Все изменится завтра

Канун Нового года. Я сижу дома, вторая четверть окончилась. Она вышла достаточно скверной. На почве хронического стресса начал заваливать учебу. Оценки упали, но успеваемость не ухудшилась. Поэтому без разницы. Далеко не все в моей жизни заканчивается на баллах в дневнике. Счастье за них не купишь. Я так считаю. Родители – нет.
Вокруг меня блистает куча золотых шаров, звёзд, шуршащей мишуры и дождика, отлично сохранившихся советских стеклянных шишек. Все это расположилось на полу празднично украшенной гостиной. Под моими коленями лежит белоснежный мохнатый ковер, словно снежок случайно припорошил комнату. Это образовывает огромное новогоднее гнездо, пахнущее мандаринами, хвоей и пыльными коробками, где хранились эти чудеса. И отвлекает от скверных мыслей по поводу скорого прихода гостей. Опять придется скакать перед ними, как цирковая белка. Самое главное - до их прихода успеть нарядить.
Часы показывают практически 5 вечера. Снег валит за окном, накрытым тюлью и свежепостиранной, выглаженной кремовой шторой. Свет прорывается сквозь тюль и светит на игрушки, словно тщательно осматривает.
Ёлка возвышается посреди комнаты, вводя в это пропитанное алкоголем пространство непривычную возвышенность. Даже запах всего новогоднего волшебства не глушит годами пропитые стены. Странно, что на это никогда не обращают внимания гости. Я бы на их месте уже отравился с непривычки.
Я поднимаю золотой шар и вешаю на мохнатую ветку. Она немного прогибается, уже не выдерживает обычного веса стеклянной игрушки. Шарик пару раз прокручивается, пуская блики по комнате от жёлтого света дешманской лампочки в вычурной лампе с хрустальными висюльками, и замирает, словно вспомнил, где находится сейчас. Я отражаюсь в золотом зеркале. Пышные кудри, небесно-голубые глаза, ямочки на щечках. Ещё не выросший внешне, но уже достаточно повзрослевший внутри.
Мне уже 15 лет. И это мой последний год дома. Последний Новый год. Последнее фальшивое счастье и последний щелчок. Что я больше так не могу.
Мать влетает вихрем в комнату, взбаламучивая все пространство. Воздух густой, вязкий, не хочет подчиняться ей, вводить в себя ненужную фальшивость. Даже часы стали тикать тяжелее и медленнее.
Чёрное блестящее платье, уложенная копна черных волос, на которую ушло полбанки лака для волос, все прядочка к прядочке. Аккуратный макияж, симметричные стрелки, фальшивая улыбка на лице. Идеальный вид для примерной матери-истерички, часто распускающей на меня руки. Слава богу, хотя бы отца пока нету. Он совсем не лучше ее.
Я изображаю бурную деятельность по украшению елки и беру в руки сверкающую маленькую звездочку. Осматриваю её со всех сторон, ища недочеты, но ничего не нахожу. Они, конечно, есть, но хорошие стороны их затмевают, и она не слепит в глаза. Она единственная здесь. Правда идеальная. Такая маленькая вещичка, но содержит в себе больше искренности, чем некоторые люди. Аккуратно навешиваю её на ветку, стараясь не потревожить ненароком и не потерять ту красоту, вложенную в нее кем-то выше нас всех. Мать искоса смотрит за мной и моими движениями. Как только я случайно встречаюсь с ней взглядом, она мгновенно сквашивает мину, будто узрела не родного ребенка, а какую-то гниль. И с подтруниванием:
- Ты слишком хмурый. Лицо попроще сделай. Я не собираюсь с тобой позориться перед остальными.
Я поправляю звездочку на ветке холодными пальцами, чтобы точно не слетела и со спокойствием отвечаю:
- Наверно, для начала, сама на себя взгляни в зеркало и перестань.
Эта реплика была лишней, наверное.
Она резко дергается и взрывается на крик, больше похожий на поросячий визг:
- Закрыл свой рот, шмаль!..- на последующих матах я зажимаю уши руками. Только не сегодня, - ... Ещё одно слово, и ты после нового года отсюда вылетишь с вещами! Ты так меня уже достал!... - я глубоко выдыхаю, в попытке пропустить все мимо ушей. Сосредотачиваюсь на мысленной компоновке елочных шариков так, чтобы пустоты между веток не бросались в глаза.
До меня долетают последние фразы, - Все дети как дети, а ты чмо какое-то! Вечно тебя под маской кроешь, чтобы не показывать твою гнилую натуру! Я тебя так не воспитывала!
Любой звук, вышедший бы из меня сейчас, острыми осколками бы исполосовал горло. Но я хрипло выдавливаю, держа в руках другой, такой же золотистый шар:
- Да завались! Чтоб ты сдох, надоел уже мне.
Я замираю с золотой искрой в руке. Кое-где сохранившееся чувство собственного достоинства покидает меня с каждым её словом. Она накрыла меня матом и оскорблениями как одеялом: тепло и нежно. С искренней «материнской» любовью.
Тяжело ударила. И даже не жалеет. И никогда не будет жалеть.
Я ведь правда стараюсь, но все равно остаюсь плохим, бесполезным ребёнком. Для нее. И для семьи. Пальцы дрожат, я почти не вдыхаю воздух. И не надо. Все равно отравлюсь уже открытой алкашкой отца. Праздник еще не начался, а он уже пьет.
Я вешаю игрушку, но случайно по пути рукой зацепляю висящую ниже игрушку. Ту самую звездочку. Она летит вниз и разбивается на мелкие кусочки с характерным искрящим звоном. Мать на секунду замолкает. И снова разрывается, уже более рьяно и холодно.
- Ты это сейчас специально сделал, да!? - она орет с нечеловеческой злобой.
Вдох. Выдох. Все будет нормально. Все закончится… Просто молчи и не сопротивляйся. Ты молодец.
- Ты словно моя ошибка. Я тебя не делала таким, - проговаривает она с ледяным расчетом.
Я не сопротивляюсь ей. Сажусь на пол. Пальцы на ткани сжимаются крепче. Она не отпустит просто так.
Спустя десяток секунд она нарушает бездвижье и бьет ногой под дых. Я моментально сгибаюсь от боли в попытке вдохнуть. Через силу выходит хрипло и отрывисто.
Немного ждет, когда мне полегчает, и тыкает меня лицом прямо в осколки. Как неопытного котенка, который сильно провинился. Они впиваются мне около уголка губы и в бровь. Я шиплю от боли. Кровь капает на линолеум со звонкими шлепками. Она дергает меня за волосы, чтобы я поднял голову и взглянул на неё. Кровь тонкими струйками стекает по лицу, оседая на губах. Я облизываю их и во рту встает металлический привкус. Зрение нечеткое, плывущее, но сознание здравое. Чуть щурюсь, чтобы разглядеть её лицо. Губы у неё сжаты в тонкую ниточку, а глаза ничего не выражают. Пусто.
- Мам... Почему ты так со мной поступаешь?
Я провожу рукой по царапинам. Алая кровь размазывается по рукам и лицу. В глазах темнеет. Глубокие видимо.
- Заткнись. Я не хочу тебя видеть. Не хочу, чтобы у меня был такой сын.
Она только что вырезала внутренности наживую до жуткой пустоты в груди. Она растоптала меня, даже ни капли не жалея.
Она бросает меня на пол. Я не двигаюсь, словно конечности парализовало. Все органы сжались в спазме. Нет сил на простое движение рукой, чтобы отмахнуться от нее. Нет сил на слова. Я хочу орать на нее, сказать, как мне больно сейчас. Но я лежу на ковре, на боку, инстинктивно поджав ноги под себя, а кровь продолжает стекать по лицу. Я тихонько издаю стон.
Только теперь она наконец осознала, что сделала. Взгляд резко меняется, словно она правда что-то осознала, брови у нее встают домиком, а голос становится писклявым и притворно нежным. Но я думаю вряд ли до неё что-то дойдет.
Хочется убежать. Уйти как можно дальше от этой фальши. Но нельзя. Вдруг снова разозлится. Я уже достаточно огребся на сегодня.
- Прости меня, прости. Я не знаю, как это так выходит... Я ведь так сильно тебя люблю, сильно-сильно… Ты же знаешь, да?
Нет, мам. Не знаю. И никогда не чувствовал любви. И ты никогда искренне не жалела за свои поступки.
Она проводит холодной липкой рукой по моим кудрям. Мерзко. Хочется смыть с себя всю ее. Хочется содрать верхний слой плоти, если не удастся смыть. Всю ее. Ее отвратительные духи, приторно-сладкие, мутящие сознание и чувства. Они отравляющим облаком окутали нас двоих.
- Ну ты же знаешь, я не со зла… Я же просто пытаюсь тебя воспитать хорошим человеком.
Ах да, это же все меняет.
И снова извиняется. Одни и те же слова зациклило по кругу, словно заело граммофонную пластинку.
Я слышал это уже тысячи раз. Только в первый я плакал от ужаса и жался к ней сильнее, цеплялся, обвивая руками. Думал, что если я буду лучше себя вести, то все прекратится и меня будут любить.
Скорее бы ее поток извинений иссяк и я пошел в ванную. Обработать все это надо. Эта история про ее «любовь и воспитание» меня ни капли не лечит.
Интересно знать, под каким предлогом она в этот раз скроет всем видимые побои?
Я бы ухмыльнулся, но это еще больше бы распалило ее. Да и боль все еще пульсирует, но такого сильного спазма нет. Пелена перед глазами постепенно сходит, словно с меня сбрасывают штору.
Ей всего лишь то надо, чтобы я простил (хотя бы на словах), никому не проболтался (даже случайно) и поверил, что это все делается ради моего воспитания (а это вообще не обязательно, просто бонусом, ведь все равно ничего не изменится).
- Веришь мне? - она обнимает меня, гладя рукой по волосам. Мне интересно - выпачкала ли она свое платье в моей крови?
Меня окутывает такое спокойствие, такая сладкая тишина внутри. Хочется смеяться над ней и над моим изуродованным лицом. Хочется высказать все ей до каждой крошки. Улыбаться.
Щелчок. Звук донесся откуда-то из часов. Кто сломался?
Я резко встаю:
- Прекрати. Ты просто лжешь.
Ее лицо перекашивается.
- Я воспитываю тебя. А ты даже не пытаешься измениться!
Я лениво встряхиваю кудрями с улыбкой на лице.
- Заткнись. Какого черта ты так со мной разговариваешь?!
Я потягиваюсь, вскидываю голову с жуткой ухмылкой и провожу по волосам. Кровь остается на руках, но меня это не беспокоит.
- Ты ни разу не заслужила моего уважения, - из меня хлещет откровенный сарказм, поток которого теперь не остановить.
Она встает и ледяным взглядом пялится на меня. Я улыбаюсь, неестественно широко. Она упала в моих же глазах. Даже рост словно стал меньше, чем был.
Она дает звонкую пощечину. Тёмная прядь выбилась из её прически и упала на глаза. Я ничего не чувствую. Пусто. Улыбка не сползает с моего лица.
- Скажи мне снова, что я мерзкий ребенок! Ты ведь так жаждешь этого!
На ее ладони следы крови, она бесчувственно смотрит на меня. Пару секунд стоит в оцепенении, а после резко разворачивается и выходит из комнаты. Все та же идеальная мать. Только прядка все равно торчит.
Ничего в ней и не изменилось.
Я не оправлюсь. Улыбка теряется так же неожиданно, как появилась.
У меня нет сил смотреть в зеркало, но я пересиливаю себя и встаю напротив него.
Из порезов так и хлещет кровь, я зажимаю их ватным диском в попытке остановить. Лицо усталое и взрослое. Я так резко вырос. Я ведь не хотел...
Хочется закрыться внутри. Лишь бы ничего не чувствовать. Это все больше похоже на крик. Его никто не услышит.
Внутри все крутится вокруг одного вопроса.
Я поднимаю голову в потолок. На моем лице расползается ухмылка. Я уйду отсюда.
За дверью слышен пьяный смех отца.
Звякают бокалы.
Часы тикают.

Звездочка снова звенит.
...Звездочка?