амели замерла с поднятой рукой, её тёмные глаза широко раскрылись от неожиданности. В них не было обиды, лишь чистое изумление.
Фред смотрел на неё прямо, и в его голубых глазах горел огонь абсолютной, непоколебимой верности.
-У меня есть любимая, - произнёс он, и каждое слово было отчеканено, как клятва. - И пока она есть, никаких других прикосновений. Никаких. Понятно?
- О, - выдохнула она, и на её губах появилась лёгкая, понимающая улыбка. Она медленно опустила руку. - Я, конечно, очень рада за ту девушку, у которой есть такой... верный и принципиальный молодой человек. Но, - она сделала небольшой, успокаивающий жест, - я всего лишь хотела убрать ресницу. С твоей щеки. У нас в семье говорят, что если сдуть её, загадав желание, то оно обязательно сбудется.
Фред смотрел на неё, и его напряжённая, почти что боевая поза постепенно начала расслабляться. Плечи, бывшие до этого неестественно поднятыми, мягко опустились. Глупая, бытовая, до смешного простая причина её жеста медленно, но верно дошла до его сознания, растворяя ту внезапно образовавшуюся между ними льдинку неловкости и непонимания. Он смущённо, почти по-мальчишески провёл рукой по своим растрёпанным, огненно-рыжим волосам, отчего они встали ещё более хаотично, и на его бледном, усталом лице появилась слабая, кривая, но самая что ни на есть настоящая ухмылка.
- Чёрт, - пробормотал он, опуская взгляд и покачивая головой. - Прости за... такую резкость. Я, э-э-э... - он запнулся, чувствуя себя полным идиотом, и безуспешно порылся в голове в поисках подходящих слов, чтобы объяснить свой всплеск ревности, которой, как он теперь понимал, не было и в помине.
Амели мягко улыбнулась, и в уголках её тёмных глаз собрались лучики смешинок.
- Не извиняйся. Это... мило, - произнесла она, и её голос прозвучал тёпло и снисходительно. - Но, для полного успокоения твоей разгорячённой совести, скажу две вещи. Первое: у меня тоже есть любимый человек. Ждёт меня в Париже. - Она произнесла это с такой нежной интонацией, что в её словах не осталось и тени сомнения. - А второе... - она нарочито медленно окинула его с ног до головы игривым, оценивающим взглядом дегустатора, - ...вы, мистер Уизли, даже не в моём вкусе. Слишком... яркий. Слишком шумный, я думаю. Я предпочитаю более сдержанные, спокойные типажи. Без этого взрывоопасного обаяния.
На этот раз Фред рассмеялся. Коротко, хрипло, но абсолютно искренне. Оставшееся напряжение окончательно улетучилось, сменившись лёгкой, почти комичной неловкостью и громадным, смывающим всё облегчением.
- Ну, что ж, - выдохнул он, чувствуя, как привычная уверенность по капле возвращается в его тело. - Это, пожалуй, снимает все вопросы и развеивает последние сомнения. - Он посмотрел на неё, и его взгляд снова стал живым и заинтересованным. - Так что насчёт той ресницы? Моё заветное желание, я полагаю, уже и так совершенно очевидно.
Амели снова улыбнулась, на этот раз просто, по-дружески, без намёка на кокетство.
- Тогда просто сдуй её сам, - посоветовала она мягко. - И верь, что оно сбудется. В Париже мы всегда так делаем. И, знаешь, это всегда работает. Главное - верить очень сильно.
Она кивнула ему в знак прощания и направилась к Люси и Джорджу, оставив Фреда стоять у прилавка один на один с его мыслями. На его лице застыла глупая, немного растерянная, но в целом довольная улыбка. И с одной-единственной, одинокой тёмной ресничкой на скуле, которую он так и не убрал, решив про себя, что, возможно, в какой-то магии - даже в самой простой, глупой и парижской - всё-таки стоит поверить. Хотя бы на один вечер.