72 Глава
Последующие дни в особняке Блэков превратились в странный, почти ритуальный танец между отцом и дочерью. Тишина, обычно давящая на дом, теперь была наполнена целенаправленным шепотом, скрипом открываемых потайных ящиков и шелестом столетиями не тронутых страниц.
Утро начиналось с завтрака на кухне, где Сириус, к ужасу Кикимера, пытался готовить что-то съедобное, чаще всего заканчивая подгоревшими тостами и яйцами, напоминающими резину(хотя мужчина обычно готовил великолепно, но в последнее время у него это получалось ой как плохо ) Но это стало их традицией — сидеть вместе, пить чай и строить планы на день.
— Сегодня попробуем восточное крыло, — деловито говорила Кира, разворачивая на столе самодельную карту дома, испещрённую её пометками. — Там должна быть потайная комната за камином в библиотеке. Бабушка как-то упоминала о ней в одном из писем дяде Альфарду.
Сириус кивал, его тёмные глаза, всегда такие яростные, теперь горели азартом охотника.
—Камин, говоришь? Отлично. Если не поддастся заклинаниям, просто разнесу его кулаками.
Затем они отправлялись на «охоту». Они были невероятной командой. Кира, с её дотошностью и знанием семейных легенд, указывала направление. Сириус, с его грубой силой и врождённым чутьём на скрытую магию, был её молотом и тараном. Они находили потайные комнаты за шкафами, читали зашифрованные дневники, разгадывали головоломки, оставленные давно умершими предками. В эти часы, погружённые в азарт поиска, Кира почти забывала о пустоте внутри. Она была сосредоточена, остра, как бритва, и Сириус смотрел на неё с нескрываемой гордостью.
Но всегда наступал момент слома. Слишком долгое вглядывание в почерк Вальбурги, слишком откровенная запись о «бремени избранных», неожиданная находка — например, детский рисунок, на котором была изображена она, Сириус и Лия, на обороте которого Вальбурга чёрными чернилами вывела: «Будущее должно быть выковано из стали, а не из слёз».
И тогда Сириус видел это. Её плечи чуть опускались. Взгляд, всего секунду назад такой острый, тускнел и уходил в себя. Уголки губ подрагивали. Иногда на глазах выступали предательские слёзы, которые она тут же яростно смахивала.
Их уговор был безмолвным, но железным. В тот миг, когда Сириус видел тень страдания на её лице, всё прекращалось.
— Всё, — твёрдо говорил он, захлопывая книгу или отодвигая от неё очередной свиток. — На сегодня хватит археологии.
— Но, пап, я ещё...
—Я сказал, хватит, — его голос не допускал возражений, но в нём не было грубости, только забота. — Эта ведьма подождёт. А у меня для тебя есть кое-что получше.
Он брал её за руку и вёл на кухню. Ритуал повторялся. Сириус устраивал её на стуле, ставил перед ней кружку с чем-нибудь тёплым, а потом начиналось «развлечение».
Он мог достать старую шахматную доску и с преувеличенной серьезностью обыгрывать её, позволяя ей выиграть в самый последний момент с театральным стоном поражения. Он рассказывал ей самые нелепые и постыдные истории о своём времени в Хогвартсе — о том, как они с Джеймсом пытались подменить все туалеты в замке на портативные, и всё пошло наперекосяк. Он даже как-то раз, к её изумлению, устроил импровизированный кулинарный мастер-класс, в результате которого они оба и вся кухня были покрыты слоем муки, но зато испекли несколько съедобных, хоть и уродливых, кексов.
В эти часы Сириус был не воином и не главой мрачного рода. Он был просто отцом. Неуклюжим, иногда раздражающе настойчивым, но бесконечно любящим. Он смешил её, отвлекал, заставлял спорить с ним о чём-то совершенно пустяковом, просто чтобы увидеть в её глазах знакомый огонёк, чтобы она снова стала его строптивой, язвительной дочерью, а не солдатом, ведущим изнурительную войну с призраками.
И это работало. Ненадолго. Боль и пустота отступали, сменяясь усталостью, иногда даже лёгкой улыбкой. Она знала, что это лишь передышка. Что завтра они снова возьмутся за дневники и карты. Но эти передышки, эти вечера на кухне с отцом, который готов был на любую глупость, лишь бы она не плакала, стали для неё тем якорем, что не давал ей утонуть в отчаянии. Они напоминали ей, что она сражается не только за будущее с Фредом, но и за эти простые, тихие моменты настоящего.
Вечер на Гриммо, 12 начинался как обычно — с лёгкого хаоса на кухне, запаха подгоревшей выпечки и тихого, сосредоточенного бормотания Сириуса, пытавшегося соскрести с противня очередные «углебрикеты». Кира, уткнувшись носом в пожелтевший фолиант, делала вид, что читает, но мысли её были далеко. Внезапный щелчок трансгрессии в прихожей заставил обоих вздрогнуть.
Сириус нахмурился, инстинктивно выпрямившись, но через секунду расслабился, узнав магические следы.
—Похоже, к нам пожаловали гости, — проворчал он, направляясь к двери.
В проёме показались Гарри и Джинни. На них пахнуло зимней свежестью и... чем-то ещё, тяжёлым и печальным, что не имело отношения к погоде.
— Надеюсь, не помешали? — Гарри снял очки, чтобы протереть их, и Кира на мгновение увидела его лицо без привычной защиты — усталое, с новыми, тонкими морщинками у глаз.
— Да брось, — отмахнулся Сириус, хмуро указывая на стулья. — Как раз засиделись. Чайник только что вскипел.
Кира подняла голову, чтобы обменяться с друзьями обычными приветствиями, но её взгляд, скользнув по Джинни, застыл. Улыбка замерла на её губах, медленно тая, словно снежинка на раскалённой плите.
Джинни сняла объёмное зимнее пальто, и под ним оказался её обычный, облегающий свитер. И её фигура... была абсолютно прежней. Стройной, спортивной, без намёка на ту маленькую, едва начавшуюся тайну, которую они с Гарри делили лишь с самыми близкими. Всего два месяца... Но Кира, её лучшая подруга, знала. Они вместе смеялись над первыми приступами утренней тошноты, Джинни с гордостью показывала ей первый, ещё не видимый посторонним глазу, снимок. Это была их маленькая, светлая надежда во всей этой тьмы.
И теперь этой надежды не было.
Внутри юной Блэк что-то громко и необратимо рухнуло. Её собственная боль, её пустота, её борьба — всё это вдруг показалось мелким и незначительным перед внезапно открывшейся бездной чужого горя.
— Джин... — её голос прозвучал как скрип ржавой двери, неестественно громко. Она резко встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. — Джинни, что с тобой? — Она подбежала к подруге и схватила её за плечи, её пальцы впились в мягкую шерсть свитера. — Ты... ты просто в форме. Да? Всё в порядке? Это не... — её голос сорвался на высокой, истеричной ноте, — ...не то, о чём я думаю? Скажи, что это не так!
Она умоляла. В её зелёных глазах, обычно таких холодных, сейчас плясал настоящий, животный ужас. Она трясла Джинни за плечи, словно пытаясь встряхнуть из неё правильный ответ.
Сириус, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. Он посмотрел на Гарри. Тот стоял, опустив голову, его руки были бессильно опущены по швам. Когда он поднял взгляд на Сириуса, в его знаменитых зелёных глазах не было ни намёка на свет. Только пустота, выжженная болью и усталостью, которую не могли стереть даже годы мира. Он молча, с трудом, кивнул. Всего один раз.
Этого было достаточно. Сириус сжал челюсти. Он шагнул вперёд и грубо, по-свойски, обнял Гарри, прижав его голову к своему плечу. Гарри не сопротивлялся. Он просто стоял, его тело было напряжённым и хрупким, а плечи слегка вздрагивали под тяжестью непролитых слёз.
А Джинни... Она всё это время смотрела на Киру, и её карие глаза, всегда такие живые и озорные, теперь были огромными и полными бездонной, немой скорби. Слёзы, которые она, видимо, давно сдерживала, наконец переполнили её и молча потекли по бледным щекам. Она не произнесла ни слова. Не смогла. Она лишь медленно, с бесконечным сожалением и болью, покачала головой. Это был не ответ. Это было признание. Признание в самой страшной потере.
Кира ахнула, как будто ей выстрелили в грудь. Вся её выдержка, всё её железное самообладание, всё, что она так старательно выстраивала все эти года , рассыпалось в прах. Не думая, не глядя по сторонам, она с силой, граничащей с жестокостью, схватила Джинни за запястье и потащила её за собой, прочь из кухни, в сторону своей комнаты. Её шаги были быстрыми, отрывистыми, почти безумными.
Дверь в комнату Киры захлопнулась с таким оглушительным грохотом, что содрогнулись стены, а воздух затрепетал от резкой звуковой волны. Со старой дубовой полки, подпрыгнув от удара, сорвалась небольшая фарфоровая фея — изящный бездельный аксессуар, подарок от самой Джинни. Она кувыркнулась в воздухе и разбилась о твердый пол, рассыпавшись на десятки ослепительно-белых осколков, которые разлетелись по ковру подобно хрустальным слезам. Но Кира, обычно такая бережливая к своим вещам, не обратила на это ни малейшего внимания. Её мир сузился до хрупкой фигуры перед ней.
Она, наконец, разжала пальцы, впившиеся в запястье Джинни, и на бледной коже проступили чёткие красные отметины, повторяющие форму её собственных — свидетельство слепого, животного ужаса, заставившего её сжимать подругу с такой силой. Кира отшатнулась, будто обожжённая видом этих алых полос, и взгляд её, полный неподдельного ужаса и щемящего раскаяния, упал на лицо Джинни.
— Прости, — выдохнула она, и её голос, обычно такой твёрдый и уверенный, теперь дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Прости, Джин, я... я не думала... не хотела...
Она осторожно, с внезапной, почти болезненной нежностью, взяла Джинни за локоть и подвела к своей кровати. Движения её были теперь медленными, осторожными, почти благоговейными, словно она вела не подругу, а хрупкое привидение, готовое рассыпаться от любого неверного прикосновения. Она усадила её на край матраса, и сама присела рядом, опускаясь на колени перед кроватью, чтобы быть ниже, и снова взяла её руки в свои. Пальцы Джинни были ледяными, бескровными, и Кира попыталась согреть их в своих ладонях, передать им хоть каплю своего тепла.
— Как... — Кира сглотнула ком, вставший колом в горле, заставляя себя дышать глубже, говорить ровно и спокойно, хотя внутри у неё всё кричало. — Как это случилось, Джинни? Ты же... ты же была в полном порядке. В последнем письме... ты писала, что всё прекрасно.
Этот вопрос, заданный негромким, участливым, до боли знакомым шепотом, стал той последней каплей, что переполнила чашу терпения. Вся искусственная собранность, всё то мужество, с которым Джинни, как щитом, окружала себя все эти долгие, мучительные дни, рухнуло, рассыпалось в прах. Её лицо, до этого момента застывшее в маске отрешенного спокойствия, исказилось гримасой настоящей, физической боли. Она не просто заплакала — её разорвало изнутри. Глухие, надрывные, душераздирающие рыдания вырвались наружу, сотрясая её худое тело мощными, неконтролируемыми спазмами. Она уткнулась лицом в грубую шерсть свитера Киры, её пальцы судорожно впились в ткань, цепляясь за неё как за якорь, единственную точку опоры в рушащемся мире.
Кира не говорила больше ничего. Не произносила пустых утешений, не сыпала обесцененными советами. Она просто обняла её крепче, прижала к себе, чувствуя, как бьётся в лихорадочной дрожи каждое ребро, каждое сухожилие. Она стала гладить её по спине, по напряжённым плечам, медленными, ритмичными движениями, пытаясь хоть как-то унять эту бурю. Она позволяла ей выплакать всю свою боль, всю накопленную злость, всю бездонную пустоту отчаяния. Она чувствовала, как по ткани её свитера расползается тёплое, мокрое пятно от слёз, и понимала — это единственное, что она может для неё сделать сейчас. Просто быть. Быть рядом. Быть живым щитом, принимающим на себя всю тяжесть её горя.
Прошло несколько долгих, растянувшихся в вечность минут, прежде чем яростные рыдания Джинни начали стихать, иссякая, словно ураган, потерявший силу. Они сменились прерывистыми, глухими всхлипами, вырывавшимися из её груди помимо воли. Она медленно, с невероятным усилием отстранилась. Лицо её было опухшим, покрасневшим, кожа на веках натянулась, но в застывших, отрешённых глазах появилась какая-то пустая, выгоревшая дотла ясность.
— Всё... всё было как всегда, — начала она тихим, сорванным, безжизненным голосом, уставившись в пространство перед собой, но не видя ничего. — Мы... мы уже почти переехали в новый дом. Ты же знаешь, тот, что подальше от всех, с большим садом... для... — её голос дрогнул, запнувшись о самое главное, и она замолчала, сжав бледные губы в тонкую ниточку. — Мы его обустраивали. Уже можно было жить. И в тот вечер... мы просто легли спать. Всё было хорошо. Совершенно нормально. Я... я даже пела что-то, укладывая вещи в шкаф.
Она сделала паузу, собираясь с силами, чтобы произнести самое трудное.
—А потом... я проснулась. От боли. Сильной, режущей, прямо внизу живота. Я подумала, ну, знаешь, бывает... что-то не то съела, потянула мышцу... Решила встать, выпить обезболивающего зелья... — её широко распахнутые глаза наполнились немым, первобытным ужасом от нахлынувшего воспоминания, — ...и пошла в ванную. И... я увидела... кровь.
Джинни замолчала, снова глотая подкатившиеся к горлу слёзы, давясь ими.
—Я попыталась не паниковать. Говорила себе, что так бывает... на ранних сроках, врачи же предупреждали... но её было... её было так много. Я разбудила Гарри. — На её лице, искажённом горем, мелькнула быстрая, почти неуловимая тень чего-то вроде вины. — Он... он даже ничего не спросил. Просто увидел моё лицо, кровь на простыне... и всё понял. Он собрался за секунды. Просто... накинул на меня плащ, поверх ночной рубашки, и мы трансгрессировали прямиком в приёмное отделение Святого Мунго. Я даже тапки не надела.
Она бессильно покачала головой, и несколько капель слёз упали с её ресниц на сцепленные пальцы.
—А дальше... всё как в тумане. Я помню ослепительно-яркий свет ламп, мелькающие тени, приглушённые, деловые голоса целителей, лицо Гарри, такое белое, что сквозь кожу проступали веснушки... А потом... потом я просто отключилась. От страха, от боли, от всего. Очнулась уже в палате. Было тихо. Слишком тихо. И... всё было кончено. Они сказали... что-то про естественный отбор, про то, что так бывает, что тело само отвергает нежизнеспособное... — её голос стал плоским, безжизненным, словно она читала доклад о чужой трагедии. — Просто... так бывает. И всё.
Она закончила и снова уронила голову на руки, будто рассказ истощил последние запасы её сил. Проговорить всё с начала и до конца, вытащить наружу и облечь в слова этот кошмар, было невыносимо больно, сродни повторному переживанию, но и молчать, носить это в себе ядовитым грузом, она больше не могла. Кира сидела рядом, неподвижная, чувствуя, как её собственное сердце сжимается в тисках леденящей беспомощности. Никакие древние ритуалы, никакие сражения с тёмными силами, никакие заклинания, способные останавливать время, не могли подготовить её к этому — к простой, безликой и оттого ещё более жестокой несправедливости жизни, которая в одночасье растоптала, украла маленькую, ещё не успевшую начаться жизнь её лучшей подруги. Она могла сражаться с монстрами, но не с тишиной в больничной палате.
— Джин... — голос Киры прозвучал тихо, но чётко, нарушая молчание. — Когда... когда это произошло?
Джинни, не поднимая головы, прошептала почти неслышно:
—Две недели назад.
Две недели. Целых четырнадцать дней её лучшая подруга переживала этот ад в одиночку. Вернее, не в одиночку — с Гарри. Но без неё. Мысль об этом была подобна удару ножом.
— Две недели? — переспросила Кира, и её голос начал набирать силу, в нём зазвучали стальные, властные нотки, доставшиеся ей прямиком от Вальбурги. — И почему, интересно мне знать, вы с Гарри решили, что нам с отцом об этом не нужно знать? Почему ни слова? Ни намёка?
Джинни наконец подняла на неё заплаканные глаза, в которых читались извинение и усталая покорность.
—Кира, мы... мы не хотели вас тревожить. У вас тут... — она слабо махнула рукой, словно указывая на весь дом с его проклятиями, ритуалами и призраками, — ...своя война. Это проклятие, этот ритуал, эта вынужденная разлука с Фредом... У вас самих столько боли. Мы не могли подкидывать вам ещё и нашу.
И тогда Кира взорвалась. Но не криком, а тихим, сконцентрированным, почти что шипящим гневом, который был в сто раз страшнее любой истерики.
— Ах, вот как? — её глаза сверкнули холодным зелёным огнём. — Не хотели тревожить? Значит, вы решили, что мы, с нашими «важными» проблемами, слишком хрупкие, чтобы разделить с вами ваше горе? Что наши «битвы» с призраками и древними заклятьями важнее, чем то, что ты, моя лучшая подруга, потеряла своего ребёнка?
Она встала с кровати и начала расхаживать по комнате, её движения были резкими, полными невыплеснутой энергии.
— Ты думаешь, этот чёртов месяц молчания или поиски в пыльных архивах могут сравниться с тем, через что ты прошла? — её голос дрогнул, но она продолжила, даже не пытаясь сдержать слёзы, которые наконец выступили на её глазах — слёзы гнева, боли и обиды за них обоих. — Ты и Гарри... вы — наша семья! Самые близкие! И вы посмели решить за нас, что мы не справимся? Что наши плечи слишком слабы, чтобы помочь вам нести этот груз?
Она остановилась перед Джинни и снова присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, взяв её за руки.
— Слушай меня, Джинни Уизли, ну скоро Поттер, но не важно, запомни раз и навсегда, — проговорила она, заставляя подругу посмотреть на себя. — Да, у нас тут своя борьба. Но это не делает нас настолько эгоистичными или слабыми, чтобы бросить своих в беде. Твоя боль — это наша боль. Твоя потеря — это наша потеря. И в следующий раз, когда с тобой или с Гарри случится что-то страшное, чёрт вас побери, вы придёте к нам немедленно! Поняла? Не будете прятаться и делать вид, что всё в порядке, чтобы «не тревожить»!
Её слова, жёсткие и бескомпромиссные, тем не менее, были полны такой безграничной, яростной любви и преданности, что у Джинни снова навернулись слёзы, но на этот раз — от облегчения. Она кивнула, сжимая руки Киры в ответ.
— Прости, — прошептала она. — Прости, Кира. Мы... мы просто не знали, как...
— Больше никогда, — твёрдо сказала Кира, вытирая слёзы с её щёк своим рукавом. — Никогда. Мы семья. И семья держится вместе. В горе и в радости. А особенно — в горе.
***
Дни Фреда слились в одно сплошное, серое, безрадостное пятно. Они проходили с монотонной, угнетающей регулярностью часового механизма, из которого вырвали главную, ведущую шестерёнку, и теперь все остальные колёсики и винтики беспомощно вращались вхолостую, не приводя в движение саму душу времени.
Подъём был мучительным, похожим на всплытие со дна ледяного, затяжного обморока. Он просыпался не от лучей солнца или уличного шума, а от тишины. Не той живой, наполненной тишины, что была в их с Кирой комнате, где всегда ощущалось эхо её дыхания, шепота страниц перелистываемой книги, лёгкого шелеста её одежды. Нет, это была гробовая, оглушительная тишина пустоты. Он просыпался на продавленном диване в комнате Джорджа, куда его насильно переселили, потому что их общая с Кирой комната стала для него камерой пыток, и первое, что он видел распахнутыми, невыспавшимися глазами — это пустоту. Пустоту на полке, где раньше стояли её флакончики с духами и любимые книги. Пустоту в воздухе, где не пахло её волосами. Пустоту внутри собственной груди, где раньше жило тёплое, светлое беспокойство за неё и радостное предвкушение новой встречи.
Работа. Он бежал от этой всепоглощающей пустоты в единственное убежище, которое у него оставалось — в магазин . Он не шёл неспешной походкой предпринимателя, а именно бежал, сломя голову, как беглец, пытаясь укрыться в стенах магазина от преследующего его по пятам призрака её отсутствия. Он погружался в работу с таким слепым, отчаянным фанатизмом, что даже всегда невозмутимый Джордж начал поглядывать на него с нескрываемой тревогой. Фред не разрабатывал ничего нового — творчество, эта искра веселья и азарта, умерла в нём. Он занимался рутиной, механической и бездушной: проверял бесконечные склады, пересчитывал ингредиенты для самых простых петард, заполнял кипы бухгалтерских отчётов. Он делал всё, чтобы его мозг, его сознание были заняты сложением столбцов цифр, а не воспроизведением в памяти каждого её взгляда, каждого смешка, каждой шутки, которую она когда-то ему бросила. Он работал до полного изнеможения, пока пальцы не начинали предательски дрожать, а в глазах от усталости не плясали чёрные мушки, вытесняя собой её образ.
Вернувшись поздно вечером, он молча пропускал ужин. Еда казалась ему безвкусной, пресной, как пережёванный картон. Он падал на диван или на свою старую кровать, которую Джордж, видя его мучения, всё-таки вернул ему, и проваливался в тяжёлый, безсновидный сон, больше похожий на забытье или короткий отключ сознания. Он ни с кем не разговаривал. Люси, с материнской нежностью, пыталась его подкормить, подсовывая пирожки. Джордж — растормошить намёком на старую, забытую шутку. Но Фред лишь отмахивался, а его улыбка в ответ была бледной, натянутой тенью былой ухмылки, жутковатой маской, за которой ничего не скрывалось. Ему не нужны были разговоры. Ему не нужна была еда. Ему была нужна только она. И точка. Всё остальное было белым шумом, фоном к его личной трагедии.
Один из таких вечеров. Глубоко за полночь, когда даже самые бодрствующие обитатели штаба давно разошлись по комнатам. Фред сидел за столом в импровизированном кабинете, заваленном кипами бумаг и образцами неудачных взрывчаток. Он не работал. Он просто сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку на столе, бесцельно перебирая пальцами стопку накладных. Его лицо было землисто-серым от накопившейся усталости, глаза впали и потухли, а в его знаменитых рыжих волосах, обычно таких ухоженных и ярких, теперь торчали во все стороны непослушные пряди, будто он постоянно хватал себя за голову. Он даже не услышал, как дверь тихо скрипнула.
— Уизли.
Голос, низкий и хриплый, прозвучал как выстрел в ночной тишине. Фред вздрогнул всем телом и медленно, с трудом, будто его шею сковывала ржавая арматура, поднял голову. В дверном проёме, небрежно прислонившись к косяку, заложив руки за спину и приняв свою привычную, слегка сутулую позу, стоял Сириус Блэк.
И тут произошло нечто, от чего всё внутри Фреда сжалось в ледяной ком. Его измученное тоской и бессонницей сознание сыграло с ним злую шутку. Свет из коридора падал сзади, смазывая черты, и на мгновение — короткое, душераздирающее мгновение — в высоком силуэте, в гордой посадке головы, в овале лица ему почудилась она. Сердце его провалилось, а затем рванулось вперёд с такой силой, что перехватило дыхание.
— Кира... — её имя сорвалось с его губ надорванным, влажным шёпотом. Он резко вскочил, так что стул с оглушительным грохотом опрокинулся на пол. В глазах потемнело от прилива крови, и он шатнулся вперёд, рука непроизвольно протянулась к призраку, пальцы дрожали, жаждая коснуться хоть чему-то.
Но видение рассыпалось. Сознание, словно киноплёнка, щёлкнуло и вернуло резкую, болезненную реальность. Перед ним стоял не её силуэт, а Сириус — весь, с его резкими, неулыбчивыми чертами, с сединой в чёрных волосах и тяжёлым, всё понимающим взглядом.
Осознание ударило, как удар тупым ножом под дых. Фред замер на полпути, его рука беспомощно повисла в воздухе, а затем медленно, будто налитая свинцом, опустилась. Вся кровь отхлынула от лица, оставив мертвенную бледность. Но хуже всего были глаза — в них плеснула такая бездонная, детская боль и разочарование, что, казалось, они вот-вот лопнут от этого напряжения. Он сглотнул, но комок в горле не проходил, а лишь рос, вызывая тошнотворный спазм. Губы задрожали, и по щекам, оставляя горячие, солёные полосы, покатились предательские слёзы — слёзы стыда, бессилия и сокрушительной потери, которые он так тщательно сдерживал все эти дни. Он отшатнулся назад, упираясь ладонями в столешницу, и его тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью — настоящей истерикой истощённых нервов.
Сириус не двинулся с места. Он не улыбнулся, не поднял бровь, не проявил ни капли удивления. Его тёмные глаза, видевшие за свою жизнь всякое, внимательно, без тени осуждения, изучали юношу. Он видел это. Он узнавал эту боль.
— Эй, — его голос прозвучал резко, но без злости, как окрик командира, выводящего солдата из ступора. — Очухайся, Уизли. Это я. Сириус. Он сделал один чёткий, уверенный шаг вперёд, но не для того, чтобы обнять, а чтобы оказаться ближе, вломиться в его поле зрения. — Слышишь? Никакой Киры тут нет. Ты меня видишь. Дыши, парень, дыши, чёрт возьми. Соберись.
Его слова были грубыми, почти приказными, но в них сквозила странная, сириусовская забота — не сюсюкающая, а требовательная. Он не давал Фреду распасться окончательно, становясь якорем в этом шторме отчаяния.
Фред молча, судорожно глотая воздух, кивнул, заставляя дрожь в руках поутихнуть. Он с силой вытер лицо рукавом, смахивая слёзы с таким видом, будто они были доказательством его слабости. Преодолевая оцепенение, он по старой, вымуштрованной привычке, сделал шаг и протянул руку для рукопожатия. Жест был автоматическим, деревянным, лишённым всякой искры.
Сириус смерил его протянутую, всё ещё слегка подрагивающую руку тяжёлым, изучающим взглядом, скользнувшим по бледным костяшкам пальцев и синеватым прожилкам на запястье. Затем он коротко, крепко, по-деловому пожал её. Ладонь Сириуса была шершавой, полной шрамов и мозолей.
— Последний раз ел когда? — отрезал он без всяких предисловий и церемоний, его голос, грубоватый и прямой, вновь обрёл привычную твёрдость и прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине кабинета.
Фред замер, его мозг, заторможенный бессонницей и усталостью, лихорадочно пытался соскрести нужную информацию из глубин памяти.
—Вроде... в обед, — пробормотал он невпопад, хрипло. Голос его был несмазанным и скрипучим от долгого молчания. — Или... утром? Чёрт, не помню.
Блэк закатил глаза с такой театральной, почти гротескной выразительностью, что это было бы до слёз смешно в любой другой ситуации.
—Боже всемогущий, — с резким, шипящим вздохом он с раздражением провёл рукой по лицу, откидывая со лба прядь чёрных волос. — Так, слушай сюда, парень. Я, может, и не образец для подражания в вопросах здорового образа жизни, но даже я, чёрт возьми, понимаю, что превращаться в ходячий скелет, обтянутый кожей, — не лучшая стратегия, чтобы пережить этот проклятый месяц.
Он сделал резкий шаг вперёд, и его голос приобрёл грозные, отцовские нотки, хотя в них и сквозила странная, сириусовская, грубоватая забота.
— Если ты думаешь, что таким идиотским подвигом ты произведешь на неё впечатление, когда она, наконец, вернётся, то ты глубоко, фундаментально ошибаешься. Она прибьёт тебя на месте, я тебе обещаю. И, клянусь мечом Годрика Гриффиндора, сделает это быстрее, чем вы успеете хоть словом перемолвиться. Ты что, хочешь, чтобы её первыми словами после целого месяца молчания были: «Какого чёрта ты довёл себя до такой степени, идиот рыжий?» Потому что я тебе гарантирую, именно так, слово в слово, всё и будет.
Фред стоял, опустив голову, и слушал. И впервые за долгие, беспросветные дни на его измождённом лице появилось нечто, кроме апатии и тоски — слабая, дрожащая тень ухмылки, признак жизни, шевельнувшийся в глубине потухших глаз. Потому что Сириус был прав. Абсолютно, стопроцентно прав. Именно так, без всяких сомнений, отреагировала бы Кира. Сначала — ослепляющая ярость, удар грома с ясного неба, а потом... потом эта тихая, жгучая, всепоглощающая забота, которую она пыталась скрыть за ворчанием. Всегда забота.
— Ладно, — сдавленно, почти шёпотом, проговорил Фред, чувствуя, как в его онемевшей груди что-то слабо и робко шевельнулось. — Кажется, я... пропустил ужин.
— «Кажется», — передразнил его Сириус, хмуря свои густые брови. — Ну, что ж, повезло тебе, что я, по своей великой и необъяснимой доброте, захватил с собой кое-что съедобное, что не успел сжечь на своей кухне. Идём. Пока будешь есть, расскажешь, как там твои взрывные бизнес-планы. А то я от этой генеалогии и древних проклятий скоро сам взорвусь, как твоя погасшая хлопушка.
И в этом неловком, грубоватом, лишённом всякой сентиментальности жесте поддержки Фред почувствовал крошечный, но такой важный и живительный лучик света, пробившийся сквозь толщу его личного затмения. Его война с тоской и пустотой была далека от завершения, битва только начиналась. Но теперь у него появился неожиданный, немного взрывной, едкий и на вид циничный, но на удивление надёжный союзник.
Они прокрались на кухню квартиры, погружённую в ночную тишину. Свет от одного светильника выхватывал из мрака стол, заваленный чертежами и деталями каких-то новых изделий. Сириус, с видом человека, входящего на вражескую территорию, огляделся и достал из складок своего плаща завёрнутый в пергамент пакет, от которого потянуло ароматом ещё тёплой, поджаренной курицы и свежего хлеба.
— На, — бросил он его Фреду. — Жри. Пока не упал. И не говори потом, что я тиран который не кормит людей - с наигранной грубостью проговорил мужчина
Фред машинально развернул пакет и отломил кусок хлеба. Еда всё ещё казалась ему безвкусной, но голод, о котором он сам забыл, дал о себе знать резью в желудке.
Сириус прислонился к столешнице, скрестив руки.
—Кстати, к нам вчера наведалась твоя сестрёнка. Джинни.
Фред, не поднимая глаз, медленно прожевал кусок хлеба и кивнул.
—Знаю. Всё знаю. Это я её к вам и отправил.
Сириус поднял бровь, явно удивлённый.
—Ты? И как ты вообще узнал? Поттер, насколько я понял, нем как рыба.
— Он и мне ничего не сказал, — голос Фреда был плоским, но в нём послышалась знакомая сталь. — Но я не слепой. Видел, как они ходят — будто по стеклу. Как она старается не смотреть на детей на улице. Как он... как он сжимает кулаки, когда думает, что никто не видит. — Он отломил кусок курицы. — Джинни пыталась делать вид, что всё в порядке. Но вчера я не выдержал. Сказал ей, что если она немедленно не пойдёт и не выложит всё Кире, я сам её туда за шкирку оттащу. И что она получит по полной от твоей дочки за то, что молчала две недели.
Он замолчал, и его челюсть напряглась.
—А что до самого Поттера... — Фред с силой сжал куриную ножку, и кость затрещала. — Мне пришлось приложить невероятные усилия, чтобы не вломить ему по первое число. Проклятый герой. Думает, что должен всё нести на своих плечах. Ничего не сказал. Ни слова.
Сириус фыркнул, и в этом звуке читалось полное понимание и даже одобрение.
—Ну, насчёт «получить по голове» ты был абсолютно прав. Кира её, скажем так, доходчиво проинструктировала о правилах поведения в семье. — В его голосе прозвучала тёплая, отеческая гордость. — А сейчас твоя сестра у нас. Кира её никуда не отпускает. Спит с ней в одной комнате, кормит, караулит, как дракон сокровище. Гарри приходится ночевать один в их новом доме, но он, кажется, только рад, что Джинни не одна.
Фред наконец поднял взгляд, и в его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.
—Это... это ожидаемо. И правильно. — Он отпил воды из кружки, что стояла на столе. — На месте малышки Блэк я бы сделал точно так же. Запер бы их обоих у себя и никуда не выпускал, пока не убедился бы, что худшее позади.
Он сказал это с такой простой, безусловной уверенностью, что Сириус снова посмотрел на него с новым, более глубоким уважением. Это был не просто влюблённый парень, тоскующий по своей девушке. Это был человек, который понимал суть семьи — той семьи, которую они с Кирой, Джорджем, Гарри и Джинни создали для себя сами, среди всех войн и потерь.
— Ну что ж, — Сириус оттолкнулся от столешницы, его движения были резкими, наполненными скрытой энергией. Его тень, отброшенная тусклым светом лампы, громадной глыбой легла на стену, на мгновение поглотив полку с незавершёнными изобретениями. — Значит, пока твоя сестра под каблуком у моей дочери, ты тут решил посоревноваться с призраком в бледности. Непорядок.
Он сделал паузу, давая словам осесть. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, направился На Фреда, не позволяя тому уклониться.
— С завтрашнего дня забираешь у нашей совы посылку с едой. Каждый день. Без опозданий. Понял?
Фред медленно, будто сквозь вязкую смолу, перевёл на него взгляд. Глаза его были тусклыми, с красными прожилками уставших сосудов.
— Люси готовит. Не надо...
— Ага, готовит, — Сириус парировал резко, отсекая возражение на корню. Он шагнул ближе, и его тень накрыла Фреда целиком. — И почему же тогда от тебя несёт ветром? Почему щёки впалые, а вид такой, будто тебя неделю по Азкабану таскали? Если готовит — ешь. Жуй. Глотай. Не заставляй меня приказывать, Уизли. Я в этом деле не силён, но для тебя сделаю исключение.
Фред опустил глаза, снова отломив кусок хлеба. Пальцы его дрожали. Сопротивляться было бесполезно; в голосе Сириуса звучала та же сталь, что и в его взгляде — сталь, выкованная в боях и закалённая в тюремных стенах.
— Буду, — коротко, сдавленно бросил он, капитулируя. В этом слове не было согласия, лишь усталая покорность неизбежному.
Сириус изучающе посмотрел на него, его взгляд скользнул по осунувшимся плечам, задержался на нервно подрагивающей руке, сжимавшей хлеб. Затем он перевёл взгляд на хаотичный беспорядок на столе — чертежи, испещрённые беспомощными каракулями, разбросанные детали, так и не собранные в готовое, жизнерадостное изделие. Рутина, а не творчество. Бегство, а не полёт.
— А новые вредилки в твоей голове хоть шевелятся? — спросил он, смягчив тон, но не убирая из него требовательных ноток. — Или там тоже пустота?
Фред горько, беззвучно усмехнулся, один уголок его бескровных губ едва дрогнул. Эта улыбка была похожа на трещину на высохшей земле.
— Шевелятся. Как мухи дохлые. Ни одной живой идеи. Вообще ничего. Как будто... отрезали. Выключили свет.
Сириус молча кивнул, и в его тёмных, много повидавших глазах мелькнуло нечто большее, чем просто понимание. Это было узнавание. Словно он смотрел в кривое зеркало, отражавшее его собственное прошлое. Он видел перед собой не просто юношу с разбитым сердцем — он видел родственную душу, заточённую в той же клетке творческого паралича.
— Понимаю, — сказал он тихо, и это была не просто формальность, а горькая, выстраданная правда. Он знал, каково это — когда внутри пусто и творческий огонь гаснет, задушенный болью, тоской или просто беспросветной тьмой, не оставляющей места для света.
Внезапно в голове Сириуса всплыл чёткий, вчерашний разговор.
***
Кира стояла у камина в гостиной, её пальцы нервно теребили край мантии. В руках она сжимала небольшой, туго набитый свёрток.
—Возьми, — её голос не допускал возражений. Она сунула ему свёрток в руки, её лицо было серьёзным, почти суровым, но в глазах стояла безмолвная мольба.
—Зачем? Там же эта... блондинка. Делакур. Готовит, вроде бы,— пробурчал Сириус, скептически оглядывая пакет. Он чувствовал исходящий от него лёгкий запах тушёного мяса и свежего хлеба,которые сам и готовил
—Люси готовит, да,— ответила Кира, не отрывая взгляда от окна, за которым кружила метель, заволакивая мир белой пеленой. — Но он не ест. А я его знаю. Он будет работать до падения, а про еду забудет. Как только перестану следить...— она с силой сжала губы, словно пытаясь задержать внутри что-то важное. — Так что проследи. Чтобы поел. Обязательно.
—Ладно, ладно, накормлю твоего рыжего бесенка, — фыркнул Сириус, уже поворачиваясь к выходу, делая вид, что это пустая формальность.
—И, пап... — Кира окликнула его, заставив застыть на месте. Он обернулся, встретив её упрямый, твёрдый взгляд. — ...насчёт магазина... не спрашивай его про новые разработки. Не сейчас. У него... сейчас не будет идей. Я знаю..
Сириус тогда лишь коротко кивнул, удивляясь её абсолютной, почти мистической уверенности.
***
И вот сейчас, глядя на опустошённого Фреда, на этого юношу, в котором не осталось и следа от его знаменитой хулиганской энергии, Сириус с поразительной, почти болезненной ясностью осознал, насколько же она была права. Она знала. Знала его так, как знают самих себя. Видела его боль и его творческий ступор, даже находясь за много миль от него, скованная условиями древнего ритуала. Её забота была не сентиментальной, а практической, прозорливой и безошибочно точной.
Они стояли в зыбкой тишине полуночной кухни — могущественный волшебник с тёмным, шрамованным прошлым и молодой, подающий надежды предприниматель с разбитым, истерзанным тоской сердцем. Больше ничего не было сказано. Не было ни патетических речей, ни обнадёживающих похлопываний по плечу. Но в этой густой, многослойной тишине витало больше понимания и странной, мужской, боевой солидарности, чем в любых, даже самых правильных словах. Сириус видел перед собой не просто парня своей дочери. Он видел человека, переживающего ту же агонию разлуки, ту же внутреннюю опустошённость, что когда-то, в другие тёмные времена, пережил он сам. И в этом молчаливом признании, в этой немой передаче опыта боли, рождалось новое, глубинное, непоколебимое уважение.
Тишина на кухне затянулась, став плотной, почти осязаемой субстанцией. Но Сириус, кажется, нашёл в этой тишине всё, что хотел узнать. Он выпрямился во весь свой рост, и его тень на стене снова сдвинулась, обретая чёткие, властные очертания. Голос его, низкий и хриплый, вновь приобрёл те самые повелительные, бескомпромиссные нотки, против которых не шли даже самые упрямые Уизли.
— Так, и ещё что, — сказал он, резко выставив вперёд указательный палец и тыча им в воздух в направлении груди Фреда, словно вбивая гвоздь. — Завтра ты выходной. Полный. Никакой работы. Понял?
Фред, только что начавший приходить в себя от еды, от этого внезапного нажима снова нахмурился. Ощущение сытости, слабая попытка тела вернуться к жизни, столкнулась с привычным, почти инстинктивным сопротивлением.
— Сириус, нет, я не могу... — он попытался отвести взгляд, но палец Сириуса, будто пригвождающий, удерживал его на месте. — У меня там склад, инвентаризация...
— Молчать! — отрезал Блэк, и в его тёмных глазах, как у загнанного волка, вспыхнули знакомые, опасные огоньки. — Только попробуй сорваться в свою конуру! Увидишь, что с тобой сделаю. Я тебя привяжу к этой стухе заколдованными верёвками. А если всё равно выберешься сожгу ваш магазин нахер. - угрожать начал Блэк-старший, так как понимал в таком случае по другому никак - Тебе нужно выспаться. Выглядишь хуже, чем я после ночи в облике Пса на морозе.
— Я не могу просто... отдыхать! — голос Фреда дрогнул, и в нём, наконец, прорвалось то отчаяние, которое он так старательно подавлял работой и молчаливым оцепенением. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Если я не буду работать, я буду... думать. А думать сейчас — это самое страшное, самое мучительное, что я могу сделать. Осталось ещё... — он зажмурился, будто от внезапной физической боли, и его лицо исказила гримаса, — ...двадцать три дня. Я не выдержу, если буду просто сидеть, смотреть в стену и ждать. Я сойду с ума.
Сириус смотрел на него, не моргая, и его суровое, нахмуренное выражение постепенно смягчилось. Он видел перед собой не бунт и не упрямство, а искреннюю, животную, почти детскую боль, которая искала любой щели, чтобы вырваться наружу.
— Понимаю, — произнёс он тише, и это простое, скупое признание значило в данной ситуации больше, чем целый поток пафосных слов поддержки. Потому что Сириус и вправду понимал. Он знал, каково это — когда собственные мысли превращаются в стаю дементоров, высасывающих душу, и единственное спасение — это бегство в действие, в любое движение, лишь бы не оставаться наедине с тишиной. — Но сдохнуть от истощения — тоже не вариант. Это она тебе простить не сможет. Один день. Всего один, чёрт побери, день ты себя заставишь отдохнуть. Выспишься. Поешь нормально, как человек, а не как птица. А потом... — Сириус сделал театральную паузу, и в глубине его глаз, среди усталости и сочувствия, мелькнул тот самый, знакомый до слёз озорной блеск, — ...потом займись чем-нибудь полезным. Например, придумай, как ты будешь делать моей дочери предложение. Чтобы всё было... с размахом. Со всеми этими дурацкими цветами, летающими фонариками и прочей ерундой. Или там, романтично, как она любит. Она, ясное дело, заслуживает самого лучшего. И самого громкого.
Намёк был настолько прозрачным и неожиданным, что Фред не смог сдержаться. Слабая, но самая что ни на есть настоящая улыбка, первая за долгие дни, не искажённая болью, медленно тронула его губы, разгладила морщины у глаз.
— За это можете не переживать, будущий тесть, — ответил он, и в его охрипшем голосе, к удивлению, снова появилась та самая твёрдая, уверенная нота, которую все в нём знали. — Всё уже давно продумано. До мелочей. Каждое слово, каждый жест. Осталось только дождаться... того самого дня.
Блэк-старший с глубоким, почти театральным удовлетворением хмыкнул, одобрительно кивнув. Ответ его устроил. Более чем. В этом ответе он услышал не просто надежду, а план. А план — это уже оружие против отчаяния.
— Ну, смотри у меня. Если что не так — сам знаешь, что будет. У меня в голове есть пара заклятий, которые не проходят в учебной программе.
Он развернулся с шиком старого гриффиндорца и направился к выходу, его плащ развелся за ним как тёмные крылья. На прощание он бросил через плечо, уже почти из коридора:
—И не забудь про посылку завтра. Если не заберёшь — приду и лично впихну в тебя кашу. С песнями, плясками и аккомпанементом на моей электрогитаре. Не сомневайся.
Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив после себя лёгкий запах ночного воздуха и дорогого табака. А Фред остался сидеть за столом, глядя на оставшуюся на тарелке куриную ножку. Всепоглощающая пустота никуда не ушла. Она всё так же давила на виски, сжимала горло. Двадцать три дня — целая вечность — всё ещё висели над ним дамокловым мечом, отмеряя каждую секунду мучительного ожидания.
Но теперь, среди новых, навязанных Сириусом обязанностей — поесть, не работать завтра — появилась ещё одна, куда более приятная и важная мысленная задача. Она не заполняла пустоту, нет. Но она давала слабый, тёплый, очень устойчивый свет в самом конце этого долгого, холодного туннеля. Он мог закрыть глаза и в мельчайших, выверенных деталях снова и снова прокручивать в голове план того, как он будет на коленях предлагать руку и сердце Кире Блэк.
***
Дверь на Гриммо-12 закрылась за Сириусом с тихим, но чётким щелчком, который прозвучал особенно громко в ночной тишине старого дома. В прихожей, погружённой в полумрак, его ждала Кира. Она стояла, прислонившись к косяку двери в гостиную, скрестив руки на груди — поза была нарочито небрежной, но напряжение в её плечах, в плотно сжатых пальцах и слишком пристальном, изучающем взгляде, ловящем его каждое движение, выдавали её с головой.
— Ну что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и нейтрально, но в самом первом слове проскользнула лёгкая хрипотца. — Как он?
Сириус, снимая плащ и вешая его на ближайшую вешалку, которая с лёгким скрипом отшатнулась в сторону, бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд и грубовато, по-свойски, буркнул, отряхивая рукав:
—Жив. Здоров. Поел, в конце концов. Завтра, кстати, выходной у него. Силой заставил.
Он видел, как её плечи, до этого момента застывшие в ожидании, чуть опустились, с них будто свалилась невидимая тяжесть — молчаливое, сдержанное облегчение. Она коротко кивнула, отводя взгляд в сторону, в тёмный угол прихожей, словно изучая узор на обоях.
—Джинни спит у меня. Гарри в соседней комнате, решил остаться. Не хотел уезжать один.
Они молча прошли на кухню. Дом был непривычно, зловеще тихим, даже для Гриммо-12. Присутствие спящих гостей, их сдержанное, прерывистое дыхание за стенами, создавало скорее ощущение напряжённого, хрупкого перемирия, чем домашнего уюта. Они сели за массивный дубовый стол, и Кира, обхватив руками кружку с остывшим, почти чёрным чаем, уставилась в её тёмную, неподвижную гладь, словно надеясь разглядеть в ней ответы.
— Ничего, — прошептала она вдруг, ломая тягостную тишину, и её голос прозвучал хрупко и безнадёжно. — Совершенно ничего. Мы перерыли чердаки, библиотеку, все потайные комнаты, что только смогли найти. Ни в одном дневнике, ни в одной пожелтевшей записке, ни в одном грёбаном семейном гримуаре нет ни слова, ни полслова, ни намёка ни о какой «Хранительнице Равновесия» или «Страже Порога».
Сириус нахмурился, его брови сдвинулись, отбрасывая тень на глубоко посаженные глаза. Он мысленно перебирал давно забытые воспоминания, выискивая в них крупицы полезного.
—Завтра спустимся в подвал, — твёрдо заявил он, его взгляд стал сосредоточенным и острым. — Там, помнится, за одной из стен должен быть тайник. Мой отец как-то проговорился в моём присутжении, когда думал, что я сплю. Говорил что-то о «камне с совиным клювом».
— Ладно, — без особой надежды, почти механически согласилась Кира. Её плечи снова обмякли под грузом усталости и разочарования. — Надо же где-то быть хоть чему-то... Надеюсь, это всё скоро закончится. Просто закончится.
Она замолчала, уставившись в свою кружку, и Сириус отчётливо видел, как её мозг работает, как шестерёнки мыслей крутятся с бешеной, почти болезненной скоростью, пытаясь сложить разрозненные пазлы в единую картину.
—Знаешь, что самое интересное? — снова заговорила она, подняв голову, и в её голосе послышались нотки горького, недоуменного изумления. — Мы облазили весь этот проклятый дом вдоль и поперёк. Мы нашли планы бабушки на ближайшие пятьдесят лет, её переписку с полудюжиной тёмных лордов, рецепты зелий, от которых волосы дыбом встают... Но ни намёка на эту «должность». Ни единого слова. Как будто она... выдумала её на пустом месте. Из воздуха.
Блэк-старший прищурился, его взгляд стал пронзительным, изучающим.
—К чему ты ведёшь, дочка?
Кира подняла на него взгляд, и в её зелёных, усталых глазах плясали огоньки странной, почти что истерической догадки.
—А не могла ли она... просто соврать? — выдохнула она, и её шёпот был полон отчаянной надежды. — Не вообще, а... с определённой целью. Чтобы дать мне... занятие. Чтобы этот месяц без Фреда пролетел быстрее. Ну, или не быстрее, а... чтобы я не сходила с ума от тоски, как он. — Она слабо, безрадостно улыбнулась. — Ведь смотри, пап. Мне, конечно, плохо. Ужасно плохо. Но я не... не разлагаюсь, как он. Не забываю есть и спать. Потому что у меня есть эта... охота. Этот квест. Я так увлеклась поисками, что даже не заметила, как пролетела неделя.
Она говорила это, и в её словах, в самом их построении, была страшная, отчаянная надежда. Надежда на то, что всё это — весь этот кошмар с ритуалом, с разлукой, с непонятной миссией — лишь ещё один изощрённый, чудовищный, но всё же обман Вальбурги, а не новая, неподъёмная и необратимая ноша, возложенная на её плечи.
Сириус молчал, переваривая её слова, и его собственные черты стали задумчивыми. Мысль была чудовищной в своей простоте и... возможной правдоподобности. Вальбурга Блэк была как раз способна на такое. Подбросить ложную, но увлекательную цель, чтобы отвлечь от настоящей, гнетущей боли. Он прокручивал в голове все их находки, все тупики, и да, это начинало иметь зловещий смысл.
Но Кира, увидев его задумчивое, хмурое лицо, вдруг резко встряхнула головой, словно отгоняя наваждение, сбрасывая с себя сладкий, но опасный дурман.
—Чёрт, что это я несу... — она с силой потерла виски, как бы пытаясь вправить мозги на место. — Это уже фантазии от безысходности. Бред. Конечно, не может этого быть. Она бы не стала... это слишком жестоко даже для неё. Да и во сне... она говорила с такой уверенностью, с такой... непреложностью...
Её голос снова стал твёрдым, но в нём слышалась бездна усталости. Она снова надевала доспехи холодной, здравомыслящей наследницы Блэков, отбрасывая слабую, такую желанную надежду на то, что её кошмар — всего лишь мистификация, пусть и ужасающая.
Сириус смотрел на неё и понимал, что она, вероятно, права. Вальбурга не стала бы тратить магические силы на такие сложные, детализированные сны ради простого отвлечения внимания. Но зёрнышко сомнения, крошечное и ядовитое, было посеяно. И он отчётливо видел, как его дочь, пусть и на мгновение, всем существом цеплялась за эту соломинку, потому что альтернатива — принять свою новую, пугающую судьбу — была пока что невыносима.